Лидия Чуковская
Счастливая духовная встреча
мемуары
ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ

Счастливая духовная встреча

О Солженицыне

Подготовка текста, вступительная заметка, примечания и публикация Е. Ц. Чуковской




Лидия Чуковская (1906 — 1996) всю жизнь вела дневник. Для этой публикации отобраны записи об Александре Солженицыне1.

Знакомство Солженицына с К. И. Чуковским произошло в сентябре 1964 года. Тогда же с ним познакомилась и Лидия Корнеевна. В сентябре 1965 года после конфискации архива Александр Исаевич по приглашению Корнея Ивановича жил некоторое время на его переделкинской даче. А после этого, с середины шестидесятых годов, приезжая на несколько дней из Рязани в Москву, где у него не было своей квартиры, останавливался в квартире Чуковских в городе или на даче в Переделкине. Последнюю зиму 1973/1974 года перед высылкой из СССР Солженицын почти сплошь прожил на переделкинской даче. Записи Лидии Корнеевны и касаются непосредственных впечатлений от этих приездов.

После высылки Солженицына связь с ним не прерывалась, о чем свидетельствует и дневник Лидии Корнеевны, и сохранившаяся переписка. В эти годы Л. К. постоянно пишет о читаемых статьях, рассказах и книгах Солженицына, о спорах, которые ведутся вокруг его имени.

“Счастливая духовная встреча” — так характеризует свои впечатления от пережитого автор дневника.

После возвращения Александра Исаевича в Россию, как видно по записям, эта духовная встреча продолжалась. Они виделись. В дни последней болезни Лидии Корнеевны, в феврале 1996 года, Александр Исаевич прислал ей свою новую книгу “По минуте в день”. Надпись на титуле “Моему мужественному другу” датирована 6 февраля.

На следующий день, 7-го февраля, Лидии Корнеевны не стало.

...3 августа 2008 года, когда этот номер журнала уже готовился к печати, пришло горькое известие о кончине Александра Солженицына.

 

Из дневника


/ХI [1962]. Всенародное торжество: вышел № 11 “Нового мира” с

повестью Солженицына. Я рада, счастлива даже, ибо это в самом деле правда.

22/ХI, Переделкино. Твардовский напечатал Солженицына, и все газеты, понимая, что все это сделано с благословения НСХ [Никтиты Сергеевича Хрущева], трубят восторги.

Читаю следующую вещь Солженицына “Не стоит село без праведника”. Правдиво, сильно, умно — а чего-то (для меня), чего-то пронзительного — нет. Читаю вяло, с трудом.

Впрочем, ведь я и “Илиаду” Гомера читаю вяло, с трудом.

4/X 63. Наконец меня потряс Солженицын. Я слушала отрывки из романа. Потому ли, что он охотится тут в моих лесах (женщины возле тюрьмы), или потому, что он пишет не о крестьянине, чуждом мне, а об интеллигентных людях и интеллигентным языком — но эта вещь взяла меня.

31/I [1964]. Сегодня милый, милый Л. З. [Копелев] передал мысли Солженицына о “Софье Петровне”.

Неинтересно. Кое-что (не существенное) верно; многое — неверно совсем. Например. У меня интеллигентка (плохая) Софья Петровна думает:

“Деда Мороза прикрепила она удивительно эффектно”. Ему не нравится слово “эффектно”! Да ведь это она — не я.

Или: “ее кооптировали в местком” — кооптировали. Да ведь она так радуется “вумным” словам!

Верные замечания — мелкие, жизненные; хотя главное жизненное совершенно неправильно: “как же она не понимала?” И не верит в конец.

Вероятно, это потому, что он не нашего поколения. Человек 20 из тех, что пережили 37-й на воле, говорили мне: “Вы это про нашу Веру Ив. — или Юлию Гр. и т. д. написали? Точь-в-точь”.

Сколько я таких помню — тупиц! — ведь они-то и заставили меня взяться за перо.

16/VI [1964]. Голос Солженицына. [Магнитофон. — Дописано позже.-— Е. Ч.]

Ясный, твердый, молодой, сильный2.

Но — актерский! Модуляции провинциального актера; безвкусные, провинциальные...

Мощная проза. Я не думала, что он такой силач. Краткость и мощь. Губы верблюда! Ужас ослика! Вышки! Кирпичи!

Но — совсем чужой мне.

Любит Есенина — а я нет.

Любит церкви — а я нет.

Думает, что колокольный звон подымает людей, — а я нет.

Ему в деревне не хватает церкви, а мне электричества.

Кроме того, он законченный, решивший, нашедший, а я...

10/IX 64. Солженицын. Дед3 ждал его “на днях”, неопределенно; он приехал сегодня утром, когда мы вдвоем пили кофе наверху. Нат. Мих. доложила: “Там вас какой-то спрашивает... Соже... Говорит, ему назначено”.

Я сбежала вниз — нету его.

Он стоял на крыльце.

Первое впечатление: молодой, не более 35 лет, белозубый, быстрый, легкий, сильный, очень русский.

Второе — нет, он гораздо старше; и кожа на лице усталая; и лицо чуть одутловатое; и волосы редкие. Болезненный. Но одно остается в силе: очень русский. Светло-голубые глаза, неопределенного цвета волосы. Шофер? Монтер? Никакого южного акцента нет, но х вместо г.

Он пробыл долго, часа 4, гуляли по саду под дождем, обедали. Он внезапно почувствовал, что где-то в груди жмет, — лежал у меня в комнате, я ему дала валидол. Говорит, что сердечный приступ — впервые

Главное ощущение от него: воля, сила. Чувствуется, что у человека этого есть сила жить по-своему.

Рассказал о своем романе, который лежит в сейфе “Нового мира”.

Решено до времени сохранить его неоконченным, потому что сейчас не надеются его пробить. Ждут удобного времени.

Твардовский в восторге, Дементьев и Закс в смятении.

Для осуществления всех литературных планов ему нужно, — говорит он, — 10 лет спокойной жизни.

Когда его звали на симпозиум в Ленинград, он попросту ушел из дому.

Сказал, что написал “наверх” о неправильной системе в теперешних лагерях.

С помощью О. Чайковской хлопочет о пересмотре дела какого-то своего друга.

— Но вообще — не могу заниматься всем, о чем мне пишут. Иначе не буду работать.

О школе. Надо переменить всю систему воспитания. До 16 лет человек растет в сознании, что ничто не наказуемо. Вызывают мальчишку на педсовет. “Ты что же это, Зимаков, учительницу матом обложил, на учителя плюнул?” — “А что мне с вами!” — повернулся и пошел. Ни наказать, ни исключить нельзя. Зато исполнится ему 16 — и тут он узнаёт, что все наказуемо, и еще как! Получить 10 лет ничего не стоит.

К. И. рассказал ему, что пишет сейчас о Зощенке. Солженицын сказал, что не любит его (“грубый юмор”), а впрочем, почти не читал.

Сам он родом из Ростова, но терпеть не может этот город. Самое 
мучительное — язык... И лица у людей жестокие. В трамваях, в очередях ругань страшная: чтобы тебя стукнуло головой, чтобы мозги повыскочили и т. д. “Я всю жизнь хотел жить в средней России, в Подмосковье, и вот только после отсидки попал в Рязань. Это мне по вкусу”.

Рассказал, что письмо одной американки, брошенное в Ленинграде, шло к нему в Рязань 25 дней.

Карпова4 вернула ему сборник рассказов (три: “Иван Денисович”, “Матренин двор”, “Случай на станции…”) — под тем предлогом, что “„Матренин двор” критиковался в печати”, а без него два рассказа — это не книжка.

Ловко.

18/VIII 65. Семичастный (большой специалист по поэзии Пастернака5) назвал Бродского “антисоветским явлением”... Вот и ответ. Никакой Верховный суд, никакой Микоян теперь за него не заступятся...

На том же совещании некто Скоба с Украйны возмущался напечатанием “малограмотной повести Солженицына”.

Кто-то взывал: чей журнал “Новый мир”?

Словом, мы снова переживаем весну — весну 1863 г.6.

Плоды совещания видны уже в прессе: “Правда” выступила против Семина, “Известия” — против целой серии имен: Битов, Семин, Аксенов, Горышин.

22/IX 65. Переделкино. Сегодня здесь был Солженицын.

Беда: 7/IX он взял из “Нового мира”, из сейфа, 3 экземпляра своего романа и отвез друзьям. 11/IX там был обыск... Искали у хозяина какие-то теософские сочинения — всерьез? или для виду? неизвестно — и напоследок спросили: “А что в этом чемодане? белье?” Хозяйка ответила правду.

Они унесли чемодан.

— А роман мой обладает большой убойной силой, — говорит Солженицын. — Теперь они его читают.

Один экземпляр он сейчас же снес в ЦГАЛИ. Не знаю, по правде, зачем... Ведь ЦГАЛИ — это то же министерство.

В Рязани житье ему плохое. Квартира в старом, развалившемся деревянном доме, напротив — база или склад, где бывает 40 — 50 грузовиков в день. Жить нельзя.

Он хотел перебраться в Обнинск. Жена его прошла там по конкурсу в каком-то институте. Но начальство отклонило ее принятие — всякими ухищрениями: Обнинск, как и Рязань, ненавидит Солженицына. (Разумеется, не население, а начальство.) И ненавидит не по приказу свыше, а из глубины души.

Рассказал, какие о нем распространяются слухи — нарочно, начальством.

Сначала Павлов7 заявил, что он уголовник.

Теперь инструкторы сообщают слушателям, что он был в плену, что он-— власовец, что он был полицаем...

Арестованы — уже довольно давно — Синявский (автор предисловия о Пастернаке) и переводчик Даниэль. Их обвиняют в том, что они — Абрам Терц8.

Всюду ищут самиздат.

30/IX 65, Переделкино. Дед 4/Х едет, по приговору врачей, в Барвиху.

У нас живет Солженицын. (В Колиной комнате — Коля в Венгрии.) Дед его внезапно пригласил. Он приехал и живет совершенно невидно и неслышно. Целыми днями сидит у себя в комнате за плотно закрытой дверью. Выходит только в сад и бродит один по участку. С нами видится только за едой. Правда, сегодня в 5.30 он собирался читать нам свои стихи, но Дед позабыл об этом и разрешил приехать Заходеру.

21/X 65. Солженицын по-прежнему у нас на даче.

I/XII 65. А Солженицын, кажется, живет у меня в комнате в городе под Люшиной опекой.

21/VII 66. Третьего дня я не спала ночь из-за набившихся в Пиво-Воды9 насекомых. И именно в этот день приехали ко мне Копелевы, а потом-— к Деду — Солженицын с женой... Шум, гам, обед — а я не могла даже выйти к столу и почти не видела Солженицына, который хотел со мной о чем-то посоветоваться. Так жаль, так неловко.

Вчера известие: его “Раковый корпус” из “Нового мира” ему вернули... Ну, это не могло быть иначе.

16/XI 66, Москва. Сегодня в Союзе было обсуждение “Ракового корпуса” Солженицына. Сейчас он у нас.

Победа полная. Все говорят, что Каверин был боговдохновенен. 
И Карякин хорош. И Борщаговский10.

Из негодяев рискнула выступить только Кедрина11 — и во время ее речи многие поднялись и ушли.

Сегодня же должно было состояться его выступление в фундаментальной библиотеке; отменили в последнюю минуту.

4/III 67. Сегодня утром уехал от нас живший несколько дней Солженицын.

Я вышла в переднюю проводить его.

Ватник, ушанка. Вынес из дверей на площадку тяжелый мешок с хлебом и трудно взвалил его на спину. Угловатый тяжеленный мешок, словно камнями набит.

Таким теперь всегда я буду помнить Солженицына: серый ватник, ушанка, мешок за спиной — войдя в трамвай или выйдя на вокзальную площадь, он сразу утонет в толпе, с нею сольется — неотличимо серый, не то мешочник, не то попросту пригородный обыватель, везущий из Москвы батоны. Только тот, кто попристальнее вглядится в него, заметит, что он не из толпы, что он — отдельный — ловко, стройно движется под своим мешком и что у него глаза полны воли и силы.

Это удивительный человек гигантской воли и силы, строящий свою жизнь, как он хочет, непреклонно, — и этим, разумеется, тяжелый, трудный для всех окружающих. Восхищаешься им, завидуешь ему — но я, старый человек, не могу не заметить, что он, осуществляя свою великую миссию, не глядит на людей, стоящих рядом, не хочетвидеть их миссий, их бед, потому что живет по расписанию. Когда все расписано в дне до минуты — откуда же взять мгновение, чтобы взглянуть на соседа.

И из-за его героической фигуры, из-за его прекрасного, мужественного лица глядят на меня другие лица — Туся, Фрида12 — люди, не успевшие осуществить себя ни в искусстве, ни в жизни, потому что всегда, каждую минуту, готовы были расслышать другого, отозваться на его боль. А Солженицын, такой демократический, живущий на столько-то копеек в день, отказывающий себе во всем, чтобы остаться независимым, Солженицын, по рассказу одного очевидца, ответил своей старой тетушке (которую он пестует), на ее восклицание, что вот, мол, достала валенки:

— Не надо... Валенки — это за обедом...

Верно, в эту минуту он обдумывал главу.

Да будет он благословен. Буду служить ему чем могу — он этого стоит, он вообще стоит всего.

6/IV 67. (Информация: преподлейшее интервью с Твардовским в Риме с нападками на Гинзбург13 — которую только что облаял Семичастный, и Синявского, который в тюрьме. В этом же интервью наш друг и гость Солженицын, которого не печатают, которому не дают выступать, на которого клевещет ГБ, — трактуется как лицо благоденствующее и процветающее.)

20/V 67. К нам на несколько дней приехал Солженицын.

Он только что разослал в 300 экз. свое письмо делегатам и не делегатам Съезда14.

И мне дали экземпляр.

Говорят, готовится петиция в поддержку письма. Если ко мне обратятся, я подпишу.

Солженицын весел и возбужден.

24 мая 67. Длится съезд. Письмо Солженицына еще не прорвалось на трибуну, и неизвестно, прорвется ли.

Он много здесь. Когда не торопится — мил, доброжелателен, весел.

Писем индивидуальных на Съезд ему в поддержку штук 10; под общим письмом подписей около 8015.

Мне подписать товарищи не предложили; наоборот, предложили не подписывать.

Я хотела, и мне обидно. Но слушаюсь.

Тревогу вносит еще и радио: кризис на Среднем Востоке.

Мы уже знаем, как все теперь в мире близко. “Это где-то здесь — за углом”16.

30/V 67. Сегодня уехал отсюда Солженицын. Несколько дней он прожил у меня в комнате внизу, проводя дни наверху, на Дедовых балконах. Лежал и читал — у него перерыв в собственной работе, он ждет результатов своего письма к Съезду, а пока читает чужие рукописи — Вс. Иванова, еще кого-то. Мы встречались только за едой. Человек он одной темы, одной страсти — не вширь, а вглубь. Воля колоссальная. Собирается засесть за новую вещь — последнюю, как он говорит, — на которую требуется 7 лет. Собирает для нее материал.

Намерен появиться на юбилее Паустовского завтра: “Чтоб все видели меня веселым, улыбающимся, — сказал он. — Вот, мол, написал письмо, а ничего плохого не случилось”.

4/VII. Оказывается, отказались подписать письмо в поддержку Солженицына трое: Лакшин, Бременер17 и Шкловский.

Я давно уже замечала, что Бременер, постоянно выставляющий отметки всем кругом за благородное гражданское поведение, сам изрядно трусоват. О Шкловском и говорить нечего. Он заплакал, отказываясь: 
“Я собираюсь за границу, а если я подпишусь, меня не пустят”.

9/VII 67, Москва. Разговоры и новости. Даниэль опять в БУРе — ленинградские писатели написали письмо (Гранин, Эткинд, Берггольц) после письма его жены. Не думаю, чтоб помогло. А что делать — не знаю. Но судьба этого человека терзает меня. Как и всех.

Исключение из партии Некрича.

Увольнение со службы двоих каких-то молодых людей, намекнувших в статье в “Комсомольской правде”, что разрешают и не разрешают спектакли некомпетентные люди. Их выгнали, обвинив в поддержке Солженицына.

(А он сегодня уехал с Эткиндом в экскурсию на машине.)

Разговоры о писательском съезде в Праге ну и, конечно, об ОАР18.

11 октября 67, Москва. Второй день у нас Солженицын. Веселый, ясный, молодой, кипучий, счастливый. Вернулся из Ростова, где собирал материал для новой вещи. Мы ему рассказали все о пленуме. Он не огорчился и не испугался.

(А там читали против него письмо нобелевского лауреата. В самом деле, две России: Шолохов и Солженицын.)

Тревожно. В “Лит. газете” статья “В поисках предателя” — копия тех, которые мы читали в 37 г. и которые я спародировала в “Софье”. 
И абзац о том, что разведки особо интересуются советскими литераторами. Цель все та же: если начнут хватать, то чтоб обыватель понимал почему.

Обыватель-то ведь тот же: ни грана смысла. Можно крутить мельницу сначала.

В народе распускают слухи, будто к праздникам “враги” мобилизуются и подкладывают бомбы.

29/IX. Неожиданная весть: “Новый мир” заключил с Солженицыным договор на “Раковый корпус”! После ливня помоев, опрокинутого на него Секретариатом, после того, как Сурков, назвав его лидером политической оппозиции, попросту примерил ему саван.

Но если вдуматься — это понятно: на Секретариате все пинали Твардовского, крича:

— Что вы у нас спрашиваете! Вы хозяин журнала — вы и решайте.

Вот он и решил.

Разумеется, о печатании говорить рано. Но хоть деньги будут.

16 ноября 67. Сегодня снова приехал Солженицын. Видела его на бегу: приехав, он немедля кидается бегать по делам.

Я подумала сегодня, глядя на его движения, лицо, видя его прямой, решительный взгляд, сжатые губы, что он тоже, как сказал Пастернак о Маяковском, “весь в явлении”, а не в намерении, “феноменально определенный”, как тот же Пастернак сказал о Шопене.

20/XII 67. Смотрю на этого человека, слушаю, размышляю.

Быстро, точно, летуче, как-то даже элегантно движется. Красота его именно в движениях, в быстрых переменах лица: то сосредоточенность, сжатый рот, глаза сверкнули, шрам на лбу виднее — то вдруг совсем распустил лицо в пленительной, открытой улыбке, глаза исчезли, сощурившись, одни зубы сверкают, молодой хохот.

Туся когда-то сказала о Барто: в ней больше энергии, чем света. Этого Бог создал так, что в нем пополам энергии и света. Столько энергии, чтобы не дать загасить свой свет.

Иногда кажется — и читая его — и глядя на него, — что, может быть, энергии все же чуть больше, чем света (рационализм в его прозе, желание все упорядочить, всем распорядиться — в жизни).

О письме Алигер ко мне сказал: до сердца ей Ваше слово не дошло.

“Я к Вашему делу этому отношусь как к своему”19.

Вчера он целый день провел в Союзе у Воронкова. С Твардовским. Оказывается, это — “левая” Секретариата: Воронков, Сартаков20 и Твардовский. И они “хотят ему помочь”. Все-таки все вымогали у него документ против Запада, даже Твардовский. Он опять отказался. И Твардовский хотел от Воронкова получить разрешение печатать “Раковый корпус”... И они с Твардовским прошагали в “Новый мир” и Твардовский велел сдавать в набор 8 глав “Ракового корпуса”!

Солженицын собирается торговаться за 11.

22/XII 67. Не пришлось торговаться за 11 — чудеса в решете! — посылают в набор всё! А первых глав уже была верстка!

И сборник он сдает в “Советский писатель” через Твардовского, который напишет предисловие... Ал. Ис. включил туда и “Правую кисть”, и “Крохотки” — воображаю морды Карповой и Лесючевского21!

2/I 68. Под плохими чарами начинается год…

И на главном направлении плохо: в “Новом мире” “Раковый корпус” отложен.

25 января 68 г. И — этак с неделю назад — три дня пробыл классик. Опять это лицо: прямое, со сжатыми губами, сама прямота и правота, а потому и власть. Дела с печатаньем плохи. Федин провел на Секретариате решение НЕ печатать, пока он не опровергнет свое письмо.

15/III 68. Классик вернулся из Ленинграда замученный и гриппозный. Один день жил в Переделкине. Москву он не выносит совсем, т. е. сутолоку, а на даче сразу распрямляется. Но сегодня пробыл день в Москве и опять вечером был больной, свалился в 11 ч. спать.

Так хочется ему здоровья, силы, счастья — сил, сил, сил.

13/IV 68. Тревога.

Накануне отъезда к себе в скворечник Ал. Ис. виделся с Александром Трифоновичем. Пересказывал разговор с ним (как Федин кинулся ему на шею). Уехал — и Твардовский сразу начал его разыскивать по срочнейшему, наиважнейшему делу. Вероника22 дала телеграмму в Рязань. Его там нет. Оттуда приехала, узнавать что и как, Наталья Алексеевна. И пришла к нам.

Круглая головка, круглые плечи, округлые руки, хорошенькое личико, голубенькие глазки. И в противоположность этой круглости — резкие движения, резкий голос, обрывистость речи. Раздевается в передней рывками, уходя — натягивает перчатки угрожающе. Других недослушивает и сама говорит восклицательно и без большой связи. Очень возбуждена.

Разумеется, время тревожное и есть основания для страха за лучшую голову в России.

Но в ее возбуждении и тревоге что-то устойчивое, постоянное, не сегодняшнее.

Она вошла со словами:

— Не скрывайте от меня ничего.

А нам скрывать нечего. Мы сами ничего не знаем, кроме того, что погода плохая.

Она пошла звонить откуда-то Твардовскому и потом позвонила нам:

— Шеф сказал, что никогда еще не было Ал. Ис-чу так необходимо приехать, как теперь. Ничего не объяснил: “Разговор не телефонный”.

Значит, изобретено для него что-то самое плохое. Что?

19/IV 68. Был Ал. Ис. В самый разгар моей плохости. Внезапно приехал.

Оказывается, Supplement к Times’у23 напечатал отрывки из “Ракового корпуса”.

Но не для этого вызвал его Твардовский.

Он предъявил ему следующую телеграмму:

“Франкфурт-на-Майне. Твардовскому. Новый мир.

Ставим вас в известность, что Комитет госбезопасности через Виктора Луи переслал на Запад еще один экз. Р. К., чтобы этим заблокировать его публикацию в Н. М. Поэтому мы решили это произведение публиковать сразу. Редакция журнала Грани”.

Ал. Ис. пришел ко мне в комнату, прочел мне эту телеграмму и тот текст ответа, на котором настаивает Твардовский: послать в “Грани” и в “Лит. газету”.

Что вот, мол, узнав о телеграмме из “Граней”, он, Солженицын, протестует против печатанья там этого романа.

Меня все это очень ошарашило и смутило.

Разумеется, Солженицын не хочет, чтобы его роман публиковался в “Гранях”. Он об этом давно говорил. Но ведь “Лит. газета” не напечатает протеста в обе стороны: против КГБ, переправляющего наши рукописи в НТС (вот комментарий к последнему процессу!), и против “Граней”. Останется лишь одна сторона.

Я спросила, что же сделал Твардовский, чтоб выяснить, кто такой Виктор Луи и почему ГБ переслал рукопись на Запад.

Оказывается, ничего. Написал докладную Демичеву24 о телеграмме. 
И все. И теперь неистово требует от Ал. Ис., чтобы тот “доказал свою „советскость”” и “не подводил „Новый мир””.

И тут я поняла, что надо и чего не надо. Я сказала, что односторонней телеграммы не надо ни в коем случае, двустороннюю не напечатают, а надо требовать прежде всего рассмотрения действий КГБ и Виктора Луи. 
И подлинности телеграммы.

Я очень сама была смущена своим ответом. И вдруг по его лицу — благодарному, осветившемуся — я поняла, что попала в точку.

— Спасибо вам, — несколько раз говорил он, появляясь и исчезая в течение дня, — я вам так благодарен.

И еще взял у меня для личного письма к Твардовскому заглавие одной дурацкой детской книжки “В какие игры играют тигры”.

— Мы-то ведь не тигры, — сказала я, — зачем нам играть в эти подлые игры?

23 апреля 68. Вчера приехал снова Ал. Ис. Опять — торопежка, мелькание, вихрь. Опять новое письмо — которое он сам отнес в “Литературку” и в “Литературу и жизнь” Поздняеву25.

Приехал рано и ждал, когда я встану, чтоб показать. “Здесь ничего нет поэтичного”.

Я прочла.

За это время случилось вот что: выяснилось, что в “Times”, в “Literary Supplement”, отрывки из “Ракового корпуса” напечатаны в переводе с перевода. И второе: в “Моndе” известие, что какой-то итальянский издатель выпустил русский текст анонимно и присвоил себе все права и все переводы — что-то уже недоступное нашему пониманию.

По этому поводу А. И. написал письмо в “Лит. газету”, “Лит. Россию”, “Unita” и “Monde” очень благородное, в котором протестует против самоуправства иностранных издательств, говорит, что они загубили уже “Ивана Денисовича” спешными переводами, загубят теперь “Раковый корпус”, и требует, чтобы все переводы и русские экземпляры считались действительными только с его визой; в заключение напоминает, что речь идет не о торговле, а о литературе.

Я вполне разделяю его бешенство; помню бешенство АА [Ахматовой] по поводу издания Струве; собственно — по поводу ошибок в “Поэме”, 
устроенных Амандой...26 и по поводу проделки с заглавием моей повести27. Но я, в отличие от него, не верю в действие письма.

Нашему начальству оно не понравится, потому что там нет протеста против печатания на Западе вообще, а только против качества переводов; а тех спекулянтов разве остановишь?

Он умчался советоваться, переделывать, перепечатывать и пр. Вечером мне сказал:

— Зашел в ЛГ — к счастью, Чаковского28 не встретил. Что бы делать было — я ведь не мог бы подать ему руки.

Сегодня с утра умчался передохнуть в Переделкино — “еду досыпать”-— не спал ночь. Сколько еще будет таких ночей!

За ним с утра зашел Можаев. Удивительно привлекательное лицо, глядишь — и сразу веришь. И рядом на них хорошо смотреть, они как-то очень подходят друг к другу — может быть, потому, что у обоих очень русские лица.

Ал. Ис. все беспокоится, не компрометирует ли он К. И. своими наездами в Переделкино. Поручил об этом спросить у Деда. Я Люше говорила, что об этом и спрашивать нечего, что в гостеприимстве Дед тверд и не отречется. Она все-таки спросила. Он ответил:

— Я подлецом еще никогда не был.

24 мая 68. Здесь классик. Он гениален не только в литературе. Добился того, что не он пошел на таможню, а, в назначенное им время, таможенники пришли к нему; и так с ними умело говорил, что все дело обернул против них же! Уленшпигель, да и только!29

6 июля 68. Десять дней, обливаясь потом, теряя листки, писала статью против “Лит. газеты”30.

Со сна не сбивалась, молодец, зато все остальное безумное делала: например, один раз на мелкие клочки разорвала 10 страниц — сослепу, — и пришлось писать заново.

11 июля 1968. Внезапно явился классик. Впрочем, я ждала его или письма. К счастью, я была отпыхтевшаяся.

Восторга нет (я уже избалована), но виза есть и кое-что ему, видно, по душе.

Сказал, что сначала был смущен самой мыслью о моем выступлении (“мы связаны”), но потом понял, что моя статья шире, чем он, что это не защита его, а важнее, что этонужно.

(— Ваше свойство: переводить понятия из области мнимой ясности в область настоящей ясности.)

Замечания крохотные.

Ноге лучше; от Мичуринца дошел свободно.

Переделывает главы о Сталине в “Круге”. (Я их и так любила.)

30 июля 1968. Тревога растет — в мире, в сердце. Сегодня я уже не спала ночь.

Мелькнул — посидел со мною минут 20 — классик. Нога не болит, но гипертония мучает. Работает по 12 часов. “Движения быстры. Он прекрасен”. Завидую ему и любуюсь им. Поговорили про все — разумеется, мы всюду совпадаем, до ниточки, в радостях, болях, горях.

“Будь!”

Прямое, простое, сильное, единственное лицо. Лицо правды.

9 августа 68. Второй день классик.

Я читала переработанные и дополненные главы. Силища31. Но не все хорошо. Не зная, увидимся ли — ведь он всегда на бегу! — я ему написала письмецо со своими соображениями. Он зашел вчера проститься перед отъездом и сказал:

— Как же я у вас дурно живу, что вы мне вынуждены писать письмо в соседнюю комнату.

10 сентября 68. Суд над Литвиновым и др. будет, по-видимому, очень скоро32. Помогай им Бог — да нет, не поможет, их выставят тунеядцами, хулиганами и проходимцами.

Тут классик. У него имел наглость побывать Виктор Луи.

6 октября 68, воскресенье. У меня в руках последний № Time’а с портретом А. Солженицына на обложке и внутри, с большой статьей о нем и не о нем. Писал кто-то несомненно знающий, но все-таки путающий. Кроме того, “Раковый корпус” с чего-то назван самой слабой вещью Солженицына. Кроме того, сообщено, что перевод “Круга” в Америке ужасен… Поминаюсь также я, поминается и Лев Зиновьевич [Копелев].

Прекрасная фотография Павла Литвинова тут же. Вместе с Ларисой33.

Один абзац начинается очень страшно: “На прошлой неделе Солженицын был еще благополучен…”

8 октября, вторник. Приехал классик. Мелькнул. Болел гриппом.

Завтра судят Павла, Ларису и др. Двоих адвокатов вынудили отказаться от защиты; пытались и Каминскую и Калистратову — не удалось.

2 декабря 68, понедельник. Загодя ночами сочиняю телеграмму на 11 декабря34.

Пока так:

“Вашим голосом заговорила сама немота тчк Я не знаю писателя более долгожданного и необходимого чем вы тчк где не погибло слово там спасено будущее тчк ваши горькие книги терзают и лечат душу тчк вы возвратили русской литературе ее громовое могущество тчк Будьте счастливы здоровы молоды

Лидия Чуковская”.

Пишу это и думаю вот о чем: в русской литературе советского периода и до Солженицына были великие поэты: Ахматова и Пастернак, замечательные поэты: Мандельштам, Цветаева, замечательные прозаики Житков, Булгаков, Тынянов. С появлением Солженицына они засияли новым блеском. Он придал им всем новое качество: силу. Как будто к великолепным вагонам прицепили мощный паровоз.

Из одиноких гениев и талантов они стали великой русской литературой. Некой общностью. Он их чем-то объединил.

Чем? Великим противостоянием, вероятно.

Все они, каждый по-своему, противостояли. Его появление сделало это явным.

Была передача Би-би-си (мне рассказали; была дня 3 назад; о письме Солженицына съезду), затем были даны письма в поддержку его письма — почему-то Антокольский, — а их были десятки, и сильных; затем письмо Каверина Федину, Твардовского Федину35; затем куски из моего летнего послания в “Лит. газету”.

Твардовский, говорят, в отчаянии. Еще бы, он, вельможа, передается по Би-би-си! Да еще в такой компании!

14 декабря 68, суббота. Забыла записать, что от А. И. получила замечательный ответ на свою телеграмму.

Вот он:

“Дорогая Лидия Корнеевна!

Ваша телеграмма высечена на камне или извлечена из архангельских труб.

Прочтя и сравнив уже более 300 телеграмм, мы все уверенно сочли, что Ваша превосходит все.

Спасибо, спасибо!

Обнимаю Вас Ваш Солженицын.

11.12.68”.

28 декабря 68. Вчера вечером прибыл классик из Ленинграда. Легкий грипп. Скоро уедет на всю зиму, очень озабочен опечатками в заграничных изданиях: настоящий литератор, ему не все равно.

…Стоять за слово ты должен насмерть. Но я таких не вижу. Кроме одного.

30 января 69. Радости? И радости есть.

А. И. получил Гонкуровскую премию! Говорят, это преддверие к Нобелевской! Но все равно — даже если нет — как хорошо! И даст ли это ему деньги? И значит ли это, что он поедет в Париж?

Хорошо.

15 марта 69, суббота. Было вот что: классик простился, ушел, весело насвистывая, с рюкзаком за плечами сбега2л по лестнице — а через день (или два?) Л<юша>, чуть я проснулась, вошла ко мне и потихоньку сообщила, что он вернулся, потому что там, куда он ехал, не удалось работать, и он в бешенстве, ярости и едет домой.

Я его не видала. Он уехал в тот же день, не зайдя ко мне.

25 марта 69. Вчера был Лев Зиновьевич…36 сейчас он оживлен и счастлив: поймал и разоблачил мерзавца, который выдавал себя за А. И. Солженицына, кутя в “Славянском базаре” и “Национале” и приставая к девицам. Теперь осталось понять: кто за ним? что за ним? Это будет труднее.

Блатной. Наколка. Когда его окружили трое, заплакал: “Не бейте!” Они, конечно, не били, но потребовали имя и адрес.

11 апреля 69, пятница. Был Питер Норман37. Очень расспрашивал о классике. Я ему рассказала о Лже-Дмитрии.

А утром вчера внезапно явился Сам. Я его видела минут 7. Успел рассказать, что у него тошноты и головная боль — это, конечно, мозговые спазмы от многочасового труда. Работой доволен, но воздуха нехватка… Рассказал о звонке к нему секретаря Рязанского обкома. Тот просил зайти, поговорить. Ал. Ис.:

— Нет, не могу, ни к чему. Позовите других товарищей.

— Ну зачем мы будем устраивать митинг.

— Я в Союзе говорил при 32 человеках и 3 стенографистках, и то мне приписывают то, чего я не говорил. А как же наедине…

— Вы слишком подозрительны…

Он стал жаловаться, что преследуют его гостей и пр. Тот все же настаивал, чтобы он пришел.

— Вы, наверное, не знаете, что такое писатель. Я 33 года собирался писать роман о I империалистической войне и вот теперь пишу — я не могу отрываться…

Потом тот ему сказал что-то с упреком по поводу похвал ему в Ю<найтед> С<тэйтс> и напечатании там соответствующих глав — “вы должны 
определить свою позицию”… Потом спросил, как он думает откликнуться на юбилей. Этот: “Я работаю по 10 ч. в сутки, если бы я откликался на каждый юбилей, я строки не написал бы”. Потом тот ему что-то — “вот вы говорите мне”… Этот: “Я этого не говорил”. Спор. Тогда этот: “Вот когда вы будете смотреть магнитофонную пленку нашего разговора, тогда установите, что я этого не говорил”.

В общем, я добра не жду. В “Лит. России”, оказывается, была о нем какая-то брань. Я не читала.

18 июня 69, среда. Здесь классик.

Ходят дивные слухи, что Никита Сергеевич прочел Солженицына 
“В круге первом” и ему понравилось все — особенно сталинские главы… Но ведь непонятно, что он говорил бы, если бы остался на своем посту. Нравилось ли бы емутогда.

Когда-то Твардовский просил Лебедева38 показать Хрущеву сталинские главы. Но тот струсил, не показал. Вдруг бы Н. С. разрешил?

Подумать только: если бы не случилась дурацкая история с архивом, может быть, и “Раковый корпус” вышел бы у нас.

12 августа, вторник, Москва. Думаю вот о чем: почему Россия — та Россия, в которой мы живем, влача свое жалкое существование, — почему Россия в ответ на все происшедшее оказалась в силах создать Солженицына, а эмиграция — всего лишь Набокова?

15 сентября 69, опять Пиво-Воды. Видела классика — разумеется, 3 минуты… Радикулит; нога ноет и отнимается. Предполагает, что в октябре его будут исключать из Союза. Будто бы его родная организация уже ринулась-— но ее остановили до октября.

Ну что ж. Я исполню свой долг.

30 декабря 69, вторник. А. И. был на XIV симфонии Шостаковича и произвел там фурор: к нему подбегали в антрактах, и он писал на программах десятки автографов. Шостаковичу написал очень интересное и, пожалуй, злое и очень справедливое, на мой взгляд, письмо.

20 февраля 70, Переделкино. Грибачев39 в “Лит. газете” накатал ответ Вигорелли, протестовавшему от имени Е<вропейского> С<одружества> П<исателей> против исключения Солженицына, объясняя, что Солженицын был исключен по всем правилам демократизма (без собрания писателей!), а вот Е<вропейское> С<одружество> П<исателей> недемократично, и хвастая, что Солженицын жив, здоров и у него есть квартира. (Это — 
охранная грамота; шум в мире будет теперь заставлять Грибачевых хвастать, что вот, мол, у нас Солженицына не трогают, — и НЕ трогать.)

14 апреля 70, вторник. …Он в восторг пришел — действительно не преувеличиваю — в восторг — от моих мыслей о Твардовском и Лакшине. Что если они общественные деятели, то и должны были обратиться к обществу, устно или письменно, тогда и общество бы откликнулось — а для него главное: быть безупречным перед Воронковым и др., он их прикрывает… Он не сказал через их голову ни слова — как же он смеет требовать, чтобы кто-то “демонстрировал”?40

Классик вставит мои слова.

16/IV 70. Он сегодня специально звонил Люше, чтоб сказать еще раз, как он восхищен моей оценкой поступков Твардовского и Лакшина. Вот!

17 июня, среда, 1970, Пиво-Воды. Сейчас узнала: выпустили Жореса Медведева41.

А вчера вечером по ВВС и “Голосу” уже передавали, что писатель Солженицын протестует, но, к сожалению, не текст письма (гениальный)42, а только пересказ.

Накануне моего переезда сюда я писала ему, что выступить ему надо, но позднее, потому что, пока возможно спасти человека уговорами негодяев, щеголянием званий (академики, лауреаты), надо дать им возможность уговаривать. “Главное, чтобы мальчик был дома”43. Он сначала послушался было (таково было не только мое мнение), но потом в субботу явился с готовым (переделанным к лучшему) текстом и заявил, что “враги человеку домашние его”, что он не может ни жить, ни спать, ни работать и будет действовать.

А сегодня выпустили Медведева… Не знаю, будут ли теперь передавать письмо Ал. Ис., нет ли; и полезно это будет (там есть обобщение) или нет; и поможет ли это Наташе Горбаневской, которую судят сейчас, или нет; и повредит ли это самому Ал. Ис. или нет. И хорошо ли я сделала, что не послала свое письмо в прокуратуру, или нет. (Мне со всех сторон объясняли, что мое имя будет вредно, и я послушалась.)

19 июля 70, воскресенье. Люди приходят сюда искать Ал. Ис. “Ведь ваш отец любил его…”

Меня это трогает. Оба они уже принадлежат легенде, т. е. правде.

22 июля 70, среда. Вчера по Би-би-си и “Голосу” — радость: французские писатели обратились к шведам с выдвижением Солженицына на Нобелевскую премию. И очень хитро — за “Ивана Денисовича”, напечатанного у нас, а не за “Круг” и “Раковый”… Вчера цитировалось письмо Роже, в котором говорится, что Солженицын мужественно остался на Родине, когда ему предложили уехать… Ну, тут он не разобрался: предложение было пока чисто риторическое.

11 августа 70, вторник. Здесь был — к сожалению — когда я была в Москве — А. И. с женой. Он повез ее на могилу [К. Чуковского]. Они 
сидели там — пришел человек, положил цветы и стал расспрашивать, как оттуда попасть на дачу Чуковского. А. И. объяснял со знанием дела. Тот сказал: “Там, говорят, живет Солженицын?” — “Вздор! — закричал А. И. — Бабьи сплетни!”-— “Гражданин, вы просто не в курсе”.

26 сентября 1970, суббота. Внезапно позвонил А. И. — как-то днем — и внезапно явился. Он в понятной тревоге: надвигается премия. Во всех случаях это момент серьезный: дадут — серьезно (пустят ли туда, пустят ли обратно), не дадут — как это скажется на здешнем обращении с ним… А у него на руках 35 листов неоконченного романа — где-то заело, он не поспевает к назначенному им самим сроку.

Перечитывает “Войну и мир” и, к собственному удивлению, недоволен. Говорит, что описания сражений неверны, а люди — схематичны. (“Кутузов только для того, чтобы показать, что не следует вмешиваться — и больше в нем нет ничего. Самая мысль неверна: полководческий гений несомненно существует”.)

Со мной был ласков, даже нежен — по-видимому, из-за моей болезни и из-за надвигающейся слепоты. Расспрашивал. Потом сказал, что прочел 30 страниц “Спуска” и что это гораздо лучше “Софьи Петровны”: “написано плотнее и своеобразнее”. Похвала мастера всегда приятна, но я не обрадовалась — что ж говорить-то по 30 страницам! И зачем мне это. Я не претендую, чтобы он мои вещи читал. Я понимаю — ему совсем не до них.

8 октября 70, четверг. А. И. получил Нобелевскую премию.

Знаю, что и эта радость завтра обернется горем, но сегодня — праздную.

Я была на даче. Телефонный звонок. Голос Р. Д. [Орловой]. Я обрадовалась всеми силами, какие только еще остались во мне.

Только что положила трубку — опять звонок:

— Попросите, пожалуйста, Солженицына.

— Его нет здесь…

— Это дача Чуковского?

— Да.

— А нам сказали, что он живет здесь… Это говорят из посольства.

— Это ошибка.

— А где же он?

— Я могу дать вам рязанский адрес. — Продиктовала.

Звонок. Звонит А. И. Я его наскоро поздравила, сказала, что рада его голосу, потому что хотела послать телеграмму.

— Не надо телеграмм, — сказал он властно. — Не надо. Я не хочу перегружать папки. Столько звонков сегодня было, я еле успевал бегать туда и обратно. Узнал я от NN. Она позвонила первая. Вот что я решил: буду работать не отрываясь.

Великий человек.

[Половина страницы отрезана. — Е. Ч.]

10 октября, суббота, 70. Звонил А. И. Впервые измученный, а не столь бодрый, победительный голос. Между прочим спросил — читала ли я заметку о нем и о премии в “Известиях”.

К вечеру мне ее добыли, я ее прочла44.

Ложь с начала и до конца.

Будто народ одобрил исключение. Да народ и не знает ничего, а если и знает, то из этого же страшного источника. Будто писатели одобрили. Какие это? Грибачев? И о протестах — ни слова.

Сразу заныло сердце — отвечать. Но мне нельзя, неприлично, потому что он похвалил меня.

А больше никто — я чувствую — не ответит.

17 октября 70, суббота. Рядом с трагедией “А. И. С.”, которого ожидает вечная разлука с друзьями, любимой женщиной, любимым ребенком — Родиной, идет мещанская драма, развивающаяся в традициях великой русской литературы, “не любовь, — как писал когда-то Толстой, — а ревность, самое далекое от любви чувство”.

Тусенька говорила: “Терпеть не могу эти бабьи упреки — я отдала тебе свою молодость, а ты! — ну и держала бы при себе свою молодость до 50 лет”.

Он, говорят, холоден до бешенства. Кончает роман под улюлюканье мерзавцев. (См. “Комсомольскую правду”45.) Готовится к изгнанию. А она грозит самым страшным и, если ее “вылечат”, может и “дать материал”46.

“Делать зло легко, — говорила АА, — делать добро труднее”.

Эта истерическая, лживая, дешевая, неумная дама решилась насильничать, т. е. делать зло.

Разумеется, она несчастна и ее тоже жаль. Но его мне жаль гораздо больше.

26 октября 70, понедельник. Здесь А. И. Приободрился: кончил роман (сквозь все — кончил! человек-чудо!.. Осталась правка), и Н. А. согласилась, придя в ум, дать развод.

Решений еще не принял.

2 ноября 70, понедельник. Сегодня А. И.

Кончил и поправки.

Впервые видела его пьющим. (Принес бутылку виски.) Сначала с Можаевым. Потом с Л. и еще одной дамой.

Сверкает. Рассказал анекдоты о себе. Слухи: будто шведский король заявил — если Солженицына не выпустят, я сам поеду в Москву вручать ему премию. Это раз. А два — будто его согласились выпустить при условии, что он отдаст премию вьетнамским детям.

Из беглых моих вопросов и его беглых ответов я поняла, что он и сам не знает, чего хочет. Или точнее — уже знает, но еще не говорит: ехать он не хочет.

10 ноября 70, вторник. Был А. И. О его делах я ничего не спросила; он вошел, чтобы говорить о моем I томе. К моему великому удивлению, ему нравится. Сказал, что многое выписывает в особую тетрадь (из мнений АА о литературе), что поражен совпадениями.

— А я думала, вы рассердитесь на Есенина.

— Что вы! Это было детское увлечение.

А дальше так: он говорит, что необходимо сделать другой вариант (не для специалистов) и там добавить прослоек от себя и кое-что убрать и добавить стихи… Не знаю, прав ли. Нет, объективно он прав — но — но — глаза! Ведь у меня еще на годы работы, чтобы просто кончить! Хотя бы и “для специалистов”. А хватит ли зрения хотя бы на год? Я же сейчас ахматовским дневником почти не занимаюсь — бессильно и далеко не каждый день кропаю воспоминания…47

Радость — Ростропович. Не то чтобы было очень хорошо написано — но свежее и большое имя, и я так рада, хоть и позднему, нарушению молчания48.

20 ноября 70, пятница. А. И. прочитал и II том, и он понравился ему еще больше, чем первый, он говорил очень высокие слова: не оторваться, делаю выписки, жалел, когда кончилось, впервые понял, каким был Пастернак, какая умница Габбе — как она верно говорит о критике, замечательно сходство с царевной Софьей. АА видна, вы, эпоха, время. Видно, какой был горький год 56-й и как она все понимала.

Опять повторил, что с ее суждениями совпадает всегда — литературными и иными.

Ее сильно упрекнул, однако, поступком 54 года и моих оправданий не принял. “Как же она не чувствовала страну тогда? В то время уже состоялись... (Перечислил.)

Она говорит: Мишенька не выдержал второго тура.

Она сама не выдержала”49.

Он не прав. Звук времени тогда совсем не был ясен. Кроме того, в ее ответе было много яду — недаром он не появился в печати. Смехотворность была слишком ясной.

Но он моих возражений не принял.

Он поразительно умен. У меня о Тусе говорится мельком, не очень выразительно: ее мысли о критике, о сущности мещанства — но он усмотрел, запомнил, полюбил… “Когда Габбе — всегда интересно”.

О, как она была бы нужна ему, именно ему — Туся. Ее ум, ее образованность, ее доброта, ее свет.

26 ноября 70. Сегодня был А. И.

Сидел у меня целых 40 минут. Излучал свет, радость — и горе.

Свет — каждое его движение, слово, его обращенность ко мне. Мы как-то становимся ближе, чем были.

Нет, не потому. Он сам по себе “светозарный”, как сказала о нем АА.

14 декабря 70, понедельник. Москва. Шум в эфире по поводу А. И. продолжается, но долетает смутно, потому что глушат. Когда, где, как будут вручать диплом, премию, медаль — неизвестно. Я по-прежнему огорчена, что он не уехал в Стокгольм, что наш праздник не состоялся. Передавали, будто он примкнул к Сахаровскому комитету защиты прав человека. Не знаю, так ли это, и не знаю, надо ли это. А вот в Стокгольм ехать надо было.

Наталья Алексеевна неизвестно где, и неизвестно, сколько будет длиться из-за этого развод и оформление нового брака.

Говорят, он увлеченно пишет нобелевскую лекцию.

Дай ему Бог — всего.

Да, еще об А. И.

Он вошел ко мне (3-го? 2-го?) еще вихрее обычного и вдохновенно предложил учиться работать с помощью его диктофона. Объяснял кнопки и пр. Я не понимала ровно ничего и не научусь никогда, но тронута была бесконечно.

29 декабря 1970, вторник, Москва. Собралась ложиться. Слышу, возвращается Люша. Я в переднюю. А она не одна — на минуту с ней зачем-то М. Р. [Мстислав Ростропович].

Только что со своего концерта. (И завтра днем опять — слава Богу.) Разит вином (мы почему-то обнимались). Я его зазвала и спросила немного. Он оскорблен в высшей степени обыском на границе (обратно). Говорит, что это оскорбление нестерпимое. Читали письма жены его к нему. Он спросил:

— Вы имеете на это право?

— Да, имею.

— Тогда я пока уйду в машину, а вы делайте что хотите.

— Нет, я обязан производить осмотр в вашем присутствии.

Отобрали 5 томов А. И.

Гадостей ему пока не делают никаких (он говорит, “это будет потом”). А у жены его сняли 2 телевизионные передачи.

Опасается, как бы Д. Д. [Шостакович] (которого он боготворит) не подписал бы какую-то бумагу, готовящуюся против него среди музыкантов.

Очень возбужден.

17 января 71, Москва. А. И. кончил переделку “Августа 14-го”.

10 марта 71, среда, Переделкино. Дважды класссик. Уже готовится сесть за Узел 2-й. О Наталье Алексеевне ни он ни слова, ни я. О мальчике50: фотографирует его: “сильная спина, ноги. И голову держит”. Да это богатырь! Ведь ему 2 месяца всего, да еще недоношенный.

Так странно слышать от него о ребенке.

И еще страннее: его нежная забота обо мне. Да, нежная. Да, забота. Ищет мне сторожиху и нашел было и привел — сорвалось. И учит меня диктофону — вчера 40 минут истратил! Беда не только в моей бестолковости, а и в том, что диктофон ни в чем меня не выручит, потому что ведь переписывать я не умею... Но он хочет мне помочь, и это такая честь, что я стараюсь. Может быть, и пригодится.

24/III 71, Переделкино. Раза два был классик. Тратил на меня время, иногда даже по 30 минут, обучая на диктофоне. Я кое-как научилась, и мне даже приятно наговаривать туда, а потом слушать стихи, но для дела он мне негоден.

17 апреля 71, суббота, Москва. Только что из Переделкина. В изнеможении лежу. Слава богу, хоть дома.

Чуть приехала — оказывается, здесь классик. Зашел.

“В прошлый раз не мог с вами повидаться. Плохо мне. Я привык быть бодрым, а теперь… Семейные дела мои невыносимы”.

Я ему процитировала Герцена:

“О, семья, семья! Вот тут-то и сидят скрытые Николаи Павловичи. 
С общим я справлюсь, там я боец, а тут ни любовью, ни силой не возьмешь”.

Он подивился мудрости.

Вид плохой и грустный.

Я спросила о работе.

“Теперь займусь только личными линиями. Буду их вести, а потом двину историческое”.

28 августа 1971, суббота. А. И. болен. Ноги в волдырях, он лежит и, по словам Копелева, сильно сердится на болезнь, которая мешает ему работать. Перегрев ног приравнен к ожогу II степени51.

16/IX 71, Пиво-Воды, четверг. Умер Хрущев. Хотела бы я поклониться его могиле. Он — Венгрия, он — Бродский, он — искусство, он — Куба, но думается, это не он, аони; он же — освобождение миллионов.

Он — Солженицын.

А. И. встал на ноги, начал работать, но слег опять и очень сердится.

25 октября 71 г., понедельник, Москва. Так вот я, приехав в Москву, не застала только что ушедшего А. И., но зато его письмо, такое благодарное и благородное (“будем считать ее общей”), что от кома благодарности в горле застрял ком, и я третий день не в силах его перечесть52.

20 декабря 71, Москва, понедельник. А. И. теперь требует разрешения устроить парад не в посольстве (раз там “помещения нет”), а на частной квартире — у Али [Н. Д. Светловой]. Читала его письмо об этом. Я думаю, что затея эта безнадежна и опасна; 1) не позволят, 2) в посольстве и он, и гости все же будут как-то ограждены, а — у Али... Все поедем в милицию. Я, разумеется, готова; но зачем? Для скандала? Уж скандальнее Горлова53 не будет.

31/XII 71, пятница. Главное событие последних дней: смерть и похороны Твардовского и появление на похоронах Ал. Ис. (“А к нам не пришел”, зудит у меня мелкая, дрянная мыслишка. Все спрашивал у Люши по телефону: “ехать — не ехать?” — а она обижалась на вопрос и отвечала: “как хотите”... Тут же Мария Илларионовна [Твардовская] все равно была с ним, опиралась на него, не расставалась с ним весь день, и они отняли покойного у черной сотни... Но она была в полном разуме, я же в те дни — нет...)

Он прошел в ЦДЛ, как проходит свет, — неизвестно как, сквозь стены. Нет, существует подробный рассказ, как его не пускали и как он все-таки прошел — гордо, спокойно, окруженный друзьями, великолепно одетый. Сел в первый ряд. Его без конца фотографировали, больше чем АТ[Александра Трифоновича]; узнав, что он — в зале, не явился кто-то из членов правительства; шпиков был полон зал; по аппарату один передал: “Докладывает Петров. Он пришел. Наших в зале 100”. Вдова просила, чтобы не выступал Сурков — он выступил первым; просила, чтоб Дементьев, — он представил речь на бумажке, — не позволили. Лакшину тоже... Но все-таки Ал. Ис. вырвал похороны у них из рук. Когда остались только родные для прощания — вдова взяла под руку Ал. Ис. и подвела ко гробу; он перекрестил А. Т. Поехал на кладбище. Когда он садился в машину — вокруг стояла толпа. На кладбище у могилы впереди были уже только друзья, а те-— поодаль; Ал. Ис. бросил первый ком.

Потом он повел Марию Илларионовну — и поклонился могиле Хрущева. И все это запечатлено на сотнях фотографий.

А через 2 дня он написал чудесную страницу о похоронах, о том, как убили Твардовского...54 За границей кто-то назвал ее Элегией. Скорей бы передали, но и тут она уже пошла великолепно.

“Красавец-человек” — все умеет.

На похоронах был инцидент: когда митинг в ЦДЛ объявили закрытым, сзади из зала раздался голос. Встала девушка: “Неужели никто не скажет правды?” И все уходящие остановились, стало тихо, и она тихо и торопливо произнесла: “Говорят, что замечательный поэт, а ведь последняя поэма не напечатана; а „Новый мир” разогнали, и рот ему заткнули насильно и раньше, чем он закрыл его сам”. Никто не поддержал. Но и тычков не было. Только какие-то укоризны: “зачем вы нарушаете”.

Сегодня забегал и скороговоркой сообщил, что принимает меры для добычи увеличительного стекла. Мне это было скорее неприятно: жалость, чувство долга.

А как великолепно он написал о Твардовском. Новая у него струна — не грозная, а лирическая.

(Речь, жалко, испортил... И предыдущее о вручении у него дома было мелковато и вяловато.)

А это опять взлет.

Вчера исполнился год его сыну.

18 января 1972, Москва, понедельник. Против Ал. Ис. дурацкая статья в “Лит. газете” — насчет тетки, которая живет в нищете. И что его отец был помещик. Составлено так глупо, что даже крупицам правды, там заключенным, никто не поверит. Он, к счастью, смотрит не трагически; уязвлен только ложью об отце, который умер от случайной раны на охоте, а не от боязни красных, как там изображено55.

На вручение знаков нобелевского лауреата в Москве он все еще надеется.

10 марта 72 г., пятница, Переделкино. Говорят, в “Лит. газете” лежит народный гнев против классика, давно заготовленный. Эти грязные статьи в газетах — не подготовка ли это к нашей вечной разлуке?

Видела его раза 2 мельком. Одержим, тороплив, прекрасен.

Он весь, как Божия гроза…56

Ко мне добр, хлопочет о приборе.

20/I суббота, Москва, 73. В прошлый мой приезд в Москву был на лету классик. Минут 6. Какая для меня радость — видеть его. Для меня он всегда — свет. Горячие руки, синие глаза, спешка, действие. Он и за 6 минут умеет обогревать и заряжать меня, хоть я и понимаю, что мною он не занят... Правда, пробует добыть новый прибор. Это ложный путь; нужна, вероятно, лупа. Он тоже несколько удивлен медленностью, хотя из доброты ко мне, постоянной, милой — не торопит. И с такою щедростью сказал:

— Когда вы кончите, я сразу хоть 2 дня буду читать!

Как рублем подарил. Ведь для него 2 дня — что для другого подарить 2 года.

21 февраля 73, среда, Переделкино. Нат. Ал. Решетовская написала воспоминания, в которых пишет, будто мою “Софью” в “Новый мир” принимала Р. Д. [Орлова] (!) тогда же, когда и “Ивана Денисовича”; что Твардовский выбрал “Ивана Денисовича” — но это, дескать, меня с Ал. Ис. не поссорило.

Я сказала — и мое mot57 имело успех — “пережить свою жизнь каждый из нас еще как-нибудь может, но пережить воспоминания о ней — нет”...

10 июня, четверг, Москва, “Светловы”58. Я здесь уже 10 дней. Классика не видела ни разу, его новых родных — много раз. Алю не видала, но мать, отчима, Диму59 и Ермолая.

Живу как в осажденной крепости. Уговор с самого начала: никого 
в квартиру не впускать, кроме своих друзей, окликая. Хозяева приходят 
с ключами.

Три раза ломились в квартиру несомненные посланцы т. Андропова60. Все 3 — когда я одна. Днем.

1) 2 или 3 июня.

— Откройте!

— Простите, я здесь чужая, не могу открыть.

— Вы здесь стирку устраиваете, а нас заливает.

— Я сижу и пишу.

Два голоса, мужской и женский. Я дверь не открыла. Они ушли, ругаясь. Я вызвала Люшу. Она все осмотрела: нигде ни капли воды.

2) 5-го или 6-го, вежливый женский голос.

— Откройте, я из ЖАКТа, должна вручить квитанцию.

— Опустите, пожалуйста, в ящик.

— Нет, я должна лично.

Я не открыла. Ушли без ругани.

3) 8-го числа, позавчера. Звонок.

— Кто там?

— Откройте (очень грубый мужской голос). Я из агитпункта. Агитатор. (Сразу слышу: врет. Агитаторы всегда любезны до приторности.) Что же вы и агитаторам дверь не открываете?

Я бубню свое: хозяев, мол, нет и пр.

— А вы у кого тут живете?

— У Нат. Дм. Светловой.

— Ах у Светловой? А почему же она не соизволит пожаловать в агитпункт отметиться?

Я, самым вежливым голосом:

— Вот на днях будут ее родные, я им напомню.

Ответ:

— Таких, как ваша Светлова, душить надо.

Кричу:

— Это и есть ваша агитация?

Ушел.

Цель ясна: хотят войти в квартиру без ордера на обыск и все оглядеть. С ордером-то неловко: завтра весь мир будет знать.

На следующий день (вчера?) приехала Екатерина Фердинандовна. Я ей с упреком: почему они вовремя не исполняют формальности в агитпункте? Чтоб не давать поводов? Выясняется: а) еще 7-го взяты на всех открепительные талоны, б) агитатор у них женщина, а не мужчина.

После этого мы условились с Люшей и Финой: они звонят 5 раз, а на остальные звонки я не подхожу к дверям.

Я получила полуанонимные стишата за подписью Иван Русанов (член лит. объединения “Святая Русь”), обратный адрес — Красноармейская, 21 (т. е. писательский дом, где живут Копелевы) и три буквы ВТП. Такие же получил классик — сюда. Такие же — Лев Зиновьевич, но там обратный адрес: Литинститут... Стишки о крысе, которая пела о всякой тухлятине, а потом вышла на солнышко весною, “и так ей стало изумительно”, что она умерла. Хотелось бы знать, существует ли в действительности, оформилась ли уже эта фашистская организация или все — сплошной блеф?

Русанов — тут и Русь, тут и Сусанин, тут и Русанов из “Ракового корпуса”.

17 июня 73, Москва, воскресенье. Сутки тут был классик. Показал письмо — анонимное — печатными буквами, фломастер: предлагают 12-го 
(т. е. уже 5 дней назад) в таком-то часу прийти на телеграф и принести 
100 тысяч долларов, иначе... иначе “нам даже страшно подумать, что будет с Вами и, — подчеркнуто красным, — с Вашей семьей”. Штемпель — и 
поверх штемпеля очень грубо заклеено. Он пока ничего не предпринял, 
а по-моему надо — по радио всего мира. Конечно, вернее всего — это шутники, наслушавшиеся по иностранному радио, как там похищают миллионеров и дипломатов, но... чем черт не шутит. Тревожно.

Классик уделил мне целых минут 40, обрадовался линзе, которую сам же и подарил — но видит впервые, — обещал потребовать запасные лампочки. Был проницателен и очаровал меня заново: он умеет те минуты, которые отдает, отдавать в самом деле, целиком, сосредоточенно. Командовал вовсю: требовал, чтобы я взяла вторые ключи (для Люши или Фины), обучал замку2, просил жить подольше и пр.

К семейной жизни он, видимо, привыкнуть не может, хоть очень интересно говорил о сыновьях: “Ермолай — хозяин жизни, захватчик, а Игнат — он богатырь, красавец, ему 10 месяцев — и его не поднимешь,-— но скорбное выражение рта, как будто предчувствие горькой судьбы”. Кажется (слыхала от других), намечается третий младенец. Но при том жалобы: “Я сейчас жил в Борзовке, и мне так отлично работалось, а приехал на дачу — 6 дней пустых, ничего не могу — самолеты низко летают, мы просчитались”. И все расспрашивает меня, как в этой квартире, в какой лучше комнате работать... Квартира расположена гениально, но он еще не понимает, что работать вообще можно только в пустой квартире.

1 июля 73, Москва, “тупик”. Вчера был А. И. Молодой, загорелый, торопящийся, собранный; по квартире не ходит, а движется как-то прыжками. Со мной минут 10 поговорил о Люше, потом пошел к ней. Я его спросила: как он решил поступить с анонимными письмами? Решил так: написать в местное (кажется, 108-е) отделение милиции, т. е. Угрозыск, 
а копия — Андропову. Что вот, мол, он получил такие-то анонимки; что ему известно-— вся его почта читается, и он возлагает ответственность 
на них.

Думаю, это верно.

20 августа, 73, дача, понед. Приехала — а тут Ал. Ис. Я всегда становлюсь счастливой, повидав его — хотя он приехал и на этот раз совсем не для меня. Но — видела, слышала — этот колоссальный заряд ума и воли.

Вести всё плохие.

Ему отказали в прописке, заявив, что он должен подать заявление не в милицию, а в какой-то совет при Моссовете.

Третье письмо с угрозой убийства.

24 августа 73, пятница, Переделкино. Оказывается: когда А. И. и Люша шли вместе на станцию (по ул. Серафимовича, на Мичуринец), им повстречались на дороге Атаров и Катаев. Те стояли. А. И. спросил у Люши:

— Кто это?

Люша ответила. Тогда он:

— Я пройду с опущенными глазами.

Л.:

— Почему? Разве вы перед ними виноваты?

Они пошли. Катаев сказал:

— Здравствуйте, Люша!

Атаров:

— Здравствуйте, Люшенька.

И ни один:

— Здравствуйте, Ал. Ис.

Попомню я это Атарову. Лет 7 назад он как-то сказал мне: “Иду я по Тверской и вдруг вижу: впереди меня идет Солженицын. Он сам. Просто идет передо мной по улице. Идет великий человек, и я его вижу”.

Затем он познакомился с Ал. Ис. у нас на 90-летии.

И вот теперь он видит знакомого великого человека и не кланяется.

А с великим человеком худо. Л. очень встревожена самим его визитом-— безо всякого дела он не ездит, а тут вдруг приехал.

Ночью “Голос Америки” передал, что Солженицын обратился с гневным письмом в министерство по поводу отказа в прописке. И что друзья говорят: “Он на улице”.

Я решила пригласить его к нам. Место, слава богу, есть: чужих нет. 
Устроимся. Я готова переехать в Пиво-Воды. Он ведь города не переносит-— конечно, он будет в городе, п. ч. Аля на днях родит — но пусть ему будет куда сбега2ть.

Повредит Музею? Может быть. Но, по крайней мере, это будет славная кончина.

31 августа, пятница, Москва, 6 ч. вечера. Письмо в газете против Солженицына. Подписи: Софронов, Кешоков, Михалков и проч.; Симонов — не знаю, как его назвать; Катаев — профессиональный злодей, и среди всех новинки: Залыгин и Быков, которых в своем интервью назвал среди серьезных прозаиков А. И.61.

15 сент., суббота, дача. Но потрясло меня совпадение моих мыслей с классиком. (Уже не впервые.) Вчера я ужаснулась Брандту, а сегодня прочла его письмо о Мире и насилии, в котором он высказывает ту же мысль. Это, кажется, уже не первый раз.

21 сентября 73, пятница, дача. Не помню, записала ли я, что приезжал классик — улаживать свой “конфликт” с Л. — и заодно сообщил мне, что “Гнев”62 теперь после переделок ему нравится...

А я почти ничего после разговора с ним и не меняла вовсе.

Замечательное по силе и краткости выражения письмо Ал. Ис. — Сахарову63. Одно неудачное слово: “заверяю”. (Мы все время заверяли т. Сталина и пр.)

1 ноября 73, воскресенье. Переделкино. Он прожил у нас 21/2 дня. Уверена, что ему было очень хорошо. Все границы четко оговорены были заранее, и я их не нарушаю. Вообще для меня чуть напряженней: телефон ему слышен (надо удлинить шнур и уносить в ванную); затем боюсь, если кто ко мне придет — будут слышны голоса. Без четверти 2 и без четверти 6 он ест в кухне и слушает, закрыв дверь, радио — я туда в это время не хожу. Привез все свое, сам варит, предлагать ему не следует. Один раз слушали радио вместе: он позвал меня, передавали “Мир и насилие”. Поставил на холодильник мой транзистор и свой. Стоял, держа в руках рукопись и проверяя, что2 пропустили. Пропустили немногое, и он остался доволен. Интересно было смотреть на него в ту минуту, когда дикторша извинялась перед ним за сокращения. Прямо ему в лицо.

Ведет он себя по утрам, пока я не встану, беззвучно. Сразу ввязался в хозяйство: сам очистил дорогу от снега, починил дверь в котельную, объяснив мне, что дверь непременно должна быть заперта и пр.

Вошел ко мне в комнату с крошечным листком в руках:

1) Слышите ли вы, когда я встаю?

2) Где у вас стамеска? и т. д.

Очень деловит.

Я так радовалась новому смыслу, который приобрела его присутствием “Митина” комната.

Но кончилось все худо.

Умер его тесть — Давид Константинович — и ему ехать домой. Кроме того, он натер себе ногу (как я потом узнала, мочалкой! у него загадочная кожа и часты2 язвы). Последний день ходил по дому босой. Вот тебе и богатырь! Больно мне было видеть, как он, натянув на язву башмак, с тяжелым чемоданом, пошел пешком на вокзал.

Похороны сегодня.

Интересное сказал:

— Если бы ко мне ворвались арабы, я с ними не беседовал бы, как 
А. Д., а стукнул бы табуреткой сначала одного, потом другого64.

Посетовал о замене на могиле К. И. “Кресты были хороши”. — “Да”,-— сказала я.

Объяснил, почему принял мое приглашение, а не Ростроповича — пожить у него зиму:

“Вы уже перешли черту, а он еще нет”.

Я возгордилась.

20 ноября 73, Москва. Ал. Ис. у нас — это радость. Мы не общаемся, но мне радостно знать, что переделкинская тишина используется по назначению. Кроме того, нельзя не любоваться его умением все и всех подчинить своей работе; подчинил и нас с Кларой65. Умеет работать; умеет, не тратя времени, слушать радио (готовит себе еду в кухне и слушает); умеет много часов быть на воздухе. А я-то...

5 декабря 73, среда, Переделкино. Единственная радость — наш добрый домовой. Он сегодня с утра звонил отсюда Люше, что приготовил какую-то лопаточку, чтоб сбивать лед на ограде могилы, и что мы поедем вместе 
(угадал, почуял, что мне с ним там быть радость). И мы опять были там 
вместе-— с горы, двух берез — потом он лопатой, я веником; а потом мы вместе вниз, между высоких снежных шапок на крестах и оградах — к машине.

Затем он мне назначил свидание через 11/2 часа, а я пошла немного пройтись и встретилась с Кавериными и Ермолинским.

Затем — свидание.

Прочел — чужое — замечательное письмо к Жоресу, о поведении Роя и его в деле Сахарова. Точно, доброжелательно, сурово, лаконично. К сожалению, в Самиздат не дает.

Рассказал о своем давешнем разговоре с Сахаровым, когда тот к нему пришел посоветоваться по какому-то своему делу, конечно, вместе с Люсей66; дело было минутное; и 21/2 ч. он и Аля говорили с ним о его отъезде. Классик говорит (мне): “Я хотел поговорить 1) практически, 2) принципиально. Аля иногда отвлекала Люсю “на себя” — но все равно удалось выговорить все только практическое. Я ему доказывал, что если даже исполнятся 1/2 % возможности и его выпустят, то там через 3 дня он станет никем; что его не впустят; что надо устраиваться здесь — с квартирой, дачей, лечением и нормальной жизнью. Люся все время кричала, что здесь ее арестуют, а детей сживут со света, из сына сделают тунеядца. Да не арестуют ее, зачем им сотворять из нее мученицу! А сын мог бы стать и монтером... До принципиального же разговора — то есть разговора о России — дело за 11/2 ч. так и не дошло... Она собирается ложиться в клинику. Верно, она больна, но надо бы переждать неделю, чтоб не сразу из-под допроса, как бы спасаясь, в клинику. И его заставляет тоже ложиться — у него гипертония — это уж она явно устраивает для того, чтобы без нее ему ничего в голову никто не втолкнул... А он в ответ мне все твердит: „Я только детей Люсиных отвезу, и мы вернемся”. Да кто его пустит туда — и оттуда? 
А просто его сейчас всюду оклевещут: мол, для того только и боролся за право эмиграции, чтобы уехать самому”.

Я, между прочим, вчера или сегодня, не помню, получила письмо — без обратного адреса, но с подписью и по почте! — чтобы я просила 
А. Д. С. не уезжать. Почерк не больно грамотный, голос искренний. 
Я передам.

Домовой 4 часа в день ходит по участку с дощечкой в руке и дышит, работая. Вот это — воля.

А у меня ее не хватает, чтобы переделать режим сна, жизни.

26 декабря, среда, 73, Москва. Классик у нас. Работает! Лыжи!

30 декабря 73, воскр., среда. Гнусный год кончился великим событием: во Франции вышел “Архипелаг ГУЛАГ” Солженицына. Первые 2 тома. Что бы ни было дальше — великое событие совершилось.

А со мной — мелкое. Меня вызвал Стрехнин67. Два письма: одно в город, другое на дачу. Сведения о том, что детская секция уже меня исключила, я получила тоже. Думала, Стрехнин — это уже и будет секретариат, и весь день в Переделкине писала свое выступление. А. И., трогательно нарушая свой режим, мне помогал, т. е. очень мешал, потому что торопил и подбадривал.

Что теперь они сделают с А. И.? Лишат гражданства, вышлют?

А. И. страшно возбужден и счастлив. Ловит все передачи. “Как они хорошо выбрали — главное: у немцев было 80 тысяч преступников и их судили, а русским не дали судить ни одного, хотя их было 1/4 нации”.

“Я не мечтал, что „Архипелаг” выйдет при мне. Провал в Ленинграде — это был перст Божий. После этого я и решил его там разрешить печатать”.

Бросился домой в Москву — “сопереживать” с Алей.

“А если гибель предстоит?”

Почетная гибель. “Я знаю, что столб, у которого / я стану, будет гранью / двух разных эпох истории / и радуюсь избранью”68.

31 января 74 г., четверг, Переделкино. А. И. мне не понравился. Т. е. его письмо. Во-первых, нельзя было писать о доме, о Музее К. И. — не поговорив со мной, а во-вторых, не за его жизнь здесь исключили меня из Союза, а за “Гнев народа” и все предыдущее69.

В наших газетах чудовищная, невиданная, небывалая травля Солженицына за “Архипелаг”. “Литературный власовец”. Травят его почти все: т. е. и Товстоногов, например. Надо вести список “всех, кто поднял руку”70, но он так длинен, что заставляет серьезно задуматься: существует ли еще или уже вымерла окончательно русская интеллигенция?

Я как-то сказала А. И. — и он очень это услышал, — что в 20-е и 30-е годы был “подкуп трудом”. Теперь, говорит он (и я это говорю уже года 2), теперь уже все всё понимают, и никому никакого оправдания нет.

Я не описала того вторника, когда была на квартире у А. И. — когда Аля мне позвонила, а он был на даче, а я вызвала Володю Корнилова, и мы вместе поехали в мой июньский тупик.

Позвонила мне Аля. (Чего не бывает обычно.) Что не может дозвониться Кларе Израилевне. “А что у вас?” — спросила я. “А у нас какие-то бандюги звонят без перерыва по телефону с угрозами, а внизу милиция...” 
Я сказала, что сама попробую дозвониться на дачу. Дозвонилась — повезло — мгновенно: подошел сам. Я ему сказала: позвоните домой. А сама 
вызвала Володю Корнилова, и он через 7 минут был у меня с такси. Фина вела водителя (непонятные развороты); потом я ее прогнала.

Мы вошли свободно — ни милиции, ни бандитов.

Внутри: Екатерина Фердинандовна в комнате младенца, Ермолай в Димкиных сапогах, из которых он не хочет вылезать, и потому все время падает; Игнат, хватающий со стола и запихивающий в рот исключительно негодные предметы вроде скрепок; Аля у телефона; Борька Пастернак71 и Димка в экстазе ставят какие-то палки... Но главное — телефон и гениальность А. И.: он сказал Але, что не приедет, а чтобы она продолжала держать к телефону подключенным магнитофон и записывать все угрозы и свои ответы.

Она мне прокрутила пленку назад; ее ответы очень находчивы; подлецы звонят под разными масками, напр.:

— Говорит друг А. И., заключенный. Мы, заключенные, им возмущены.

Был даже друг Л. К. Ч., к моему ужасу.

Потом пришли Женя и Алена Пастернак72.

К телефону решили больше не подходить. Дамы уложили мальчишек спать и позвали нас чай пить.

Оказалось, до нашего с Володей приезда внизу на подоконнике сидели 5 милиционеров. Аля высунулась; они у нее же спросили:

— Не знаете ли, зачем нас сюда прислали на опорный пункт? Кого 
охранять?

Таким образом, они собирались устроить под окнами настоящий “Гнев народа”, а милиция охраняла бы Солженицына... Все в порядке.

Но почему-то отменили. Может быть, поняли, что его нет.

Тут-то Аля и дала мне его письмо в мою защиту... И я огорчилась. Но оно уже ушло.

Теперь все ждут: лишат ли его гражданства и вышлют ли? Гнусные статьи в “Правде”, в “Известиях”...73

Он уже дважды отвечал.

Из одного разговора с ним — мельком — я поняла, что он к этому готов.

“Сам о выезде не попрошу, но если меня лишат гражданства — физически сопротивляться не буду”.

“Все так”.

Горько.

2 февраля 74, среда, Москва. В газетах продолжается гомерическая травля Ал. Ис.

В газетах против А. И. — Бондарев74, некогда ходивший в либералах; а также его одноделец, который сообщает, что А. И. на следствии вел себя очень плохо.

Подлецы. И нет на прорву угомону.

7 февраля 74, четверг, дача. За стеной А. И., и от этого легко на душе.

Вчера, когда я приехала, он был счастлив, утомлен и перевозбужден.

А. И. сказал мне собственный ответ (на новую клевету: своего однодельца, который утверждает, поссорившись с А. И. в 64 г., и откопанный теперь нашими скотами, будто А. И. дурно вел себя на следствии). Затем драгоценности: заявления трех молодых героев в пользу Солженицына. 
К сожалению, западное радио передало только кусочки, а ведь тут — со стороны незащищенных, неизвестных людей — каждое слово драгоценность.

4 февр., в понедельник, у меня был корреспондент “Фигаро” Леконт. Вот до чего мы дожили! Я его не пускала неделю, потом справилась у добрых людей, знатоков, — можно. Похож — жестикуляцией — на доброго одесского еврея. Пришел с магнитофоном и в сопровождении переводчицы-стукачки. (Почти так и представил.) Красивая стерва, явно из КГБ, переводит бесстрастно. Я прочла в магнитофон приготовленные куски:

I. Архипелаг.

II. О Солженицыне на даче (несколько глав).

III. О своем исключении и “Советской России” (чуть-чуть).

IV. Свое выступление на Секретариате.

В промежутках он выключал или делал вид, что выключает магнитофон.

Обижался, что его не принимает А. И. и не дает интервью. “Все Америке, а не Англии, а Франция ничего не знает”.

Я не объясняла, но понимаю, что Франция неинтересна потому, что Би-би-си, “Голос” и “Немецкую волну” у нас слушают, а Францию — нет.

Думаю, что об “Архипелаге” в “Фигаро” бесполезно, перевод все испортит; у меня же всё на “предатель” — “предал гласности” — “предают забвению”75.

8 февраля, пятница, Переделкино. Хотела сегодня сесть за следующую главу книги, очень хорошо подготовленную мною и Финой в городе — ан нет.

С утра Ал. Ис-чу позвонила Аля, что ей пытался вручить повестку на имя Ал. Ис. некий тип — вызов к следователю Балашову в Прокуратуру СССР. Придравшись к отсутствию какого-то номера, она повестки не приняла.

Не успел он сообщить мне эту новость — стук в дверь. На крыльце — четверо мужчин, через окошко не пойму кто. Открываю. Опять пришли измерять дом, потому что папка потерялась. На этот раз катушки и все как следует, и промеряют и диктуют, но все на бегу, спешно. Я совсем запыхалась: лестница, верх. Очень все спешно и небрежно. Командует один — без лица, пустые глаза; двое молчат; один какой-то очень приветливый, говорит о К. И., “Музей”, “реставрация” и пр. Я с ними во двор — так же спешно гараж, сторожку. Говорят — будут в этом году. (Что? Ремонтировать? Или выселять меня?) Внизу тоже все обошли; когда мы вошли в комнату А. И., где он сидел за столом, я громко сказала:

— Простите, Ал. Ис., что мы вам мешаем работать.

Во дворе я с ними нарочно дошла до забора, чтобы показать сломанный забор.

У ворот стояли еще двое.

Я спросила Ал. Ис., что он будет делать с прокуратурой, т. е. пойдет ли?

— Нет. Пусть они наденут на меня наручники и поведут. Сам не пойду. Они поставили меня вне закона — и я их закону подчиняться не 
буду... Пусть меня поведут с милицией — пусть мир узнает, что я арестован.

10 февраля 74, воскр., Москва. Уезжала я с дачи в последний раз со странным чувством. Два раза было, что когда я ехала в субботу или в среду на могилу, то и А. И. со мной. В последнее время — нет. С мгновения известия о повестке из прокуратуры я так за него боюсь. Если он не едет со мной на могилу, то я обычно в такие дни не захожу к нему прощаться, чтоб не мешать. А тут, уезжая, я уж села в машину — и думаю: нет, надо проститься. Увидимся ли? Я вышла, вернулась. Он стоял в передней. “Вы забыли что?” — “Нет, я — сказать до свидания”.

Мы обнялись, как всегда — если встречаемся или прощаемся. Я вышла, уселась. И он, к машине, уже в своем кожухе. Помахали.

Потом могила. Дивный косогор.

Пока этот человек рядом — счастье.

12 февраля 74, вторник, город. Вот и нет его рядом.

Увели.

Сегодня в 4 ч. я в тревоге звонила туда, узнать о больном Игнаше и о нем. Игнаше лучше, а он передал через Е. Ф. мне, что вечером придет.

Значит, в городе. И придет.

Сегодня у меня впервые пошла книга.

В 6 ч. позвонил Юл. М. Д<аниэль>:

— Знаете ли вы, что с А. И.?

— Да, все хорошо.

— Нет, его увели с милицией в прокуратуру.

Я позвонила Льву76. Он уже знал. “Аля вам звонила, у вас, видно, телефон был выключен”. Я позвонила Сахарову — он на работе. Я попросила его тещу ему передать, что случилось.

И пошла туда, провожаемая.

Туда, где его уже нет.

В квартире бледная Аля, бодрая Екатерина Фердинандовна, дети, Шафаревич и какие-то бегающие молодые особы — как потом оказалось, Ир. Гинзбург и Н. Горбаневская. Я села одна в комнате и сидела одна, чтоб не мешать, если не помогаю. Довольно долго. Телефоны звонили — Париж, Тобольск. Корры уже были в большом количестве.

Пришли между 5 и 6-ю. Аля не открывала. А. И. сидел с Шафаревичем у себя, вернувшись с прогулки: носил Степушку гулять. Аля спрашивала: кто да кто, да что надо, да ведь он уже ответил следователю письменно в пятницу и пр. Тогда он сам вышел и открыл дверь. Сразу ворвались 8 человек — милиция и в штатском. Начальник операции — Зверев77 (А. И. большой любитель фамилий). Они были очень грубы. (Кто-то при этом рассказе спросил Ек. Ф.: “Они его тащили?” Димка: “Кого? Дядю Саню? Да он бы их всех убил!”) Увели. (“Россия без Пушкина”.) Двое остались еще минут на 20. Двигаться семье не мешали. Потом ушли.

Пришли Ю<лий> М<аркович>, Алик78, еще много незнакомых, я пересела на кухню слушать радио. Пришли Сахаровы. Потом Таничка79
Би-би-си и “Немецкая волна” передали про увод в последних известиях. Затем откуда-то позвонили А<ндрею> Дмитриевичу (видно, до2ма дали здешний телефон). Он сказал хорошо — по-русски, а Таня записала и перевела на английский. Я сказала: “Давайте подпишем все”. (Теперь очень жалею: спровоцировала тех, кому нельзя! Но кое-кто молчал, каждый называл сам себя: А. Д., я, Т. Л<итвинова>, Ю. Д<аниэль>, Шафаревич, Твердохлебов и — Алик (не надо бы).)

Потом Алик меня проводил домой — к Люше и Фине.

Самое главное: Аля собиралась в прокуратуру. А часов в 9 позвонили ей оттуда: говорят из прокуратуры. Ваш муж задержан. Справки можете получить завтра по тел. такому-то, у следователя Ал. Ник. Балашова.

Но Аля просила говорить всех не “задержан”, а “арестован”, потому что это практически одно, а иностранцы будут путать.

Вышлют ли его сразу без семьи за границу? Или на Восток, в лагерь?

Мне кажется, я умерла.

20 февраля 74, среда, Москва. Вчера нам позвонил А. И.80. Взяла трубку Люша. “А мама дома? Будем говорить втроем”. “Я здоров и свободно заговорил по-немецки”. “Эмигрантов и корреспондентов шугаю”. “А вообще меня встретил весь город как национального героя”. Л.: “Утомительно”. — “Нет, это хорошо”. Л.: “А есть ли близкие люди, свои, от которых вы не прячетесь?” — “Конечно есть... Года через 4 я вернусь к вам”. Л. спросила насчет вещей: “Вилы, лыжи и валенки пусть останутся в Музее”. (Т. е. 
у нас, в доме К. И. Валенки-— исторические — присланы кем-то из лагеря. Вилы он держал за шкафом, хотел пырнуть, если за ним придут.) Мне: “Я ведь в тот вечер должен был прийти к вам и сговориться (?)”. Я: “В тот вечер я сама пришла к вам в 7 ч.”. И я рассказала ему, сколько было друзей и сколько писем.

Сейчас главное — отправка Али с семьей. Игнаша болен. Им помогают, но все равно невпроворот. В провоз архива я не верю. Думаю, на таможне все отберут или 9/10. А какая му2ка — формальности, овир.

В среду — ту — я вернулась на дачу: его пальто в передней, его часики и цветные карандаши на столе, лыжи, вилы, лопата, его свертки в 
холодильнике.

Дважды: “светлый день и опустелый дом”. О нет, не дважды уже.

Думаю, А. И. устроит там настоящий р<усский> центр. Когда соединится с семьей. По-видимому, сейчас занят корректурами “Архипелага” — новых частей.

А потом, надеюсь, займется нами, со свойственным ему организаторским гением.

15 марта 1974, воскр., город. Сегодня иду к Але — отнести фотографии нашего дома и сада для Ал. Ис. Нужно ли ему это? Не знаю. Живет ли в нем память о новых (после тюрьмы) людях и местах? Он не лирик. Но о вещах живет: то и дело он звонит из Швейцарии Але, а та — Люше, что Ал. Ис. просит привезти (из дому или от нас) подстаканник, плоскозубец или какие-то наглазники, которые бедная Кларочка не может найти.

Все время — передается по радио — его очередной отказ какой-нибудь стране или организации приехать к ним в гости: он хочет вполне отдаться литературной работе.

Впервые в жизни после тюрьмы у него будет свой дом, свое устройство... Город он ненавидит. Борзовку81 любил, но там с ним жила нелюбимая. Переделкино любил скрепя сердце. Теперь он с любимой женой и 
в доме, в котором сам себе господин.

23 июня, Москва, воскресенье. Великая книга читается и потрясает. Но многие жаждут избавить себя от благодарности автору и потому сильно злобятся на “Письмо вождям” (с которым я тоже не везде согласна — ну и что?).

3 июля, вторник, 74. Москва. Только что слышала голос А. И. — отрывок из его интервью (4-й кусок). Я слышала этот же кусок и более подробно на даче; но только голосом диктора. А тут, сейчас, его голос.

Интервью блистательное, разумеется — написанное, и давно писавшееся; множеством мыслей совпадающее с моими; а некоторое — поправки к письму вождям — просто мое.

11 июля 74, четверг, Переделкино. Сегодня — очередной посетитель.

Очень похож на моего машиниста.

Думаю, не провокатор. И вот тут самое горькое, самое трудное. 
1) Я ничем не могу ему помочь, 2) мы совсем не понимаем друг друга.

Ему 62 года. На вид меньше. С Урала, но украинец. 10 лет лагеря, выпущен в 56-м. Разумеется, хочет телефон Сахарова. А случилось-то, что в разговоре он кому-то при ком-то сказал, что нельзя ругать “Архипелаг”, раз книгу не читали. На следующее утро его на машине отвезли в милицию, а оттуда в КГБ. Там полковник. “Тебе что надо? Еще захотел? Ты Яковлева в „Правде” читал? Ну и все... А книгу Солженицына никогда не прочтешь”. Затем вопрос: “Как ты считаешь, правильно, что его вытурили, а не посадили?” Мой ответил: “Что ж его сажать, ведь он уже сидел”. 
А полковник ему: “Он для нас вошь, мы его раздавим в любом месте... Вот он и сидит у себя в доме, как в крепости”.

4 часа с ним говорили, пугали его: “Мы тебе 5 лет за хулиганство в одну минуту дадим”.

Приехал он в Москву в поисках А. Д. и меня.

Человек все понимает, и в то же время: “Солженицын не все написал про лагерь. Я был, я видел”. —“Да ведь вы не читали!” —“Слышал отрывки по “Волне”. И в „Лит. газете” пересказ”.

Потом:

— Мне терять нечего, мне уже 62, пусть делают что хотят.

— Но вы-то что хотите сделать?

— Хочу проафишировать... Чтоб знали все, как у нас людей душат... Люди-то у нас теперь понимающие, все знают.

6 сентября 74, Переделкино. По радио: грядет книжка А. И. с разоблачениями Шолохова82. Какой-то литературовед Д., который умер, произвел сравнение.

Я этой работы не знаю; уверена, что Шолохов не автор “Тихого Дона”, но и Крюков (прекрасный человек) в том, что я читала, — немощен: очеркист-этнограф.

Поглядим. Но мафия при Шолохове озвереет. Это им хуже, чем “Архипелаг”.

Пока идет расправа с Эткиндом. Он хотел уехать через Францию — не дали. Теперь подал унизительные бумаги в овир. Скоро приедет сюда прощаться. Жаль его, но не пронзает. Думаю, там ему будет хорошо: гибок, талантлив, работоспособен, ловок.

28 ноября 74, четверг, Переделкино. Самойлов прочел новую небольшую поэмку — выпад против Ал. Ис.83. Горько. Я на свете прожила, чтобы дожить до великого “Архипелага” — и вот дожила, мы дожили — а все заняты “Письмом к вождям”. Письмо это а) неверное (я против автократии), б) в нем неудачно выражены и те мысли, с которыми я согласна. У Самойлова поэма фантастическая (будто бы о Федоре Кузьмиче), но там явный пересказ “Письма вождям”... Если бы не было посторонних, я ему объяснила бы, что печатать и пробовать печатать это в “Новом мире” — не следует... Хотя бы по формуле Чернышевского: “Никогда не ругай того, кого, если бы ты захотел похвалить, тебе не позволили бы”.

Что-то я все-таки сказала, и Д. С. ответил (мне не понравилось):

“Если Л. К. неприятно — я не буду... У нее слабость к этому человеку”.

Да, у меня слабость — и пожизненная.

10 декабря 74, понед., Москва. Завтра день рождения А. И. (Год, как он устроил мне сцену за ящик с лошадкой84.) Посылаем — по отдельности — телеграммы в Цюрих. И я, и Люша, и мн. др.

Думаю о II томе Великой Книги. Почему мне неприятна глава “Замордованной воли”? Вся книга написана “с чужих слов”. Но когда он пишет о лагерях и шарашках, чужие слова ложатся на собственный опыт. А воли замордованной он не пережил. Потому и Н. Я. М<андельштам> для него возможна. Потому и судьбы писателей непонятны ему.

28 января 75 г., вторник, Москва. Письмо от Самойлова, извиняющееся по форме и наступательное по содержанию. Хочет продолжать дискуссию85. Продолжу, но как мне продолжить братство с ним? Третьего дня он выступал в ЦДЛ (Володя Корнилов не стал бы, даже если б позвали); зал-— битком; все в восторге — еще бы! Он читал: “Выйти из дому при ветре…”-— но и антисолженицынскую поэму прочел, и “все” были в восторге. Ох уж эти все! Вешаю себе на стены портреты А. И., целых 3, в ответ.

24 февраля 75, понедельник, Москва. Радость: я наконец-то получила длиннейшее письмо от А. И.; из моих писем, по-видимому, получил все, кроме одного (именно того, где я беру назад одну свою поправку — ошибку). Просит прочесть сб. “Из-под глыб”.

Я его сейчас читаю. Ох, горюшко. Талантливо, умно; есть и молодые таланты; но всё — христианство; всё — православное; и не такое, а вот этакое... Мне же это совсем чуждо, всё, что церковь, — мертво; а Христос для меня воскресает только в стихах Пастернака, Ахматовой, в живописи.

Тут же напечатана статья А. И. “Образованщина” — о нашей интеллигенции, сплошная оплеуха (со ссылкой на меня: “Кого-то пора от интеллигенции отчислить” из “Гнева народа”). Оплеуха заслуженная. Но больно получать и заслуженную оплеуху, а главное — следует ли опять, и опять, и опять зачеркивать категорию людей? (Нация; класс; сословие; интеллигенция.)

Где-то — уж не помню где — кажется, в “Раскаянии и покаянии”86, что Россия принесла много вреда Польше, но Россия каялась (“начиная с Герцена” и пр.), а кто же каялся, кроме Герцена. Аксаков, славянофил, считал его изменником и призывал покаяться. “Вам каяться!” — отвечал Александр Иванович. Тютчев (славянофил) попрекал в стихах кн. Суворова, который отказался подписать адрес Вешателю... Ничего этого Ал. Ис. не знает, вероятно.

Где-то он пишет о мистическом единении нации... Это не для меня... А между тем свое нежное письмо ко мне он кончает фразой: “Прочтите сборник... Я не хотел бы иметь Вас среди оппонентов”.

Нет, оппонентом я не буду: я религиозно очень необразованна. Но свое скажу.

А. И. сказал в Стокгольме, что введение демократии приведет к межнациональной резне. Так. Но ковыряние в национальном характере и национальных ви2нах — к чему приведет?

28 февраля 75, Москва, пятница. Вчера по радио “Ответ на ответ” 
А. И.-— Андрею Дмитриевичу. Он прав, что лучше помнили бы “Жить не по лжи”, чем “Письмо вождям”, и “Письмо” поняли неверно. Это так.

16 апреля 75, среда, Москва. Да, вот еще боль: классик. Все больше и больше его здесь разлюбляют, даже ненавидят. Д. С. был только первой ласточкой. Сейчас центр ненависти, болезненной, его старинный “друг”. 
Я еще не читала “животное”87; уверена, что книга гениальна (потому что классик — с натуры — гений), — но верю, что там есть нечто недопустимое, о чем уже все и орут. (Гений побоку, промахи — вперед.) Ее, видимо, еще нельзя было печатать (как нельзя мою Ахматову: люди живы. Нельзя). Кроме того, ведь он полной правды написать не может — ибо те, кто действительно спасал и его, и его книги — хранил, фотографировал, распространял, ежедневно переписывал, — живы...

Надо, конечно, не судя прочесть. Но уже вперед болит сердце, потому что правды написать он не может, это я уже знаю... Очень меня удивило и его интервью: он сказал, что Бёлль перевозил рукописи на Запад. Но ведь все точки общения Бёлля известны — здешние — как же так?

За последние недели я одолела “Глыбы”88 и “Континент”. Конечно, это счастье, что мысль возрождается. Я ему написала огромное письмо, после которого он внутренне, наверное, порвет со мной, — о моем неприятии религиозности и упора на национальный вопрос. Русский и есть русский, как елка и есть елка, и нечего об этом кричать. Превращение русских обратно в евреев я считаю вредным психозом. За это он меня проклянет: он подчеркивает свое уважение именно к уезжающим “на родину” евреям.

Скорблю, что между ним и А. Д. не только спор, но тень. Говорят, он, в “животном”, рассказал о колебаниях А. Д. насчет отъезда... Пересказывать частные разговоры... можно ли?

5 мая 75. Классик в Канаде. Зачем? Еще не понять. Но все дальше от нас.

10 мая 75, суббота, дача. Классик почему-то в Монреале. Не собирается ли переезжать? Он обидел Цюрих, заявив, что там целый клубок шпионов — ГБ. (Таковы слухи; мэр Цюриха спросил будто бы у него, почему он не жаловался ему.)

6 июня 75. Переделкино. Из главнейших событий — мой полуразрыв с А. Д. Быть может, я уже описала его? (Проверить не могу: спровадила тетрадку89, а памяти нет никакой.) Я тогда только что кончила “Теленка” и жила вся в пожаре этой книги и злобных разговоров о ней с окружающими. При мне Лев еще не осмелился ее поносить, но я знала, что всем он ее поносит, да и не только он. О, какой это ужас, “все”; интеллигентное стадо или неинтеллигентное! Но — стадо. Подарили стаду гения, а оно мерит его своими мерками. Пока А. И., напрягая все мускулы души и тела, создавал для них же “Архипелаг”, они обсуждали его образ жизни, отношения к друзьям, навестил или не навестил в больнице первую жену, вторую жену — не соображая, что он ничей не муж, а “муж судьбы”, “пред кем унизились цари”, кто вот-вот исчезнет “как тень зари”90 — а они к нему с мелочью и ерундой. 
Он тоже делает иногда мелочь и ерунду, а все-таки он — это Он, а они — это Они. Толстой был так велик, что мог позволить себе писать глупости о Шекспире. Его отличие от нас то же, что было у Пушкина от людей того времени: гениальность и мужество. Он как Шаляпин у Ахматовой: “Наша слава и торжество”. Но существуют бабы с их обезьяньим умом... Существуют самолюбия. Существуют и люди, которых он в самом деле несправедливо обидел. (Но разве АА была справедлива ко мне?) И Муж Судьбы, поворачивающий историю мира, не всегда прав “пред нашей правдою земною”.

23 июля 75, среда, дача. Сердце живят радиосведения об А. И., его речь перед Джексоном и Мини91. Господи, какой человек! Форд отказался его принять; потом пригласил — и я уверяла, что А. И. не пойдет. Так и вышло. Не пошел. Умница.

12 сентября 75. Дача. От классика никаких вестей, кроме радио — громовой речи в Вашингтоне перед профсоюзами. Как я была счастлива и горда, когда он не пошел к Форду — тот колебался, принять ли. “Но не пошла Москва моя”92. Я спорила: не пойдет. Не пошел. Не унизил себя и нас.

Люди — трудные штуки. Был один хороший вечер — когда за мной заехали Самойловы и увезли к себе и Самойлов читал “Смерть Цыганова”. Затем куски прозы — антисолженицынские. Но благопристойные, никаких оскорблений. За ужином я, наверное зря, попрекнула его цензурными исправлениями в стихах.

Он: “Так делали все — и Ахматова, и Пушкин. Я уступаю, когда дело касается не существа”.

“Но ведь у вас наши убивают пленного немца, беззащитного, трое на одного — а в печати не так”.

“Убивают человека, в этом суть. Я хочу печататься и принимаю правила игры”.

Он очень умен, интересен, сух, недобр. А. И. для них всех загадка и заноза — главное в том, что он-то не принял правил игры. (Боюсь, со Львом мне придется поссориться; он всюду оскорбляет А. И. — я Льва люблю и ему обязана многим, но есть предел.)

14 декабря 75, воскресенье, Москва. Самойлов; позвонил; я просила его прийти вечером — нет, он боится темноты (не видит, не знает места) и пришел днем. Принес мне письмо — опять об А. И.93. Чтоб я спокойно прочла. Я будто бы запрещаю спорить. А я не запрещаю им точить лясы, я только не хочу принимать в этом праздном занятии участия. Да, с мыслями А. И. я во многом не согласна; он считает национальной чужеродностью происшедшее, а я не думаю, что дело было в чуждой национальной примеси. Все политические партии России, особенно большевики, как все вообще профессиональные революционеры, чужды культуре и рушат ее, не берегут ее. Октябрьская революция была торжеством Нечаевства + Марксизм; черт ли в том, что Зиновьев еврей? Жданов и Попков были русские-— от этого не легче. Ну вот, но рассуждать без конца об А. И. я не хочу — я прочла одну его страницу в № 11594 и за нее отдам всю их болтовню со всеми потрохами. Он — художник, и притом русский художник, т. е. писатель, взыскующий правды.

29 декабря 75 г., понед., Москва. Люблю А. И., хоть он и напрасно раскрывает скобки еврейских фамилий: его национализм простить ему можно, но скобки ассоциируются с подготовкой дела врачей, а это простить труднее, даже нельзя. Напишу ему.

7 марта 76, Москва, воскресенье. Слышала в Переделкине по радио голос А. И. (Интервью в Лондоне95.) Сказал, как это часто бывает, то, что я все дни думала: почему правительства признают Анголу? Хотя там интервенция и пр.? Он тем же попрекнул Англию. “Безнравственно. Политика должна совпадать с нравственностью. Мы, отличающие добро от зла, убедились в этом”.

И опять тот голос знакомый,

Точно эхо дальнего грома, —

Наша слава и торжество!96

8 марта 76 г., Москва, понедельник, 20 ч. 30 м. Только что — по Би-би-си — интервью с А. И. После сыграли нечто похоронное — и верно: мрачное, мрачнейшее интервью. Рассказал 3 случая: как молодого человека убили в электричке после посещения им Сахарова; как Ланду арестовали на улице, запихали в машину (не объяснил, что она собиралась ехать на суд к Ковалеву), и психиатрическая лечебница для Игрунова... Голос, голос, мой любимый голос, голос правды... Да, еще об избиении Николая Крюкова у него на квартире — я не знаю, кто это... А вообще больше можно рассказать...97

Голос усталый. Предчувствия и о себе, и о нас, и о Западе — мрачнейшие.

Два года назад, по его мнению, еще были надежды, теперь их нет.

Ничего не сказал об отъездах. Между тем отъезды разрушают общество не менее, чем аресты. Личностям лучше в Иерусалиме или в Париже, чем в Потьме, но общество разрушается в одинаковой степени, а уезжающих больше, чем арестованных.

6 апреля 76, Москва, вторник. В эфире — единоборство гения, Солженицына, со всем миром.

9 мая 76. Понедельник. Сейчас я купаюсь в океане благоуханной русской речи: читаю III том [“Архипелага”]. Перед этим все мелко. Это книга книг. “Игру эту боги затеяли”98. Тут, в этом жанре (“научно-художественном”, как говорил и писал когда-то Маршак), он несравним ни с кем и бесспорен, вне зависимости от ошибок мыслей и обобщений. (Завирается насчет XIX века.) Читаю с наслаждением как великое совершенство. 
В его языке (когда он работает не по Далю) есть нечто ахматовское, пушкинское — мощь. И какой гениальный путь — путь гениального человека, которому всё по плечу: и книга и жизнь.

Может быть, третий том самый сильный.

...Да, я понимаю, что классик не может не верить в Провидение, судьбу, Бога. Вот изгнали его. И теперь у него под рукой оказался уникальный архив Маклакова, который, вероятно, дает колоссальный материал для 
Узлов. Здесь бы он его не увидел.

17 мая 76, понедельник, Москва. Светлана Орлова [жена Вяч. Вс. Иванова] села на шоссе в случайную машину, и оказалось — адмиральскую. 
Зашел разговор о даче К. И. Адмирал сообщил ей, что:

1) Там жил Солженицын и давал оттуда иностранцам пресс-конференции.

2) Теперь там живет эта Лидия.

3) Иностранные дипломаты отремонтировали ей эту дачу — в благодарность за Солженицына! — построили кирпичный гараж на 
2 машины.

4) Массандру (мансарду!), где жил К. И., снесли и никаких вещей К. И. там нет.

5) На даче происходят выпивоны с иностранцами.

Светлана в ответ предложила ему зайти на дачу и поглядеть самому. (Он живет в Переделкине.)

— Ни в коем случае.

24 мая 76, понед., Москва. Очень тянет написать моей нерушимой скале, моей земле — Ал. Ис. (о 3 томе)99.

10 сентября, пятница, Переделкино. По радио: классик уже месяца полтора не в Цюрихе, а в Америке. Купил там имение. Перевез семью, которая уже с июня в Бостоне. Очевидно, переезд совершался тайком; сначала сообщили, что переезд вынужден преследованиями со стороны КГБ и 
угрожающими письмами. По-видимому, это так и есть, хотя Белый дом не подтверждает. Но если бы это было не так — зачем бы совершать отбытие потихоньку? Сейчас напирают на сходство природы с русской. Я думаю, причин несколько, но КГБ безусловно. Подождем, пока он скажет сам. Но будет ли он безопасен в Америке? Как мелки и ничтожны все парижские дрязги по сравнению с этой судьбой — дантовской.

1 октября 76, пятница, дача. Прочла 118 № “Вестника”. Жаль, дали ненадолго. Богатый номер. Классик во всей славе своего морального превосходства — поразительна речь его при вручении ему медали от имени общества свободы100. Сказав несколько вежливых слов, он сразу берет быка за рога, совершенно неожиданным поворотом — здесь уместно было бы заняться декларацией об ужасах тоталитаризма и преимуществах свободы. Но не лучше ли взглянуть самим в глаза своей свободе? И пошел, пошел, гениально брошенными мазками, живописать тамошнюю свободу... Какое бесстрашие мысли — та истинная “отвага знания”, которой требовал от себя Герцен...

В эфире Амальрик. В большинстве случаев — умно, самостоятельно, смело. Только почему его называют изгнанником? Изгнанник у нас один-— Ал. Ис., остальные — эмигранты, хотя Амальрик, конечно, не обязан был снова садиться в тюрьму, на гибель. Но все-таки изгнанник у нас один.

6 декабря 76, понедельник, Москва. Лакшин написал ответ на “Теленка”. Сначала ему предложило написать КГБ. Отказался. Теперь написал (т. е. принял заказ!) и напечатал у Роя101. Прочитавшие говорят, что умно, талантливо и подло. Мерзости об А. С. Берзер102. И все под благородным предлогом: защита друга, защита Твардовского... Я читать не стану. Не ему “вести борьбу с самодержавным великаном”103. Но дорогой плюралист Лев [Копелев] печатается у Роя. И тот же Лев всем твердит о неблагодарности и неблагородстве классика. Существуют плоды: стихотворение Самойлова в “Дне поэзии”.

...И слушать о себе издевку злобной правды,

Которая ужасней клеветы104.

У Солженицына издевки не бывает, он не Синявский. У него негодование, гнев, сострадание. А правда его действительно ужасна, потому что ни один клеветник не изобретет более ужасной правды.

И все это — в год 1976, великий год выхода в свет великого III тома!

Да, слепы люди, низки тучи105.

5 февраля, суббота, 77, Переделкино. Телефон: арестован Алик106 и увезен в Калугу.

Я все-таки работала. Потом гуляла с Копелевым. Оказывается, С[ахаро]ву отказали в обмене. Но все уже отступило рядом с этой вестью: Алика арестовали и готовят процесс о валютных операциях, которых не было.

Вечером, по радио, о нем очень много (явно Ал. Ис. нажал все кнопки) с очень ясными, толковыми, длинными объяснениями, что он — представитель Солженицынского фонда, что деньги от Солженицына получал только законно (1/3 в казну), сколько распределил (оказалось, и советские граждане собрали 70 тысяч — я горжусь), и как, и кому, и что валюта была ему подброшена во время обыска.

Значит, готовится процесс и грязь. Но уж кого-кого, а Гинзбурга ни 
А. И., ни Аля (это важно) в обиду не дадут. В конце концов выступит и сам А. И., а это — артподготовка из тяжелых орудий.

Но какая же тут теперь брешь, кто же будет это делать, вместо? (Он делал честно, хотя и неосторожно: у него при обыске взяли, например, все списки и адреса!)

5 марта 77, Переделкино, пятница. В эфире много радостей: Буковский! Буковский мог оказаться пустельгой, а он сверкает умом, находчивостью, правдой. И Ал. Ис. очень энергично выступил в защиту Гинзбурга — оглашено было его письмо к тамошнему знаменитому адвокату (как выражается “Голос”, “Солженицын нанял адвоката”). Конечно, никакого адвоката сюда не пустят, но власти постесняются таскать Гинзбурга в карцер и пр., зная, что они подконтрольны... Ал. Ис. всегда делает то, что надо, и так, как надо... Что-то рассказывалось и о причинах его отъезда из Швейцарии (взрывное устройство в доме, кажется так), но я не расслышала.

2 апреля 77, воскресенье, Москва. …Письмо от классика, доброе, щедрое и — впервые в жизни — жалующееся. Он, воплощение мощи, пишет, что еле собирает силы для работы... Значит, правда, что была у него депрессия.

Там у него враги и поклонники. Здесь были враги и помощники. Неужели до такой беды мы дожили, что в светоносце гаснет свет?

Я написала ему беспомощно, слабо, в суетливые дни, дурным пером...

24 апреля 77, воскр., Москва. На даче заходили Андрей Чернов с приятелем сообщить, что редактор “Комсомольской правды” отверг статью Новеллы Матвеевой о необходимости музея107 и они теперь несут ее в “Московский комсомолец”. Причина: “там жил Солженицын. Не устраивать же нам музея Солженицына”. Будете, будете, подлецы, устраивать тут и Музей Солженицына, но еще не сейчас; а если сейчас нет Государственного музея К. И. — то это превеликое счастье (для меня).

26 августа 77, пятница, дача. По радио мне впервые не понравился Амальрик. Он излагает “историю демократического и правозащитного движения”. Из чего видно, что история эта уже фальсифицируется. Вольно или невольно? Не знаю. Если невольно, то еще страшнее. Таково сознание хорошего человека не нашего круга и не нашего поколения. Для него все началось с процесса Синявского и Даниэля. Если говорить о судах над писателями — то где же начало начал — дело Бродского и Фридина запись? Это раз. Затем — ни звука о Солженицыне! Не было “Ивана Денисовича” — а ведь это-то и было землетрясение, разбудившее всех, даже спящих глубоко. Если же говорить обо всем, минус художество (что очень глупо), то где же письмо Солженицына съезду писателей? В его поддержку выступили 92 человека. С него началось движение Чехословакии. И о нем — ни звука. Зато о Павлике108 — пожалуйста, сколько угодно.

Положительно в эмиграции все сходят с ума, Бог с ними.

27 октября 77, четверг. При Сталине мы жили в полной безнадежной тьме. Затем забрезжили огни и померещилась возможность слова. Появилась аудитория. Это почуяли все. Взошло солнце: классик. У времени родился звук. На звук откликались десятки, сотни, тысячи людей. Самые скептичные были захвачены и подняли головы. Высшей точкой рассвета был Самиздат. А сейчас волна пошла вспять; отлив; ни огонька, ни звука. Не на что откликаться — ни мне, ни кому другому. Писать открытые письма я более не хочу, меня не тянет к этой форме, как актрису не тянет 
играть перед пустым залом. В действительности он не пуст, но он ждет 
кого-то другого и что-то другое. Что? Не знаю.

29 ноября 77, понедельник, Москва. Большое событие: в 122 № “Вестника” объявлено создание Всероссийской мемуарной библиотеки — т. е. архива во главе с А. И. С., архива для воспоминаний и писем, который будет классифицироваться, собираться и потом, при перемене обстоятельств, будет доставлен в Россию (“мною или моим сыном”). Призыв посылать любые воспоминания и письма на любом уровне грамотности... Это мудрая затея (сливающаяся со здешней! уже осуществляемой!), но вот вопрос: хотя там указан адрес, но как “простые” люди будут туда посылать?

9 декабря 77, дача, пятница. Общество распадается на глазах. Трудно жить в ощущении распада. Конечно, классик делает самое нужное: собирает архив для восстановления украденной истории. Он всегда в жилу, в точку, где бы ни был.