Андрей Дмитриев
Возвращение Синдбада

Дмитриев Андрей Владимирович родился в 1972 году в городе Доброполье Донец­кой области. Окончил факультет журналистики Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко. Стихи публиковались в альманахе «Стрелец». Соавтор и составитель сборников «Дикое поле. Стихи русских поэтов Украины конца ХХ века» (2000), альманаха «ДвуРечье. Харьков — Санкт-Петербург» (2004). Инициатор и редактор издательской серии «ДвуРечье». Автор книги стихотворений «Сторожевая элегия» (2004). Работает редактором, живет в Харькове. В «Новом мире» публикуется впервые.

 

 

 

 

*   *

*

 

Замедлен отсчет. Оклемаемся за год.

В забитом поселке — достаточно выгод.

Спокойное русло и тихая заводь —

из дней непутевых приемлемый выход.

 

Вот так и должно быть. Автобус уехал.

И следует оцепененье, в котором

тебя забывать — с переменным успехом,

в себя приходить — с пасторальным восторгом.

 

Вот так и должно быть. Поля в отдаленье:

за розовым — синее. Клевер. Люцерна.

И всё основательней рубишь поленья,

от гиблой любви отвыкая усердно.

 

И так погодя затеряешься между

чужими, утешишься рядом с чужими.

И впору зарыть документы, одежду —

и впору другое прикидывать имя.

 

Дальнейшие действия неторопливы,

чтоб длить равновесие — жгучее счастье в

укромном дворе, в обрамленье крапивы.

Уют устаканен. Крестьянин участлив:

 

«Сойдешься с приезжей учителкой умной…

А можно — какую попроще деваху.

И живностью обзаведешься и уймой

детишек. Отъешь себе круглую ряху».

 

Везде обещание свежей фактуры —

сопутствует местность, потворствует климат.

И глупыми глазками пялятся куры —

и лишнее прошлое на смех поднимут.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

И станет не важно, чем был озабочен.

Чем был вообще. Ожиданье протяжно.

Опять тополями с дорожных обочин

ведется своя перекрестная тяжба.

 

Бухие крестьяне, как сонные мухи.

Степенное стадо прошествует мимо.

Столетняя утварь. Дыханье разрухи.

Избитые сумерки Третьего Рима.

 

Медлительный трактор виляет прицепом,

пылищу в глаза бестолково пуская.

Не так ли тебе досаждал я? При этом

вполне понимал, что затея пустая…

 

Чуть-чуть потерпеть — и уже ни прицепа,

ни пуха, ни перьев. Напомнят отныне

о желтой угрозе — разгул курослепа,

о вечной обузе — засилье полыни.

 

Останься, хозяин, не вяжущий лыка!

Как больше не в тягость чужая опека!

Лениво, размеренно эта волынка

пусть тянется хоть до скончания века…

 

.................................

 

Но время, в котором успел затеряться,

неспешное, как разговоры старушек, —

едва отсчитали за кадром «тринадцать» —

уже понеслось, соскочило с катушек:

 

как если б, в колодце воды набирая,

ведро упустил — и оно отмотало

всю цепь, весь отрезок — от здешнего рая

до Судного дна и дурного финала.

 

И всё на себе — провороты, повторы…

Я всё подтвердил, проворонил, проверил…

И смерть, и автобус — минута на сборы.

А дальше… мелькайте, люцерна и клевер.

 

1996

 

 

*   *

*

                             

                        Ирине Евсе

 

Сулит продолженье лазейка в заборе,

доступная даже ежу.

Сигналят цикады в незримом дозоре.

Я тоже — о том же дрожу.

 

 

Чем слух напрягаю и мучаю зренье?

Чему я значенье придам?

Цепного волненья проворные звенья

продвинулись к дачным садам.

 

Сверлят продолженье. Стрекочут в затылок.

Везде беспокойство сквозит.

Куда б ни выскальзывал лунный обмылок —

в пределах залива скользит.

 

А всё основное — осталось за кадром,

откуда проследовал ёж,

откуда дают порученье цикадам —

вгонять в беспричинную дрожь.

 

Их вроде бы нет. Но поют внутривенно.

В нездешние вхожи слои.

Следят. И в наружную тьму непременно

пошлют донесенья свои.

 

Казалось бы, кто? — насекомые твари,

тем тише, чем ниже трава,

однако всему побережью едва ли

подобные снились права.

 

Весь мир — в ожиданье несметного гула.

Вся жизнь — подготовка броска.

И звездное небо к заливу стянуло

свои основные войска.

 

Ночная вода подтверждает тревогу.

Тревога пульсирует в ней.

И знают цикады, зачем здесь так много

посадочных звезд и огней.

 

И то, что в груди возникает накатом, —

в конечном итоге спасем.

Сигналят. И кто-то, подобно цикадам, —

повсюду, всегда, обо всём…

 

Чьим золотом главный фарватер закапан,

чьей волей стрекочущий сад

имеет лазейку во тьму, а не клапан, —

и можно вернуться назад.

 

Понятно, какая последует местность,

цикаде, ежу и звезде, —

как только в другую скользнем неизвестность,

в ночной отразившись воде…

 

1999

 

 

 

 

 

 

Из цикла «Близорукость»

 

 

*   *

*

 

Ночь вполне ориентальна.

Не сподобился Синдбад

в золотых садах шайтана

стырить правильный гранат.

 

Промахнулся с непривычки.

Выпив ряженую дрянь,

прешься к черту на кулички —

в непроглядную Рогань.

 

Все выходит неказисто

в неразборчивой ночи.

Слушай трезвый бред таксиста,

утвердительно мычи.

 

Пререкаться бесполезно —

говоришь как со стеной,

что до самого Хорезма

нужно ехать за женой.

 

Тормознуть у магазина

с пиететом попроси.

Ночь предельно аллюзивна

в этом радиотакси.

 

Отвратительной отравой

я нисколько не согрет.

Нет руки со мною правой!

От ментов защиты нет!

 

Им ни холодно ни жарко

в эти поздние часы…

Нужно ехать мимо парка,

мимо лесополосы.

 

Ночь размыта, иллюзорна.

Слезы пьяные сморгни:

как гранатовые зерна —

габаритные огни.

 

Ночь беззвездна, безвозмездна,

безусловна — впереди…

У знакомого подъезда

просыпайся — выходи.

 

 

 

Дверью хлопаешь — тирада:

«Закрывай… нежнее дверь!»

Ночь — почти из Фицджеральда.

Но не здесь и не теперь.

 

Возвращение Синдбада.

Чутко спят жена и дочь.

«Где ты шастал?»

 …Все как надо.

Вот и славно. Ночь как ночь.

 

 

 

*   *

*

 

На глаз обстановка прикинута.

Заранее снимешь очки:

стоят, ожидают какие-то,

гася торопливо бычки.

 

Нашел, где собаку выгуливать.

Такие стоят типажи —

не спросят ни денег, ни курева

(хоть загодя сам предложи).

 

Ни спичек не спросят, ни мелочи.

Кто здесь наиболее крут —

поведают (долго ль — умеючи?).

Собаку в расчет не берут.

 

Собака должна быть над схваткою.

Задумчиво смотрит сквозь них:

в бурьяне, за мусорной свалкою,

двусмысленный ракурс возник.

 

Покажут (умеючи — долго ли?),

чем славится жуткий пустырь:

не то упыря ухайдокали,

не то объявился упырь…

 

Поди распознай в современниках

— чего не видал отродясь.

Примчится собака в репейниках,

почуяв зловещую связь.

 

Привиделся кто-то?.. Кто именно?

Не сразу заметишь подвох.

Очки надеваешь — всё вымерло.

Всё мусор и чертополох.

 

 

 

 

*   *

*

 

В слепом доверье к атропину —

зрачок расширен и предвзят.

Пейзаж размыт и опрокинут.

Обескуражен прежний взгляд.

 

Остатки верного мне зренья

— при беспощадном свете дня —

ретировались в увольненье,

залив глаза, как солдатня.

 

Стоишь, оглядываясь глупо,

не различая ни черта.

Куда ни ступишь — всюду клумба,

бордюр, запретная черта.

 

Опасный мир себя покажет —

слепя, сверкая, мельтеша!

В миг отчуждения — вот так же

замрет растерянно душа.

 

Минувший опыт выйдет боком…

Психея-бабочка спешит

покинуть скучный склочный кокон:

он окончательно изжит.

 

Неловко будет на свету ей:

и этот блеск солдатских блях…

и колебания петуний

при отягчающих шмелях…

 

Куда уволится Психея,

когда скомандуют отбой?

Куда подастся, не имея

гроша и тела за собой?..

 

Куда ей дальше-то деваться,

расставшись с тем, что было мной?

Когда придется отдуваться

за всё — одной.

 
Яндекс.Метрика