Владимир Губайловский
На границе абсурда
рецензия
На границе абсурда


Всеволод Емелин. Стихотворения. М., “Ультра.Культура”, 2003, 256 стр.

Дмитрий Тонконогов. Темная азбука. Стихи. М., “Emergency Exit”, 2004, 48 стр.

Намерение столкнуть две эти книги объясняется очень простым желанием — попробовать нащупать границы поэтического пространства. Исходя из столь же простого предположения: если невозможно даже приблизительно обрисовать границы явления, оно не существует, оно размывается в полной неразличимости. Чем точнее мы подходим к границе, тем четче мы определяем явление. Поэзия, к сожалению (к счастью), не математика, и выделить формальные границы ее нельзя. Но попробовать в какой-то одной плоскости, в каком-то одном из бесконечного множества срезов отыскать границу, по-моему, можно.

Поэзия Емелина — это именно непоэзия или внепоэзия. Она интересна тем в первую очередь, что, сохраняя внешние признаки поэтического высказывания — регулярный рифмованный стих, — поэзией быть наотрез отказывается и остается во внешнем поэзии пространстве, но располагается очень близко к внешней границе.

Поэзия Тонконогова — это именно поэзия. Несмотря на непредсказуемые нарушения, свободу строки и возможность легкого манипулирования нетрадиционным для поэзии содержанием, Тонконогов остается в пространстве поэзии, и поэтому его стихам многое запрещено. Но взамен этих содержательных запретов поэт получает полное право опоры на традицию, то есть свободное скольжение по оси времени, возможность будить старые смыслы и принимать их и перетолковывать, — то, что Емелин себе категорически запрещает. Традиция в его стихах может присутствовать только как предмет игры — очень едкой, язвительной, отрицающей, не верящей ни на минуту, что в стихах Пастернака или, скажем, Багрицкого есть действительно что-то живое.

Это две разные творческие позиции, два подхода к границе, но ориентир на границу: отталкивание от нее у Емелина или — гораздо более трудная задача — расширение границ, оставаясь внутри поэтического пространства, у Тонконогова.

Есть два способа оптимального поведения. Первый. Сразу заявить (конечно, не какому-то стороннему наблюдателю, а себе самому), что твои сочинения никакого отношения к стихам не имеют, что ты глаголешь неоформленную истину, — и понемногу, исподволь эту истину оформлять, отыскивая единственную адекватную твоему высказыванию форму. Поэзия Емелина — это праздник чистого содержательного. Форма стерта и автоматизирована — потому что это в чистом виде форма “советской” поэзии. Второй. Сразу заявить, что ты слуга гармонии и не волнует тебя, что там сказано в стихах. Главное, чтобы гладко да ладно. И понемногу, исподволь будить истину звонкими словами, нарушая гармонию, подламывая стилистический ряд инъекцией жаргона, расшатывая традиционные ритмико-синтаксические ряды, внося искажающее звучание в культурный код. Это во многом путь Тонконогова.

Это — две разные школы поэзии: реальная и классическая. Поэт, конечно, не выбирает, в какой именно проходить начальное обучение, школа, как правило, сама его выбирает, но следы воспитания остаются навсегда.

Содержание, которое разрушает Емелин, — это в первую очередь политкорректность и мультикультурализм. Дескать, каждый имеет право на высказывание собственной точки зрения, любая культура равноправна, и (здесь самое важное) критика культуры с точки зрения содержания, с точки зрения провозглашаемых ею постулатов запрещена. Фактически мы должны согласиться с любой точкой зрения и признать ее неотъемлемое право на высказывание. Конечно, мы вовсе не должны следовать провозглашаемой истине, но и отвергать ее, объявляя не имеющей права на существование, тоже не можем. Вот этот запрет на критику и есть жесткое непререкаемое табу мультикультурализма. Высказывать можно — критиковать нельзя. То есть критическое высказывание и является единственно запрещенным. И вот этот-то запрет и раздражает Емелина, как красная тряпка, этот-то запрет он и атакует. Емелин последовательно неполиткорректен. И оказывается, что постулаты политкорректности довольно сильно мешают нам. И запрещенная игра, которую затевает Емелин, несет в себе заряд свежести.

Он относится к провозглашаемым истинам с очевидной иронией и сарказмом. И стихотворная форма позволяет ему дистанцироваться от сказанного. Критика мультикультурализма у Емелина — это доведение до абсурда. Все имеют право на сочувствие — и “молодой ваххабит”, и “сержант-некрофил”, и “молодой скинхед”. Парадокс-то как раз состоит в том, что герои этих стихов уж слишком неполиткорректны. Я бы сказал, что это критика политкорректности изнутри. Это доведение требования до конца. Это проявление того парадокса, который связан чуть ли не с любым высказыванием, содержащим квантор всеобщности. Как только мы говорим “все”, мы слишком рискуем наступить на грабли. Раз все достойны сочувствия, то это требование распространяется и на непримиримых врагов. Политкорректность хороша, когда таких смертельных противоречий нет. А вот если есть… Тогда получается по Емелину, и становится очевидно, что никакая последовательная политкорректность невозможна. Оказывается, что мы вынуждены делать свой выбор и предпочитать одну из антагонистических точек зрения — отвергая другую.

Поэзия Емелина формально вторична или даже третична. Он использует форму настолько залакированную, что она уже сама по себе пародийна. Это Эдуард Асадов, садистская частушка и застольный “Хасбулат удалой”, отраженные и освоенные восприятием среднесоветского человека.

Как святой Шариат 
Правоверным велит, 
Уходил на Джихад 
Молодой ваххабит… 

От тоски еле жив, 
Оставлял он гарем 
И садился в свой джип, 
Зарядив АКМ.

Пользуется этой формой Емелин виртуозно, но она очень тесна и предельно банальна. Значит, запрещена к поэтическому использованию; раз запрещена — значит, берем, значит, то, что надо.

Мне довелось присутствовать на публичном чтении Емелина в очень молодой студенческой аудитории. Он читал как раз историю молодого ваххабита. Было необыкновенно любопытно смотреть на реакцию зала: на то, как пунцовели щеки у интеллигентных юношей и девушек, как загорались глаза и в них читался вопрос: да разве так можно со сцены? Разве об этом можно вслух? Значит, можно! Ох, круто! Эта реакция может значить только одно: мы живем в условиях довольно жесткой идеологической цензуры (и это относится не только к России, и даже в меньшей степени к России) и нарушение цензурного запрета — это тоже ворованный воздух. А то, что этот воздух дурно пахнет, я бы в этом обвинял не поэта.

Всем сыгравшим в ящик 
Путь за облака, 
Где отец любящий 
Ждет верного сынка.


Бухнусь на колени,
Я пришел домой.
Ну, здравствуй, в пыльном шлеме
Зеленоглазый мой.

С высоты Земля-то 
Кажется со вшу, 
Я с него, ребята, 
За нас всех спрошу.

Эти строчки написаны намеренно неряшливо, но они по-настоящему печальные. Это уже попытка войти в круг, пересечь границу поэзии, подключиться к силовому потоку поэзии, попытка преодолеть разрыв и превратить энергию отрицания в энергию любви. Насколько эта попытка в случае Емелина окажется продуктивна, сказать не берусь. Не исключено, что пародийная игра — его судьба. Но у этой игры слишком небольшой запас хода, чтобы действительно двинуться в будущее.

“Темная азбука” Дмитрия Тонконогова внешне немного напоминает емелинскую парадоксальную и абсурдистскую игру, но здесь, конечно, совсем другая традиция, почтенная и проверенная временем, — традиция обэриутов. И не только она одна. Герои стихов Тонконогова — это предметы времени.

Переход на зимнее время

Так и замер
С поднесенной ко рту
Ложкою супа

Или:

* * *

Купил цемента три килограмма.
Поставил столб. Вывалилась оконная рама.
На крыше дырку продолбила ворона.
Пять килограммов плотвы и пива четыре баллона.

На сем заканчиваю, ведь нужно остановиться.
В одном глазу — бежин луг.
В другом — небо аустерлица.
Спящий человек совершенен.
А сплю я, должно быть, мало.
Лучший фон любой панорамы —
Байковое одеяло.

Основная интонация поэзии Тонконогова — перечислительная. Поэт берет вещь и рассматривает ее, придирчиво сравнивая с другой вещью. Что из этого выйдет? Как правило, ничего. Вещи несовместимы, потому что самостоятельны.

Русский язык чрезвычайно длинный, но не всякий бы смог 
Дотянуться им до кончика носа.

Наблюдатель — тоже одна из вещей, но особенная — это точка отсчета, и эта точка находится во временнбом разрыве, где (когда) вещи самодостаточны, поскольку неизменны, как ложка супа при переходе на зимнее время.

В чем выигрывает Тонконогов? В возможности временнбой перспективы. Содержательно замотивированная поэтика Емелина слишком привязана ко времени, к его острым углам и трудным проблемам, его стихи оказываются немедленно востребованными, потому что они могут быть немедленно употреблены. Конечно, они не годятся на лозунги, но они замечательно подходят для антилозунга — для смехового опрокидывания плакатной истины. Если бы такого опрокидывания не было вообще — стихов бы не было и мы бы о них сейчас не говорили. Но отрицательная мотивация тоже прямо содержательна, почти фельетонна. Ничего этого у Тонконогова нет. Он смеется, удивляется, наталкивается сам и толкает читателя навстречу парадоксальной действительности, но эта поэтика работает уже со “снятым” формализованным содержанием и потому способна сохранить свое действие и продлить его во времени далеко в будущее.

Поэзия Тонконогова — это действительно новый свежий голос. Он интересен и с формальной стороны построения стиха. Поэт демонстрирует пограничную форму: необязательность рифмы, свобода размера, странная действительность, в которой вещи связываются только отношением к наблюдателю и независимы друг от друга сами по себе. Замечательна самоирония поэта.

По радио все время говорят про войну и бандитов,
А я каждый день просыпаюсь с одним и тем же страхом: 
Не украден ли посеянный лук?

Самоирония — это сильное поэтическое оружие. Если человек относится к себе иронически, то читатель ему очень многое прощает. Человек, способный увидеть свои не самые сильные стороны, достоин большего доверия, чем безгрешный дидактик.

Рот мой — Аральское море. Неужели все это я?
Две морщины глубокие — Сырдарья и Амударья,
Ноздри что двигатели “конкорда”,
Шестиструнный лоб, не знающий ни аккорда.

Зато подлинность моя сомнений не вызывает.

Тонконогов добивается именно подлинности — через ироническое самоотрицание и отграничение от предмета. А это очень дорого стоит: в мире игры и подмены, симуляции и маски подлинность — это точка опоры.

Владимир ГУБАЙЛОВСКИЙ.

 
Яндекс.Метрика