Ирина Василькова
Акустика дальнего шторма
стихи
Василькова Ирина Васильевна родилась в Люберцах. Выпускница Литературного института им А. М. Горького. Преподаватель литературы в московской Пироговской школе. Выпустила три сборника лирики. Постоянный автор “Нового мира”.

Ирина Василькова

Акустика дальнего шторма




*       *

*

Не твоя ли душа, птичкой кирпичногрудой

из травы посвистывая, дразнит лукавым оком?

Тяжелеет август, соседи гремят посудой,

с кухонь дачных тянет горячим яблочным соком.


Я плохой садовник, мама, — дичают твои аллеи,

ветви путаются — загустенье и запустенье.

Эту срезать и ту пора бы, да нет — жалею

корявую, полумертвую — вдруг растенье


весной очнется, свирепым нальется медом,

набрякнет цветами, ягодами, нагонит сладость,

оплетется пчел ликующим хороводом,

а мне — и радость.


Твоей бы решимости, мама, — секатор на изготовку,

вырезать лишнее — все на золу сгодится!

Но всех приголублю — дохлый укроп, морковку,

а сад в упадке — даже яблоко не родится.


Не смотри так пристально, кирпичногрудая птица, —

крестиком на воротах свою оставляю метку,

чтобы Тот, Кому садом земным придется распорядиться,

пожалел меня, как жалеют сухую ветку.

 

*       *

*

1

В разветвленном пространстве живучек, хвощей, плющей

не таким линейным видится ход вещей —

эликсиром жизни, бьющим из глубины,

их воздушные плети, ползучие корни полным-полны.


Отгулял мороз, опалив ветки сухим огнем, —

выжег розовые кусты, прихватил яблони, но и в нем

не нашлось управы на мелкий и цепкий сброд —

свищет шквал живой сквозь запущенный огород.


Сорнячок никчемный, ничейный, сам себе голова —

голубым накрапом тронутая трава,

примитив, наив, простодушный пустой глазок —

но насосы стеблей качают подземный сок,


но канатные мышцы вьются, напряжены, —

в них гудит и бесится жадный угар весны.

Никакого профиту с цепкости этих жил —

ни стручка, ни яблочка — один только чистый пыл,


закругленная длительность, чудный круговорот,

где на месте время стоит, не сбавляя ход,

и цветочные стрелки выбрасывает на ходу…

 

2

Помнишь дурочку Герду в таком волшебном саду?

Там вовне, за оградой, — сырость, старость, зима,

а внутри — веселая флора, зеленая кутерьма.

Нет, бежит на север, спасать дружка от холодных чар!

Я же — вектор обратный, ибо мир так фатально стар,

что слукавит запросто, любезно укажет путь,

но не даст никому, никого, никуда вернуть…

Пусть холодная плоть его тянет последний срок —

расступись у ног, изумрудной крови поток,

подхватите меня — барвинок, вьюнок, бобы,

я приму ваш вызов, свирепый азарт борьбы

нежных тел со временем, страстную наготу

и в суглинки оврагов ползучей травой врасту.

 

*       *

*

Нырну, утону — и никаких оваций! —

пробью поверхностное натяжение, уйду под воду

и в иных измерениях буду запросто обживаться,

по-свойски подмигивая любопытствующему народу.


Верткие рыбы, желтые, как синицы,

обступят меня, лупоглазые, — о’кей, ребятки!

Глупые осьминоги скосят любезные лица

ко мне — мерси, соседи, но я в порядке!


Я в полном порядке — меня не достанет буря,

я сольюсь с придонным песком и сосущим илом, 

я найду себя в новой плоти и в новой шкуре —

не в том обличье унылом,


в котором столько лет провела у моря,

честно заслуженных радостей ожидая, —

и уже не жду, а в новом лучусь просторе,

змея подводная — новая, гибкая, молодая.



*       *

*

Татьяне Бек

Этот нордический твой прищур,

злой и прямой, как удар поддых,

не соблазняет небесных дур,

резвых цесарочек молодых.


Но зазвучишь как эсхилов хор —

странница с выпрямленной спиной —

ты для природных своих сестер,

честно приперченных сединой.


Кудри и копья — стальной отлив,

возраст свободы, лихая смесь.

Из-под спартанских твоих олив

ужас могучий гремит, как жесть.


Шквалом озоновым вздернут пух —

морок словесный, узор пустой, —

и, замирая, ликую вслух

над шлемоблещущей красотой.

 

Феодосия

Черные водоросли распластываются по дну,

напряженно ловя акустику дальнего шторма.

Барражирует ласточка, брюхом брея волну,

на морскую прогулку решившись в поисках корма.


Над вскипающей памятью туча встает стеной,

обломки кораблекрушения за спиной,

не взлетай, подруга, останься, побудь со мной —

эти медные пряди

заслоняют вспухающий горизонт.

Наливается бурей великий Понт,

ветер ломает хлипкий парижский зонт

и слоится в листах тетради.


Мураши песка, несомого воздухом, бегут по ногам.

Смылись пляжники, дельфины ушли к другим берегам,

даже чаячий истончился гам —

и лишь мы с тобою,

с жизнью, висящей на волоске,

с недоправленной рукописью в рюкзаке,

увязая в береговом песке,

рвем вдоль прибоя.


А над скопищем мифов, рифов, 

устричных банок, колючих звезд

однозначным подарком, исчерпывающим ответом

вдруг встает из воды тройной семицветный мост

и в сетчатку бьет сумасшедшим спектральным светом.

 

*       *

*

Новорусский глянец чужих надгробий

и гламурных роз смоляные пятна…

Из пространства призраков и подобий

мне тебя уже не вернуть обратно.


Не гляди доверчивой Эвридикой —

каменеет глина, гордясь трофеем.

Над холмом зеленым стою с гвоздикой

рядом с горьким, оглохшим, седым Орфеем.


Сколько слез ни вылей — все будет мелко,

под лопаткой горит ледяное жало.

…И душа твоя кладбищенской белкой

мне легко дорогу перебежала.

 

*       *

*

В новом пейзаже звучишь, как в другом регистре.

Перебой, пауза — белое солнце тлеет,

робкая музыка выжидает, подобно искре,

а потом огнем вызревает, выжигает пепел, смелеет

и, взрываясь жарким ветром в разрушенной колоннаде,

раскаляя лады ветхих дворцов и башен,

насилует флейту Эола дивного звука ради,

с которым сольешься — никакой уже мрак не страшен.


Укрупняя масштабы того, что казалось малым,

низводя золотой запас к нулевой отметке,

красный тяжелый вал мчится по желтым скалам,

пережевывая обломки, камни, живые ветки,

и, зайдясь в пылающем выдохе пролетевшего суховея, 

утратив содранные лохмотья, безумная и нагая,

я смотрю ему вслед и даже понять не смею,

что эта музыка тоже моя — но совсем другая.


........................................................


А потом визжит бриз в парусах песчаной фелуки,

выдувает легкий мотив, без натуги скользящий в гору,

и я, принимая флейту на вытянутые руки,

посвящаю ее острокрылому богу — Хору.

 

*       *

*

Ты — человек, а я — растение

(и мой намек не так уж мелок!) —

таинственное средостение

космических часов и стрелок.


Круги годичные разложены

по четвертушкам циферблата —

живу, горю зеленой кожею,

но знаю, что грядет расплата.


И, холода угрюмой родины,

как обморок, перемогая,

не думаю о веснах пройденных,

а жду, когда придет другая.


Круг миновал — живая, новая,

лишь чуть побитая морозом,

стою, как дерево терновое,

подставив ветви цветоносам.


Вспять приникая к темной сладости

таинственных корней крестьянства,

упрямо взращиваю радости

терпения и постоянства.


О, терпкие приобретения,

плодов осеннее паденье!

Ты — человек, а я — растение.

(Фатальное несовпаденье.)


 

*       *

*

ртутною тяжестью прожигая

шелковый кокон земных кругов

так и уйду как пришла нагая

в черные недра без берегов


вниз и вперед наугад мгновенно

через проломы в земной коре

кровью сквозь поры рудой по венам 

и успокоюсь в земном ядре


чтобы окутавшись первородной

плотью спрессованного огня

стать наконец навсегда свободной 

там где давно уже ждут меня

 

*       *

*

Мудрая черепаха с душой летучей,

ледяная глыба с кровью горячей —

сращение странное — но и этот случай,

если вдуматься, можно считать удачей.


Какая выпала карта, какая карма —

в небесной комбинаторике не бывает лишним

никакой расклад. Нарастает жар мой —

за концы одного луча держимся со Всевышним.


Это все изнанка, дрожь, сердцевина плача,

а снаружи панцирь, броня, костяная птица.

Под щит ледяной отростки нежные прячу,

коллапсируя, стягивая границы,


выполняя честно поручение — чье, не знаю,

за которое неизвестно кому ответим —

усиливая преграды, крепости воздвигая,

наращивая изоляцию между Тем и этим.




 
Яндекс.Метрика