Александр Носов
Сумбур вместо философии?
рецензия
Сумбур вместо философии?




Русская философия. Словарь. М. "Республика". 1995. 665 стр.

Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М. "Наука". 1995. 624 стр.

Характер потребных обывателю справок определяет эпоха. В те далекие 70-е, когда каждый уважающий себя гуманитарный (сторож, истопник) и около- гуманитарный (ст. н. с. АН СССР) интеллигент считал для себя обязательным иметь и читать "синего" Пастернака, "Поэтику ранневизантийской литературы" и пять томов "Философской энциклопедии", - в ту эпоху изданием справочным (то есть предназначенным для получения практических, полезных в домашнем или научном обиходе сведений) было расписание движения электропоездов с Казанского вокзала. Расписание же рейсов авиакомпании "Люфтганза" было, конечно же, не справочником (поскольку практических сведений не содержало), но поэтическим сборником: Канары, Сейшелы, Тенерифе, Куала-Лумпур - все это звучало как "озеро Чад" c "изысканным жирафом"; а сколько стоит туда добраться бизнес-классом, где удобнее пересаживаться - во Франкфурте или Цюрихе, - это уже "сатира и юмор".

"Философская энциклопедия" - особенно ее поистине культовый "пятый том" - также была не справочным изданием, а поэтической антологией, хотя, конечно, юным и уже не очень поклонникам Дерриды и Подороги невозможно объяснить, отчего так билось сердце при чтении, к примеру, таких строк: "Специфич. характер др.-рус. духовной культуры, выявлявший свое гл. содержание не в "логосе" абстрактной спекуляции, но в жизнестроит. этике "соборности" и в предметно-связанных формах художеств. творчества, дал идеалу С<офии> особую важность".

Не объяснишь ведь фанатам "Алисы", почему белые медведи о земную ось, зайцы траву и фонари желтые сквозь туман...

"Пятый том" с его статьями "София", "Спасение", "Чудо" сам был спасением: от "Что такое друзья народа...", от "Социально-политического и идейного единства", от "Социалистического соревнования"1... был чудом, которое "суть прорыв из сверхъестественного в естественное, из мира благодати в мир природы"; был "знаком", "знамением" - "содержат. возвещением, обращенным к человеку", возвещением о некоем идеальном мире, где днем читают Бердяева, вечером смотрят Феллини, а перед сном пьют двойной бурбон со льдом; о мире, населенном сказочными героями: В. С. Соловьевым, Е. Н. и С. Н. Трубецкими, П. А. Флоренским, С. Л. Франком, П. Я. Чаадаевым... Именно "Философская энциклопедия" стала тогда для подавляющего большинства единственной чувственно-доступной формой существования "русской философии": фиксируя наличие недоступной непосредственному восприятию реальности, издание не ставило себе целью описывать эту реальность в подробностях - так, проплывающие перед кинопутешественником виды Парижа и Лондона не сопровождались бегущей строкой с информацией о времени вылета туда из аэропорта "Шереметьево"

Однако мир, в 70-е лишь просвечивавший "сквозь грубую кору вещества", стал повседневной реальностью; информационный спрос вышел за рамки привычных "как проехать по Москве" от магазина "Ядран" до магазина "Лейпциг", и былые кинопутешественники заинтересовались APEX'ом, чартером, звездочками и числом солнечных дней на Кипре и в Коста-Браве. Разница между "русской философией" 70-х и "русской философией" середины 90-х примерно такая же, как между "Клубом кинопутешественников" и турагентством: Нотр-Дам в лучах заката потерял, конечно, некую долю очарования, переместившись из идеального мира телеэкрана в повседневную суету отпускных забот и сборов, что тем не менее не является убедительным аргументом против прогулок по набережной Сены.

Энциклопедическое издание исторического характера всегда находится в соответствии с уровнем и качеством наличных исторических знаний; это своего рода аудиторская проверка активов и пассивов. Однако в условиях кратковременного пока существования рынка аудиторских услуг фирм с устойчивой репутацией еще не возникло, и всевозможные балансовые отчеты не внушают безусловного доверия; к тому же "история русской философии" - предприятие хотя и сравнительно молодое, но имеющее крайне запутанные, многочисленные внешние и внутренние связи со всевозможными смежниками, дочерними фирмами и филиалами.

В отличие от, скажем, "истории русской литературы", в "истории русской философии" не было своего С. А. Венгерова с его материалами к словарю и знаменитой картотекой (философы вообще обладают выраженной идиосинкразией ко всяким "карточкам" и "библиографиям": так, попытавшийся повторить дело Венгерова в истории философии Н. Я. Колубовский даже не удостоился персональной статьи в "республиканском" словаре); не было у русских философов и беспристрастных биографов (за исключением собирателя "материалов к биографии В. С. Соловьева" С. М. Лукьянова, чей труд также оказался проигнорирован в пристатейной к "Соловьеву" библиографии в том же издании); существующие, хотя и весьма немногочисленные, жизнеописания философов обыкновенно строятся по известным канонам житийной литературы или ЖЗЛ; не было ни полных собраний, ни комментированных изданий, ни сборников "воспоминаний современников" и т. д. С такой основой затевать сколько-нибудь ответственное справочное издание (даже со скромным подзаголовком "Словарь" или "Малый энциклопедический словарь") - дело, требующее от участников в равной мере мужества, легкомыслия и молодецкой удали.

Первое, что сразу же обращает на себя внимание, - отсутствие в обоих изданиях не то что какой-либо концепции, но вообще какой-либо "общей идеи"; впрочем, издатели обоих словарей этого особенно и не скрывают: в словаре "республиканском" (далее - С1), очевидно в силу привычки "работать с письмами трудящихся", предлагается "писать в издательство о замеченных недостатках" (слава Богу, "трудящиеся" заняты делами более практическими - а то ведь пришлось бы "таскать - не перетаскать"); издатели словаря "научного" (далее - С2) хотя и пытаются подвести - nobless oblige! - "базис под оазис", толкуя про "аналитическую" и "эйдетическую" модели, однако в итоге чистосердечно признаются, что при формировании словника "руководствовались содержательной целесообразностью, нередко компромиссными решениями". Не будем, однако, бранить за это уважаемых коллег: чеховский профессор ведь не виноват в том, что не имел общей идеи, поскольку таковая в его времена вообще отсутствовала - точно так же, как нет сегодня "общей идеи" в "истории русской философии", которую, с одной стороны, при желании можно скукожить до одного В. С. Соловьева, с другой - растянуть до последнего газетного фельетониста. Посему дискутировать вокруг словника, как говорится, контрпродуктивно: коль принято числить по "философскому ведомству" Гоголя и Достоевского, то пусть будут, раз это надо для национальной гордости; но оттого, что в С1 присутствуют Тютчев и Фет, он, конечно, не стал лучше, чем С2, в коем данные персоналии отсутствуют: в любом случае вряд ли отыщется чудак, пожелающий навести справки (о двух последних) именно в философском словаре. Но вот появление в С1 А. И. Цветаевой при серьезном отношении к делу создает опасный прецедент: если для попадания в пантеон "русских философов" достаточно послушать лекции по философии и переписываться с философами, то придется включать в словник десятки очаровательных особ, успевших за время пребывания на Высших женских курсах не раз обменяться письмами и даже пройтись под руку со своими преподавателями по философии; что же касается мыслей об "относительности любого знания перед лицом бесконечности", то, как справедливо было замечено, "женщина тоже человек".

К сожалению, курьезы избыточности не в состоянии компенсировать отсутствия статей о тех, о ком следует и очень хочется получить сведения исключительно из словарей по истории русской философии, например: Александр Владиславович Кубицкий - философ неокантианской ориентации, до 1911 года - приват-доцент Московского университета по кафедре философии, затем - преподаватель Университета имени А. Л. Шанявского, в 30-е годы впервые выполнивший полный перевод "Метафизики" Аристотеля; Борис Александрович Фохт, также неокантианец, профессор (!) Московского университета; Николай Васильевич Самсонов, доцент Московского университета (об их существовании можно узнать лишь из именного указателя, составленного А. В. Лавровым к мемуарной трилогии А. Белого; философы определенно не любят еще и указатели2). Поскольку все они, очевидно, удовлетворяют критерию "философия", их отсутствие в обоих изданиях можно объяснить либо несоответствием их критерию "русскости", либо слабой заинтересованностью составителей в собственно истории русской философии.

Но и за это не станем слишком бранить: действительно, академическая философия, к тому же еще и неокантианская, - материя скучная, неоригинальная и совершенно несамобытная. Стоит ли в ней копаться, когда есть в истории русской философии в высшей степени оригинальные и национальные мыслители - такие, например, как (С1):

ЛЕНИН (наст. фам. Ульянов) Владимир Ильич, чей вклад в философию состоит в том, что он в послеоктябрьский период выдвинул идею "симфонии", стремился "найти... некоторую среднюю, синтетическую позицию", а в работе "О значении воинствующего материализма" "набросал программу деятельности философов-марксистов", состоящую в "союзе с некоммунистами, с учеными-естествоиспытателями..." - и скромная дата в скобочках: 1922.

Нет уж, товарищи: тот, кто (не под вашим ли бдительным надзором?) все эти работы по десятку раз конспектировал, ввек не забудет ни про "поповщину", ни про "диктатуру пролетариата", которая "красной нитью проходит"! И куда же это все у вас подевалось? Да за такого ЛЕНИНА (наст. фам. Ульянов) лететь бы нам всем из аудитории (при удачном раскладе, конечно) прямехонько в ряды, да с соответствующей сопроводиловкой замполиту, чтоб разъяснил поубедительнее, что такое правый уклон и как с ним боролись. Исправим попутно и одну фактическую неточность: "резко критическая оценка" Л. по отношению к религиозным мыслителям "достигает своего апогея" не в "острой публицистике", но в соответствующем распоряжении об их высылке за границу в том же самом 1922 году; во всяком случае, распоряжение прозвучало куда как убедительнее для оппонентов, нежели ленинская статья.

СТАЛИН (наст. фам. Джугашвили) Иосиф Виссарионович, "создатель особой, расходящейся с ортодоксальным марксизмом и ленинизмом концепции, к-рая позже получила название сталинизма"; что это за концепция, автор соответствующей статьи определить не берется, поскольку "в науке сталинизм еще не получил адекватной оценки" и "до сих пор остается по преимуществу объектом политико-идеологических спекуляций". Ну какая еще надобна наука для адекватной оценки? Нет, практические люди писали в С1: пусть оно и неэстетично, зато надежно и, главное, не подведет ни в какой ситуации: оценки нет, спекулянты поименно не названы. "Вы, гражданин, что имели в виду?" - "То-то и то-то; а вы что подумали?" Авторам С2 придется куда как сложнее: здесь имеется статья "Подавление философии в СССР", из которой безо всякой науки все становится ясно, понятно и адекватно.

К сожалению, идеологической обработке в "духе времени" (который каждый автор, разумеется, чувствует по-своему) подверглись в обоих словарях многие персонажи: так, о "христианском социализме" С. Н. Булгакова упоминается вскользь; нет никаких упоминаний о поэтизации политического террора организаторами "Христианского Братства Борьбы" В. П. Свенцицким и В. Ф. Эрном, а поскольку и о самом "Братстве" нет статьи (в обоих изданиях), то и выходит, что никакого "бомбизма" в истории русской религиозной философии нет вовсе. Оно бы хорошо, если б так и было...

Впрочем, хуже другое: составителям обоих словарей не удалось выдержать основной принцип любого справочного издания - предоставить пользователю пусть и неполный, но зато заранее определенный и, главное, единообразный, унифицированный набор информации. В этом, собственно, и заключается работа членов редколлегии, рискнувших взяться за издание словарей, коих в С1 значится четверо, а в С2 - даже шестеро. Пользователь вправе знать, какой, пусть минимальный, набор сведений он непременно может получить из данного справочного издания, - только в таком случае оно будет работать в объявленном качестве, в противном же оно превращается в беспорядочный набор более или менее удачных, коротких и не очень, монографий различных авторов. Особенно это относится к творческим биографиям, в которых нередко существует целый ряд фактографических точек, как-то: время, место и тема магистерской и докторской диссертаций; служба и должность в том или ином учебном заведении; заграничные научные командировки и т. д. Без этого обязательного набора сведений мы получим, продолжая уже употребленное сравнение, некое расписание, в котором для одних поездов указывается время отправления, для других - время в пути, для третьих - цена билета, для четвертых - тип вагона. Автору статьи "С. Н. Булгаков" (С2), может быть, без интереса, что его герой преподавал в Московском университете и Коммерческом институте; однако, поскольку в большинстве статей подобная информация присутствует, из вроде бы безобидного пропуска законно делается вывод, что в университете Булгаков лекций не читал и в 1911 году в отставку не подавал (об отставке, кстати, не сообщает и аналогичная статья в С1). В итоге два словаря есть, а внятной биографии С. Н. Булгакова - нет. Между тем биография С. Н. Булгакова никакой загадки не составляет, она неоднократно излагалась во вполне доступных изданиях и наверняка хорошо известна членам редколлегии. Что же говорить о философах, чья творческая биография требует дополнительных разысканий?

Придется признать некий парадокс: несмотря на значительное, сравнительно с "Философской энциклопедией", расширение словника и сообщаемых сведений, нынешние издания в определенном смысле шаг назад от "пятого тома". Дело в том, что "Энциклопедия", несмотря на всю свою высокую поэзию, все же сообщала то, что было известно исторической науке того времени; между тем за минувшие шесть-семь лет в научный и общекультурный обиход введен обширнейший пласт самых разнообразных материалов, относящихся к истории русской философии, и мы имеем полное право требовать, чтобы они были хоть как-то учтены авторами статей - в тексте ли, в пристатейной ли библиографии. Однако (главным образом это относится к С1) этого не произошло. Создается впечатление, что за все эти годы не вышло ни одного тома альманаха "Минувшее" (библиография к статье "Вехи" в С1 не содержит упоминания материалов, опубликованных в вып. 11), ни журнала "Начала" (в статье "Евразийство", С1, нет сведений о специальном номере, 1992, № 4); не печатались материалы по истории русской философии и в журнале "Новый мир" (в статье "Гершензон", в обоих словарях, не упоминается принципиальная переписка с В. В. Розановым; между тем в С1 "Переписке из двух углов" посвящена отдельная статья - за что же так Василия Васильевича?)3. Нежелание авторов копаться во всякого рода "материалах к биографии" и эпистоляриях приводит их к неточностям и ошибкам, которых вполне можно было бы избежать при минимальной заинтересованности тем, что происходит за пределами "Вопросов философии" и "Ученых записок Московского университета": так, в 70-е годы действительно мало что было опубликовано о В. Ф. Эрне, а фраза о его "шовинистической позиции" во время русско-германской войны находила свои идеологические объяснения. Ныне же, когда опубликованы его университетские документы ("Начала", 1993, № 3), не годится производить его в профессоры4 (С1 и С2, один автор) и умалчивать о его научной командировке и жизни в Италии (откуда и возникли его диссертационные работы о Розмини и Джоберти), о завязавшейся там же дружбе с В. И. Ивановым и, толкуя о развитии идей Эрна в творчестве М. Фуко и (прости, Господи) Ж. Дерриды, так и не упомянуть громовой статьи "От Канта к Круппу". В 70-е годы для биографии Е. Н. Трубецкого достаточно было неточной справки: "преподавал в Москве (с 1905)"; но сегодня не только недопустимо повторять эту неточную дату (С2) и недостаточно ее только уточнить (в С1 верно: 1906), но и следовало бы указать дату отставки (1911) и не делать из князя ренегата, якобы преподававшего до 1917 года, после того как его коллеги покинули университет по принципиальному поводу. Заметим попутно, что имущественное право Российской империи не предполагало наследование кафедр, и Е. Н. Трубецкой занял кафедру энциклопедии права и истории философии права5, на коей его брат, С. Н. Трубецкой, никогда не числился (все - С2).

Не будем больше утомлять читателя скрупулезным перечнем тех ошибок и неточностей, недопустимых умолчаний и невозможных в реальности фактов, библиографических казусов6, которые - по авторской безответственности, редакционному благодушию или корректорской рассеянности - то и дело встречаются на страницах обоих словарей. И все же сравнение следует заключить в пользу С2 - как труда более продуманного, более соответствующего задаче справочного издания, не в последнюю очередь благодаря более компактному, если можно так выразиться, пониманию истории русской философии: составители не пытались расширять словник за счет сомнительных (с точки зрения соответствия предмету) персоналий и понятий, зато не пожалели места для статей, действительно касающихся особых (самобытных, если будет угодно) форм русской философии. Такие работы, как "Библиотека Религиозно-философская" (пристатейная библиография включает полный - 39 выпусков - список изданий "Библиотеки"), "Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге - Петрограде (1907 - 1917)", "Религиозно-философское общество памяти Владимира Соловьева в Москве", "Журналы философские в России", и немало иных-прочих являют собой пример того, как может выглядеть энциклопедический словарь русской философии при профессиональном и ответственном отношении к поставленной задаче. Составители С1, очевидно стремясь представить богатство русской философии, явно перегрузили словник, введя в него, к примеру, "основные работы" по русской философии: помимо того, что набор попавших в словарь работ имеет довольно-таки случайный характер (так, из работ В. С. Соловьева есть "Кризис западной философии" и "Оправдание добра", но нет "Критики отвлеченных начал"), пересказ философских сочинений "своими словами" вряд ли является необходимой составляющей справочного издания; наличие статьи "Оптина пустынь" особой ценности словарю не придает, зато делает наглядным отсутствие "Зосимовой пустыни", сыгравшей роль аналога Оптиной для русской философии начала ХХ века, и т. д.

В заключение помечтаем. Вот если бы издатели, редакторы и авторы обоих словарей проявили на деле столь свойственную русской философии соборность, распределили бы статьи наиболее адекватным образом, после чего без особого спеха подготовили бы новое издание, в котором учли бы все то, что за последние годы было все-таки в истории русской философии сделано, и сделано неплохо, - тогда, может быть, появился бы на свет "Большой" или "Малый", но действительно "энциклопедический" словарь "Русская философия". И тогда зазвучала бы симфония.

 
Яндекс.Метрика