Олег Чухонцев
ЗАКРЫТИЕ СЕЗОНА
стихи

ОЛЕГ ЧУХОНЦЕВ


*


ЗАКРЫТИЕ СЕЗОНА



Descriptio



В третью ночь полнолуния задул из степи муссон,

курортный сезон окончен, и шелест приморских листьев,

выжженных за лето до фольги, напоминает звон,

не знаешь, благовест за окном или высвист рецидивистов.


Впрочем, духом нищбя, грош ли прятать последний: с пустым чулком

и спать спокойней, чем на купонах, Таврия там, Таврида -

дальше, чем Гзак с Кончаком, туманность с Кучмой и Кравчуком.

Очнешься - в складках бегущих штор птица ли, пиэрида...


Утро как утро, словом, и даже с видом на море, кроме того,

что вид обезлюдевший человечней. Вздумаешь прогуляться -

о, ничего и сказать не скажешь, только и скажешь: о! -

глаза привычно подняв горе с видением Чертова Пальца -


там, над Северным перевалом. Бедный Восточный Крым:

ларьки открыты еще, но редки, на пляже два-три варяга.

Катер с рыбой пришвартовался, жовто-блакитный дым

по водам стелется за кормой в сторону Кара-Дага.


Надо б и нам черноморской килькой свой осквернить язык,

мадеры выпить на берегу, скинувшись с первым встречным,

или с татарином здешним, полою обмахивающим шашлык,

знакомые косточки перемыть и помолчать о вечном.


Изоргина, говорят, жива, а уж Альберта нет

(так и запишем в уме в тетрадь, без говорят, пожалуй,

александрийским стихом), однако страшный был сердцеед

этот Альберт, халцедоны резал, как сеттер шнырял поджарый.


И Рюрика нет. Морячок джинсовый, помнишь, как он ходил,

голову вскидывая от тика и с новой всегда девицей,

еще и море штормит, и солнце дерет как терка, а старожил

уже выводит своих мочалок, а ноги - ну застрелиться!


А киселевскую кодлу помнишь? их диссидентский форс?

Идешь, бывало, цветущим парком, щурясь как после спячки,

что-то порхающее чирикает, пряное лезет в нос,

и вдруг - гроб с музыкой - Киселев в своей инвалидной тачке,


битком набитой незнамо кем, по набережной гремит

вниз от спасательной станции и без тормозов как будто

и без выхлопной трубы, это точно - значит, сезон открыт,

и он улетает в весенний космос и гаснет как гроздь салюта.


...Пусто, как пусто в конце сезона, но столько вокруг теней

и так небесный этот пейзаж отчетливо застит зримый,

не удивлюсь, если в Мертвой бухте зеленого зеленей

вода взбурлит и скала всплывет невидимой субмариной.


И судорога пробежит по холмам, и в камне очнется тот,

жерло вулкана сравнивший с храмом, визионер и стоик.

Что он увидит с Кучум-Енишара: этот ковчег пустот,

прибитый к берегу Дом Поэта, террасу и врытый столик?


В Доме Поэта поэта нет, ясно как день: замок

на внешней двери, но есть калитка с тыла, в тени айланта

чайник над самоваром парится, булькает кипяток,

а если покрепче, то лучше не здесь, для этого есть веранда.


Осень все-таки, да и хлопотно, сразу же стынет чай,

зато вино холодит и греет разом. Смотритель дома

любит поговорить с гостями, жена его невзначай

роняет, вам не подлить, смущаясь нечаянности приема.


Он теософ и, конечно, мистик как бы по должности, ну а ей

квадратных хлопцев водить по дому, грудь заколовши брошью,

это ли жизнь! Но какое дело до питерских москалей

качкам заезжим и незалежным этрускам из Запорожья.


Раньше ведь как: порубают, скажем, в Горловке уголек,

и если породой не завалило, в Крым поезжай путевкой,

здесь и культура, не все ж коптиться весь профсоюзный срок,

к солнцу и девушкам поворачиваясь блекнущей татуировкой.


Ныне шахтер, как письменник, редок, нынче другой народ,

по части экономической больше или же уголовной,

едут проветриться или скрыться, Львиная бухта, грот -

это все их свободная зона или режим условный.


И я не люблю засиженных мест в смысле громких имен

или высоколобых задниц, - их обожают снобы, -

любое место, по мне, достойно, чьим небом ты окормлен,

но этот залив с потухшим вулканом я все-таки чту особо.


Здесь вот, - дрок еще цвел, - впервые я обнял тебя, и дрожь

как искра прожгла, а была ты в шали, и помнишь, мы услыхали,

как кто-то крался, ломая хворост, - ты съежилась вся - и еж

из чащи выполз, а ты осталась в руках моих, в желтой шали...


Здесь и наш брат, где ни плюнешь - каждый не планерист, так врун,

а все туда же - парят в химерах, по-своему, но похоже:

вон Саша с Мишей соображают, Рейн молчит как валун,

на нос кепарь натянув, у моря соображает тоже.


А тех, кого нет и в помине, тех мы помянем своим вином,

свиток отплывших, увы, так длинен, что не окинешь зараз,

он тянется, пенясь и размываясь, туда, за мыс Меганом,

откуда за нами уже вернется обещанный черный парус.


Многое видно с этой веранды. Меж тем на бесчинный сбор

с массива скал пресловутый профиль косит неподъемным взглядом,

и все замолкают внезапно... Кеклик стоит в седловине гор

не двигаясь. И тишина стоит как главное что-то рядом.


Послеполуденное равновесье. Деятельный столбняк.

У Дома творчества бродят козы, на кортах стучит элита,

альфа-ромеро летит по парку, распугивая собак,

белая с темными стеклами: знак начальника и бандита.


Надо, наверно, долго молчать, чтобы заговорить

не словами, а дикими звуками, вскриками смысла,

хрустом выгоревшей полыни или травы по имени сныть,

в поленницу сложенными лежаками, когда первая мгла зависла.


Подзадержавшись за five o'clock'ом, солнце за Легинер

уходит к Старому Крыму по старой легионерской дороге.

Надо и нам спуститься на землю, придерживаясь за размер

как за перила, каждой стопой чувствуя ватные ноги.


Луч пробивает брешь в облаках над Сюрю-Кая,

и взбитый воздух исполосован вроде наполеона -

не императора я имею в виду, а торт, - бледно-розовые края

ползут аргиллитами к мыльному брюху, простите за рифму, Хамелеона.


Необыкновенное время суток. Океанический марш-бросок

волн ионийских, я слышу их, слышу гекзаметрическое анданте.

Вон из воды Поженян выходит, и с усов его на песок

капли Понта падают. Он стоит как осколок выбитого десанта.


Кто тут мертвый, а кто живой? перед кеми держать ответ?

Смотришь в сумерки и не видишь, свои ли, чужие лица:

и этот берег, и дом с верандой - плацдарм, которого нет,

и запах молодости и йода - все уже заграница.


Хрен разберешь, шо це за краина, что это за страна.

Вечер темнее, чем ночь, и в парке хоть глаз коли вечерами.

Над электрическим ожерельем Орджоникидзе луна

встает из моря, гребя дорожкой, как где-то на Мичигане.


Все здесь смешалось, греки и скифы, восток и запад - дуга

меркнет по горизонту и скоро море сольется с сушей,

ночь развернет проекцию мира, ближние берега

в дальние вдвинутся, размыкая время. Постой, послушай.


О чем жалеть? ни этого моря не удержать в горсти,

ни века отмеренного, по капле струящегося сквозь пальцы.

И вообще, если хочешь что-то поймать, сперва отпусти,

в Китае говаривают - наверно, поэты везде китайцы.


Так что какие тут счеты, если нет и на мне лица,

и я слепотой своей заслоняюсь ввиду тотальной уценки,

как тот Помазанник Божий, который так и не смог до конца

марксова Щедрина дочитать, потому что поставили к стенке.


Впору и нам от своих мокрушников в черный уйти затвор.

С полночи в заполночь дионисийская бродит как хмель стихия.

Какая разница, кто гуляет, не рэкетир, так вор.

А здесь как обморок тишина. Безмолвие. Исихия.


Все наше смертное - бред и морок, если б не этот мост,

мерцающий запредельным светом, где под стрелой повисли

водные знаки, жвачные знаки, полный зверинец звезд,

пестующий и несущий нас на мысленном коромысле.


Где наша участь? В руке Держащей. Долго ли озвездить

лоб в тамарисках этих свисающих, ежели зренье слабо.

А что пора уезжать, я знаю, тем более уходить.

Жалко, конечно, и все такое, но при своих хотя бы.


Только и дела монетку бросить, желание загадать,

а уж куда приведет, неважно, в свой ли казенный номер

или в знакомый один, где те же тумбочка и кровать,

где шаль на лампе и бездна рядом милых вещиц в укроме.


Что остается? Махнуть рукою лету весло вонзить

и вытянув с наслаждением ноги что еще? хорошо бы

тихо отчалить из сих пределов и приостановить

свое членство в этой действительности и чтобы


если не лермонтовский дуб то хотя бы клен

есенинский а если не клен то хотя бы тополь

жесткий такой на бомжа похожий сипел сквозь сон

о чем-нибудь уму непостижном фольгою хлопал


и чтобы подруга твоя лежала рядом с тобой

а за окном дуропляс какой-то свистел без цели

и картаво море ворочало галькой береговой

намывая в подкорку сагу о Коктебеле





 
Яндекс.Метрика