Анна Баркова
СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА
Публикация и предисловие Л. Н. Таганова
стихи
Анна Баркова

СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА

Публикация и предисловие Л. Н. Таганова

В этом году Анне Александровне Барковой исполнилось бы сто лет (родилась 16 июля 1901 года, умерла 29 апреля 1976 года).
К настоящему времени довольно отчетливо определилась ее литературная репутация, связанная с тюремно-каторжными превратностями минувшего века. Более тридцати лет жизни под гулаговским знаком: три «лагерных» путешествия (Карлаг, 1935 — 1939; Воркута — Абезь, 1947 — 1956; Озерлаг, 1957 — 1965), административный надзор в Таганроге, в Ростове Великом, Калуге в редкие паузы между отсидками и т. д.
Гулаговская одиссея А. Барковой потрясает, но истинный смысл ее жизни открывается лишь тогда, когда начинаешь понимать экзистенциальную сущность этой судьбы, выстраданный поэтом выбор своего пути.

Хоть в метелях душа разметалась,
Все отпето в мертвом снегу,
Хоть и мало святынь осталось —
Я последние берегу.

Может быть, через пять поколений,
Через грозный разлив времен
Мир отметит эпоху смятений
И моим средь других имен.

...Жизнь и творчество Барковой — это своего рода испытание предела независимости личности в условиях кровожадного двадцатого столетия. Испытание начинается с самого рожденья. Баркова родилась в фабричном, черном от дыма Иваново-Вознесенске, в семье швейцара гимназии, где до нее в раннем возрасте умерло четверо детей. Анна, пятая, единственная выжила, но платой за это стало чувство изначального ужаса бытия. Затем — «инфернальная» юность: погружение в мир Достоевского, Ницше, Эдгара По; записи в дневнике от лица «внука подпольного человека». «С восьми лет, — напишет Баркова, вспоминая начало жизни, — одна мечта о величии, славе, власти через духовное творчество».
Казалось бы, в первые годы революции одиночество кончается. В 1922 году увидела свет поэтическая книга Барковой «Женщина» с восторженным предисловием А. В. Луначарского. Ее стихи положительно оценены Блоком и Брюсовым. Кто-то из советских критиков назовет Баркову Жанной д’Арк русской поэзии. Но мало кто тогда понял, что «Женщина» была предвестием такого страшного одиночества, по сравнению с которым все ее прежние «подпольные» настроения окажутся всего лишь романтической грезой сумрачной молодой души.
Бронхиальная астма, хронически мучившая Баркову в лагерные годы, может быть возведена в степень метафоры: пишет, задыхаясь, пишет, кажется, в том безвоздушном пространстве, в котором не могут творить поэты. В ее творчестве мы не найдем грациозной игры с читателем, словесно-образного изыска, таинственного мерцания поэзии серебряного века. Вместо этого — «раскаленный уголь», «сухие слезы», «улыбка дикого смущенья».
Творчество Барковой не только притягивает, но и отталкивает. Его трудно вписать в некий определенный литературный ряд. Баркова слишком «груба» для традиционной женской поэзии и чересчур серьезна для постмодерна. Не отсюда ли и новый круг одиночества, в котором оказалось ныне ее творчество? Вроде бы все нормально: вышло несколько поэтических сборников Барковой, печатаются исследования о жизни и творчестве поэтессы. Но по-прежнему не снята вопрошающая интонация по отношению к ее литературному наследию, заключенная в следующем горьком четверостишии поэтессы:



Вы, наверно, меня не слыхали.
Или, может быть, не расслышали.
Говорю на коротком дыханье,
Полузадушенная, осипшая.

В то время, когда писались эти строки (1972 год), «расслышать» Баркову было трудно. Но что сейчас мешает понять ее? Словно, «полузадушенная, осипшая», она и сегодня говорит «с кем-то дальним». Расслышат ли Баркову в наступившем столетии? Кто знает. Но давайте по крайней мере внимательно вчитываться в наследие одного из самых независимых писателей двадцатого века.



* * *

Ты никогда меня не спросишь,

Любимый недруг, ни о чем,

Улыбки быстрой мне не бросишь,

Не дрогнешь бровью и плечом.

Но будет память встречи каждой

Тебя печалями томить,

И вот захочешь ты однажды

Свою судьбу переломить.

И в буйстве страстного раскола,

И в недозволенной борьбе

Поймешь, о чем забытый голос

Шептал порывисто тебе.

И вспомнишь ты мой нежный ропот

И беспощадный свой запрет,

Не зарастут к былому тропы

Травою пережитых лет.

Немилосердная кручина

Приникнет к твоему плечу,

Но из ревнующей пучины

Уж я к тебе не прилечу.

Не прилечу я, но воспряну

В ответ на поздний твой призыв

И озарю тебя багряным

Далеким пламенем грозы.

1927



* * *

Накричали мы все немало

Восхвалений борьбе и труду.

Слишком долго пламя пылало,

Не глотнуть ли немножко льду?

Не достигнули сами цели

И мешаем дойти другим.

Всё горели. И вот — сгорели,

Превратились в пепел и дым.

Безрассудно любя свободу,

Воспитали мы рабский род,

Наготовили хлеба и меду

Для грядущих умных господ.

Народится новая каста,

Беспощадная, словно рок.

Запоздалая трезвость, здравствуй,

Мы простерты у вражеских ног.

11 мая 1931



 

* * *

1


Не гони меня, не гони.

Коротки наши зимние дни.

Отпылала и нас обожгла

Наша белая вешняя мгла.

Не хочу, чтобы кто-то из нас

Охладел, и замолк, и угас.

Чтобы кто-то из нас погасил

Эту вспышку надломленных сил

И последнюю страсть в краю,

Где я горько смеюсь и пою

О любви своей и о том,

Что мы прошлое не вернем.


2


Я искала тебя во сне,

Но пути преграждали мне

То забор глухой, то овраг,

И я вспять обращала шаг.

И услышала голоса:

— Уведут в четыре часа.

Я блуждала в тоскливом бреду:

— Я умру, если не найду!

Если вместе нельзя нам быть,

То мне незачем больше жить!

Ты нужнее, чем воздух и свет,

Без тебя мне и воздуха нет!

И в скитаньях страшного сна

Я теряюсь, больна и одна.

1954



* * *

Серый тротуар. Серая пыль.

Как серый тротуар, облака.

В руку надо бы взять костыль,

Потому что усталость тяжка.

Залегла гробовая доска в груди,

Сквозь нее дышать я должна.

А все дыши, через силу иди,

Как всегда, как всегда одна.

21 апреля 1971



* * *

Ты напрасно тратишь нервы,

Не наладишь струнный строй,

Скука, скука — друг твой первый,

А молчанье — друг второй.

А друзья, что рядом были,

Каждый в свой пустился путь,

Все они давно уплыли,

И тебе их не вернуть.

Хоть ты их в тетради втиснула,

Хоть они тебе нужны,

Но они в дела записаны

И в архивах сожжены.

И последний, и невольный

Подневольной песни крик

Береги с великой болью,

Береги и в смертный миг.

Ты склоняешься к закату,

Ты уйдешь в ночную тьму,

Песни скованной, распятой

Не пожертвуй никому.

1972



* * *

Костер в ночи безбрежной,

Где больше нет дорог,

Зажгли рукой небрежной

Случайность или рок.

В нем сладость, мука, горечь,

И в колдовском чаду,

С годами тяжко споря,

На зов его иду.

3 июля 1973



* * *

И в близости сердца так одиноки,

Как без живых космическая ночь.

Из отдаленных вышли мы истоков,

На миг слились — и прочь, и снова прочь.

И каждый там пройдет, в своем просторе,

В пустом, где умирают все лучи.

Мы вновь сольемся в равнодушном море,

Где нас не разлучить, не разлучить.

8 июля 1973



* * *

Да, я смешна, невзрачна,

Нелепы жест и речь,

Но сердце жаждет мрачно

Обжечься и зажечь.

1973


 

Эмигранты

Эмигранты внутренние, внешние,

Все мы эмигранты навсегда.

Чем бы мы порой себя ни тешили,

Гаснет дружба и растет вражда.

Эмигранты внутренние, внешние,

Не зовут нас и не ждут нигде —

Лишь в одном отечестве нездешнем,

На незародившейся звезде.

1974



Заклятие


Я в глаза твои загляну,

Я тебя навсегда закляну.

Ты не сможешь меня забыть

И тоску обо мне избыть.

Я с туманом — в окно — в твой дом

И в тумане истаю седом.

Ты пройдешь по знакомым местам

И услышишь мой голос там.

В переулках темных, глухих

Ты услышишь вот эти стихи.

И увидишь: я жду на углу

И рассеюсь в вечернюю мглу.

Я тебя навсегда закляну.

Я в твоем, ты в моем плену.

1974



* * *

Я сама, наверно, кому-то приснилась,

И кто-то, наверно, проснется сейчас.

Оттого на душе больная унылость...

Кто проснется? Кто встретит рассветный час?

Кто припомнит сон тяжелый и смутный

И спросит: а сон этот был ли сном?

Кто проснется в комнате неприютной,

Словно в тумане холодном речном?

8 октября 1975






 
Яндекс.Метрика