Владимир Маканин
Две сестры и Кандинский
Роман в трех частях


Маканин Владимир Семенович родился в 1937 году в Орске Оренбургской области. Окончил МГУ. Живет в Москве. Постоянный автор «Нового мира».



Изо всех продуваемых щелей вдруг начнут выползать они… Шепча!.. Вышептывая из себя зад-ним числом свою вину и свою давнюю рассудочную боль.

Бедолаги. Их поставят в самую середину насмешек.

Но они вышепчут свое и выползут! Миллион-ноногая толпа. Тыщи тыщ. Стукачи, осведомите-ли, информаторы.
Они пинками укажут место всей забубенной ораве наших нищих... всех видов и расцветок.
Кого — куда. Убогих, к примеру, в закутки.
Бомжей — в их норы.
Любовные парочки, заодно с алкашами, — за-толкать по темным подъездам!..     
Пенсионеров праздных — в их ободранные пя-тиэтажки. Без колебаний! В их конуры! По их теп-лым сортирам! Если они у них теплые!
Всех подчистую выдавить, вытолкать с пере-крестков. С улиц. С площадей... А сами вперед-вперед-вперед в колоннах по восемь! Грандиозный парад покаяния!..
Стукачи будут первыми из наших кающихся.

Он сам попросится.

Ему надоело шепотком. Ему не в кайф доно-сить скоропортящиеся, устаревающие, уже вче-рашние сведения.
Он скажет громко, в голос… Я — стукач, я был.  Я был… Я был… Но теперь я хочу с вами…

Из эссе 90-х



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

 И снова она полна счастьем… Да?
Да!..
Ольга счастлива. Такая вот минута — счастливая тихая минута молодой женщины.
Раннее-раннее утро, а в ее К-студии уже гость, и этот гость по-мужски самозабвенно (и тоже, надо ду-мать, счастливо) спит в ее постели. Он, разумеется, не просто гость. Он — ее любовь. Он — Артем… Артем Константа, так его зовут все… Да, любовь, вот она, об-рушилась на Ольгу. Любовь словно бы собралась сде-лать из Ольги какую-то другую женщину… Другую?.. Но какую?.. Ведь свободно и легко!
И в голове ее, и в сердце — как в уже прожитой первой юности! Как после легкого… сладкого… южно-го… что там еще?.. крымского… солнечного… вина!
Но…

Уже не спится.

Если порассуждать… Если без излишнего волнения. Без стучащего сердца. Если совсем-совсем спокойно… Артему сорок лет. Он — набирающий силу и уже сколько-то известный общественный деятель с яркой харизматической кличкой Артем Константа.

И ведь они оба подходят — она ему, а он ей, еще как впору!.. Всё-всё-всё, даже по летам. Ему сорок — ей тридцать…
Ольга возле постели, смотрит на спящего со сдер-жанным восхищением. Он умен, образован… Она сде-лала выбор. Но, конечно, волнение! Она женщина, она побаивается этих утренних сладких самооценок, лас-кающих женское ухо… все-таки?.. не поспешила ли. У нее бывали ошибки.

По-ночному мягко, вяло Ольга набирает телефонный номер. Вот-вот утро… Там, на другом конце Москвы, проснулась, уже на ногах, ее сестра Инна — и вот уже младшая сестренка напористо, атакующе выспрашивает у старшей:
— Он спит?
— Спит.
— А ты?
— Сторожу его сон.
— И сторожишь сама себя от ошибки?
— Что-то вроде.

— А толпы растерянных! А жуткая копеечная бед-ность… Всюду карманники! Сумасшедшие пикетчи-ки… Оль! А сколько нищих!
— Куда теперь деться!.. Исторически необходимое смутное время.
— А пустые магазины? — продолжает младшая. — А хапуги! А воры!  А драки в очереди за водкой!.. Вче-ра, Оль!.. Мужику проломили башку его же бутыл-кой…
— А у меня любовь, — поддразнивает сестру Оль-га.
— Оля! Наши улицы — уже совсем не наши. Бара-холка!.. А какой вразброс бартер! Не хочешь ли купить и тут же сменять сахар на презервативы? А рис на бро-нежилеты?.. Инфляция все равно сожрет зарплату! за неделю! За три московских дня!..
— А у меня любовь.
— Съешь сбережения, что дальше?.. А какой бес-предел на улицах. Бездомные, беспризорные пацаны — с голодным волчьим взглядом! Волчата! Как будто война прокатилась!.. А у тебя — любовь…
Тут Ольга уточнила, подправила младшую:
— А у меня любовь и Кандинский.
Ей хорошо в ее неглубокой, но с утра такой ласко-вой, милой, греющей жизненной колее.

Гудки.
— Инна, Инна!.. Да что такое! Опять прервали…

*

Телефонная связь восстанавливается не сразу. По-весив трубку, Ольга ждет звонка и маячит по студии… Почему бы ей поутру и не походить  туда-сюда в зна-комых пределах?.. Свои стены.

Студия — большое полуподвальное помещение в не-драх обычного девятиэтажного дома. Когда-то из этого полуподвала выглядывала пригретая площадка для по-казов опальных художников. Теплое теневое местечко. И заодно — тусовка для всякого рода инакомыслящих. Известное, но не слишком скандальное было место.
Однако сейчас уже начало девяностых, и в духе пе-рестроечного времени здесь проросла К-студия, или просто — студия «КАНДИНСКИЙ», где вполне ле-гально пропагандируется живопись знаменитого аван-гардиста. И так получилось, что безумным краскам Кандинского здесь в кайф. Уют признания! Наконец-то!.. Голодноватый, полуподвальный, но заслуженный честный покой.
Репродукции, а также кричаще-яркие дешевенькие картинки-копии, конечно, на многое не претендуют. Од-нако картинки эти на удивление миролюбиво срослись с новообретенной жизнью. И ни безденежье, ни подпол-зающий к Москве голод не заставят Ольгу менять репро-дукции на бронежилеты. Да и к сахару, что предлагают полумешками, она не заторопится.
Она, Ольга Тульцева, критик, искусствовед, ведет эту студию.

Но сейчас лето. Студия начнет работу с 1 сентября.

Здесь же, в К-студии, Ольга и проживает, оставив от-цовскую небольшую квартиру своей сестре Инне. Так им обеим удобнее.
Разница в пять лет. Сестры близки. Можно сказать, они в постоянном общении.

Спящий Артем чеканит во сне:
— Дайте слово Кусыкиной… Но сначала крикли-вую Петрову… И сразу голосовать!
Его обрывистые победительные слова так раздель-ны и четки, что сестренка Инна их тоже расслышала — в телефонной трубке. Даже поковыряла слегка в ухе. Удивляется:
— Оля. Он так громко бормочет?.. Во сне?
— Он спит… И заодно он все еще на собрании. На слишком затянувшемся. Политик и во сне сражается за голоса. Так забавно следить… Уже дважды не прошло голосование, как ему хотелось… Клянусь, Инна!.. Он во сне считал голоса. Было, представь себе, трое воз-державшихся.
— Он их, надеюсь, запомнил? Озвучил всех троих? — смеется младшая.
— Поименно.
— Неужели не выбранил предателей?
— Не выбранил. Но с иронией заметил: воздер-жавшиеся — они, мол, как всегда, не делают ошибок.

Гудки. Опять прервали!

— Воздержавшиеся не делают ошибок, — многозначи-тельно повторяет сама себе Ольга.
Счастливцы эти воздержавшиеся!.. Смышленая се-стренка Инна предупреждала… Но… Артем интерес-ный мужчина. Умен, — вновь одобряет себя и свой приисканный выбор Ольга. Женщине необходимо са-моодобрение. Необходима надежная, устойчивая ут-ренняя мысль… Артем Константа, он же Сигаев Артем Константинович, выбранный недавно в Московскую думу, популярен, харизматичен… Набирает новую вы-соту.
Но... В наше перестроечное время люди, спешащие во власть, взлетают и падают. Это пугает. Как подстре-ленные. Валятся с небес. Вместе с харизматичными своими именами… Отец — с привкусом диссидентской желчи рассказывал и смеялся — как быстро рухнувший политик теряет лицо… теряет здоровую психику… звучный голос… теряет друзей… жену…
Но… Артем смел, свободомыслен. Орел на взле-те…

Телефон ожил. Инна!

— У Артема сегодня трудный день, — напоминает Ольга сестре, заодно делясь припасенной радостью. — Звездный, может быть, его день. Выступление будет супер. Придешь послушать?
— А ты позовешь?
— Уже зову.
— По телевизору я его слышала. А вот послушать живьем…
— Завораживает!.. Море людей. И вдруг все они разом затаивают дыхание. Приоткрыв рты… И будто бы горячим степным ветром тебя обдает. Ветер по ли-цам! Ветер от повторений его имени… Константа! Кон-станта! Константа!.. Уже сегодня, сестренка. Сама его услышишь.

Но, пообещав успех и едва выдержав скромную, слад-ко тянущуюся паузу, Ольга встревожилась: — Лишь бы не было драк. Люди озлобились!..  А пара провока-торов всегда наготове. Я так волнуюсь за сегодня. Жутко волнуюсь.
— К чертям волнения, Оля!.. Он профессионал. Настоящий профи.
— Не люблю это слово.
— К тому же, как говорят в народе, у твоего Арте-ма теперь могучий спонсор. Покровитель. Крепкая во-лосатая рука!.. Ты, конечно, знаешь? Денежный мешок? да?
— Этот мешок обещал быть на сегодняшнем вы-ступлении. Я еще ни разу его не видела. Мешок будет стоять рядом с Артемом. Так что рассмотрим. Разгля-дим… Я слышала, простоват. Но щедр. И добр.
— Таким, как Артем, нужна помощь и жесткая поддержка именно простоватых, — поддакивает (и од-новременно успокаивает) сестренка Инна. — Помню, как страстно, как яростно твой интеллигентный Артем обрушился на цензуру. Я слушала его по «ящику» и замирала. Замирала от его храбрости… Тот редкий слу-чай, Оля, когда замираешь от чьей-то неожиданной… от неподсказанной храбрости.
— «Ящик» — совсем другое. Надо слушать живь-ем. Приходи.
— Даже удивительно, что раньше ты меня не звала на его выступления.
— Ты же хорошенькая… Опасная.
Пошучивая, Ольга не забывает ласково «лизнуть» ершистую сестренку — подхвалить и поощрить млад-шую. Хотя, если о внешности и если честно, из них двоих красива именно она, Ольга.

Но Инна умненькая, все понимает. От доброты сест-ринских слов крыша у нее не поедет.
— Я, конечно, завидую, Оль!.. И я так хочу тебе счастья. Как не завидовать!.. Вот он с тобой, настоящий мужчина!
— У тебя, Инночка, все впереди.
— Не знаю, не знаю. У меня, Оль, любовное зати-шье. Отчетливая сексуальная пауза. Уже, пожалуй, за-тянувшаяся.
— А тот парень, который мучил стихами? который косил под жириновца?
— Проехали.
— Почему?
Но вместо ответа посыпались гудки... вновь мелкие мерзкие телефонные гудки! Невыносимо!.. Сколько можно!.. Бардак какой-то, а не связь! Возмущенная Ольга бесцельно бродит, заглядывает в комнату-кухню и возвращается оттуда, скучно грызя застарелое пече-нье.

Да, здесь она живет… Студия велика, полуподвал раз-делен перегородками на секции, это как бы смежные комнаты, много комнат. И конечно, всюду проходы без дверей. Двери, где надо, делали сами.
Кандинский. Книги о нем. Знаменитые репродуци-рованные работы… И очень кстати, что в полуслепые окна уже с утра сочится и пробивается к репродукциям живой рассветный луч.
Три секции, что как-никак с дверьми, являют собой личную жизнь Ольги. Но двери всегда распахнуты. Кухня… Спальня… Кабинет… Здесь ее хоромы.
Пара старых, терпеливых кресел.
Здесь же еще один телефонный аппарат, чтоб не бегать.
— Спит наш популярный политик?
— Дрыхнет, — смеется Ольга.
— Счастливая. Можешь нырнуть к нему под одея-ло.
— Нет… Не этой ночью. Боюсь даже дотронуться.
— Не выдумывай. Небось только что нырнула. Ты всегда звонишь сразу после этого.
— М-м.
— Сознавайся: нырнула?
— Да нет же. Сегодня ему выступать.
— Сознавайся!

— Ты, сестренка, весело щебечешь. Ты пташечка… А для меня каждая ночь перед его выступлением — как проба на новую жизнь, как испытание.
— Я бы не колебалась. Нырнула бы еще разок к нему под одеяло — и все мысли долой. Вплоть до свет-лого утра.
— Представь, что творится в бессонной моей голо-ве, если я полночи, как комсомолка, рассуждаю, что такое счастье! мое тихое и нескучное счастье!.. Сама с собой!.. вслух!
— И пусть!
— Вдруг и на ровном месте несу что-то бредовое — говорю-говорю-говорю самой себе…
— Счастье — это как редкое блюдо!.. Кушай, доро-гая!.. Кушай!.. Я так за тебя рада, Оля! И прошу тебя, ни о чем не думай — нырни к нему в постель, вот тебе оно то самое… твое… Тихое и нескучное!
— Я только что там была.
— А еще разок?!
— Ему надо отдохнуть. Знаешь. Волнуюсь… Ко-гда-нибудь будем гордиться… Жили в одно время с Артемом Константой.
— Скажи — а почему с утра?.. Утренний необъяв-ленный митинг?!. Что за дела? Что за времена!
— Когда-нибудь будем гордиться. Мы в эти време-на жили!

*

Артем в постели — он, кажется, уже в другом, но тоже тревожном сне. Он уже не пересчитывает голосо-вавших. Вдруг бормочет:
— Пейзажик. Пейзажик…
Ольга успокаивает — подсела к спящему, зажав плечом телефонную трубку.
Но Артем не унимается:
— Лошадка. Почему избушка так покосилась?.. Больше! Больше ярких деревенских красок. Какая се-рость!..
Спящий, он задышал ровней. Но тут же опять зара-ботала его что-то ищущая, роющая память:
— Пейзажик… Совсем небольшой… Снег, снег. Много снега! И лошадка вся… вся в снегу…
Инна тоже слышит выкрики и зовет по телефону:
— Оля! Оля!.. Это он опять? Во сне?
— Да. Лепечет что-то… Не знаю, как понять! Вче-ра он так пылко говорил про абстрактную живопись. Про гений Кандинского. А сегодня в голове у него за-стрял какой-то вылизанный кич! зимняя картинка! Еще  и с лошадью, запряженной в сани…
— Народный вкус. Он и во сне завоевывает толпу.
— Тебе смешно… Да, я искусствовед. Да, популя-ризатор. Но ты же знаешь, — со страстью продолжает Ольга. — Кандинский — это моя жизнь. Это мое всё. Кандинский! — вот где философия линии, вот где буй-ство красок, неистовство, интеллект…
Спящий Артем, перебивая, выкрикивает:
— Пейзажик!

— На митинге сегодня обрати внимание. Когда Артем выступает, он говорит про народ… и еще про населе-ние. Он различает народ и население… Ты в этом по-нимаешь? — спрашивает сестру Ольга. — Народ, насе-ление, толпа. Я пыталась понять… Для меня это слож-но.
— Нервничаешь?
— Ужасно!
— Он, Оля, бедноват, да?.. По телевизору я замети-ла. Плохо одет.
— Сейчас все плохо одеты.
— Но когда вчера… нет, позавчера… Когда Артем был здесь, у тебя, я отметила, что на нем новый, только что купленный пиджак. И рубашка…
— Инночка!.. Пиджак! Рубашка!.. Это все глупо-сти! Я так боюсь главного — боюсь, что поспешила, поторопилась к нему, дернулась. Сразу постель… Я, в сущности, мало Артема знаю.
— Передай его мне, я узнаю побольше.
— Моя сестричка все шутит.
— А вот не ной, дорогая.
— Известный человек. Уже популярный. Наверня-ка на нем будут виснуть женщины.
— Виснут не женщины, а бабы. И пусть!.. Моя до-рогая старшая сестра… Что это ты замолчала? Что за пауза?
— Взяла чашку чая.
— А!.. Я думала, он проснулся.
— Спит.
— А пока спит, вяжи его покрепче к постели.
— Чем, дорогая моя Инночка?.. Я не привязываю постелью. Не умею. А политика и политики, если чест-но, меня не интересуют.
Артем кричит со сна:
— Пейзажик!

— Расслабься, Оль. Он хороший мужик. С хорошим именем… На десять лет тебя старше. Десять!.. Это же классика для стойкой семьи!
— Ты так убедительна.
— Добавь — и так одинока.
— Ну-ну!.. Тебе только двадцать шесть.
— А тебе только тридцать. Чего ты боишься?!. Как это у нас говорилось. Вспомни. Подсказка нашего по-коления. Романы романами, но не забудь побыть заму-жем.
— Я как-то слишком быстро с ним сроднилась. За мной водится эта женская слабина. Живу его делами. Его мыслями… Его мелочами… А еще вдруг этот гад-кий слушок. Дядь Кеша и дядь Петр принесли…
— Они и мне звонили. Слушок пущен специаль-но… Но Артема не запачкать.
— Уверена?
— По всей Москве слышно — Константа, Констан-та!.. Кто в нашем районе борется с цензурой? — Артем Константа! Кому прочат высокий пост в Московской думе? — Артему Константе!..
— Ну зачем, зачем он политик! Отец сколько мог внушал мне отвращение к политикам.
— Но Оля! А как же речь Артема о цензуре! Зна-менитая речь!.. Она прогремела! Она уже в истории!

Сонный Артем словно о чем-то предупреждает счастли-во разговорившихся, расщебетавшихся сестер. Словно бы издалека, строго погрозил им пальцем:
— Пейзажик!

*

— Ладно. Всё. Уже утро, — говорит Инна. — Я одеваюсь… А ты пока погадай по Кандинскому. Пога-дай себе, а заодно и мне.
— О чем?
— О нынешней ночи. О сегодняшнем звездном дне.
Ольга берет в руки пульт и наугад направляет в сторону репродуцированных работ художника.
— «Синий всадник»?
— Как хочешь…
Замелькало… Репродукции поочередно вспыхива-ют и гаснут.
Но Ольга откладывает гадание: — Нет, Инночка. Не хочу… Записи очень громкоголосы. Боюсь его раз-будить.
— Кандинского?
Тихая ночная шутка. Сестры тихо смеются.

Техническая изюминка.
Развешанные на стенах К-студии репродукции из-вестных картин В. В. Кандинского снабжены краткими магнитофонными записями — нацель пульт, нажми кнопку, и востребованная тобой (или напротив — то-бой не жданная, выкрик оракула) картина, высветив-шись, «заговорит».
Не бог весть, но эффектно.
Как правило, «заговорит» картина цитатой из ста-тей, из книг Кандинского, из интервью.

Надо бы и ей сколько-то поспать, хотя бы поваляться. Ольга осторожно взбивает прохладную подушку на своей стороне постели.
Всматривается в спящего Артема.
Так бывает, что женщина своего мужчину может близко рассмотреть только вдруг — в серенькое пред-утро. А затем его слишком заторопят, заспешат, затол-кают, задергают, заговорят глупостями. Лица мужчины ей уже не увидеть, не разглядеть, бедолагу потащило быстрой водой… горной водой!.. да и женщину с ним вместе! оба барахтаются!

Ее чувству нужен внятный простор.
Ольга пытается уяснить, что больше всего ее при-влекло в Артеме. Его глаза? И да и нет… Его голос, голос, вот оно!.. Его хрипотца. Эта откровенная терп-кая… волнующая хрипотца хранит, прикрывает Артема как богатой ширмой. Голос! Тембр…
О чем бы ни говорил — живое волшебство.
Я и впрямь влюблена без меры, — размышляет Ольга. — А голос — да. Голос чуть ли не главный дар, кото-рым наделила Артема природа. Я могла бы слушать его хрипотцу до бесконечности… Но ведь я оберегаю сон. Спи, милый… Спи, Артем… Мы могли бы проговорить до дневного света. До луча. До легкости дня.

Женщина сближается с мужчиной, и вот в ней, как ока-зывается, — уже две женщины.
Одна женщина (это я!), которая каждую минуту начеку, — недоверчивая и отчасти даже озленная (пре-дыдущими промахами по жизни). Настороженно сле-дящая за каждым жестом и шагом мужчины… этого непредсказуемого существа. Враждебен женщине в начале совместного пути едва ли не всякий… Даже са-мый обмякший и интеллигентный… Даже самый-рассамый тупой добряк!
А вторая?
Вторая женщина (это ведь тоже я!) старается сов-пасть, слиться, срастись с мужчиной. И прежде всего — научиться болеть ему в отзвук! Болеть его болью… Женщина как вмонтированное болевое эхо. Вот и всё! Вот залог успеха… Мне больно, когда больно тебе.

Даже очень счастливые в любви женщины рассказыва-ют, что эта наша раздвоенность, эта двуликость, эта забавная разность женского двоечувствия обнаружива-ется у каждой из нас — и особенно — в первые дни близости… Когда время рывками... в первые даже ме-сяцы близости! в первые даже годы!

У каждой!

— Оля… Оля!.. Иди ко мне… Что? уже утро?
Артем на миг проснулся, берет ее ласковую руку, пытается притянуть к себе.
Ольга высвободилась. Сидит в шаге от него.
— Оля!
Но Ольга свято помнила — ему надо отдохнуть.
Он тянул к ней руку, а Ольга виновато заклинала себя:
«Я не должна… Не должна еще раз… Это будет ошибка... Да, да, я хочу. Но надо выждать… Выждать… Слабость одной минуты».
И снова заклинала:
«Слабость одной минуты. Я боюсь слабости… Я боюсь его мужской воли. Я боюсь постельной зависи-мости. Я знаю, слышала, что это такое…»
— Оля!
«Он засыпает. Вот и пусть… У него впереди труд-ное утро. Трудный день».
— Оля!
«А я молчу. Я ни слова. Любовь, конечно, еще ка-кая ловушка!.. Меня бросало из стороны в сторону».

Его обмякшая рука так и осталась протянутой к Оль-ге… Спит.
«Вполне ли он в такую ночь здоров? Неужели вот так перед каждым митингом?..
Но как это хорошо — не уступить любимому муж-чине сразу. Как это хорошо — выждать!»

*

Звонок.
Однако звонит не сестра — в трубке слышен не сразу Ольгой прочитанный сиротский женский голос.
— Простите… что я ночью. Но я знаю, что Артем сейчас спит… Он всегда спит, если с утра выступать. Крепко спит… Иногда с небольшим перерывом, изви-ните, на секс… Но сейчас он уже обязательно спит.  Я знаю. Я его жена. Оставленная… Брошенная… Я звоню вам, Ольга, потому что много слышала о вашем покой-ном отце. О диссиденте… О нем у людей хорошая, светлая память. И потому я также предполагаю в его дочери — предполагаю в вас, Ольга, — человечность и доброту души.
Пауза.
— У меня, — женщина плачет, — у меня ничего и никого нет. Кроме Артема. У нас даже ребенка не по-лучилось…
— Я сочувствую вам, — осторожно говорит Ольга. — Я всей душой вам сочувствую. Но вы уже в который раз звоните. И что я сейчас смогу?..  И ведь я знаю, что Артем ушел от вас уже давно.
— Но для меня, — плачет, — для меня это как вче-ра. Я все еще с ним.
— Сочувствую и в этом… Простите.

Ольга возле постели, где спящий Артем.
Слабый свет ночника объемно освещает всё вокруг — вот он Артем, а рядом вот он сочный и призрачный мир абстрактного искусства. Уже давно ставший ей родным.
И почему не погадать по врачующему нас Кандин-скому?.. Кандинский никогда не ранит. Ольга берет пульт — и наугад направляет, посылает команду разве-шанным на стенах репродукциям. В их живой пестрый разброс.
И как же не поверить, что нас слышат. Как не по-верить, что где-то живет ответное слово, которое нам и которое впопад… Где-то же еще удается попасть в дразнящую нас цель!
Так это или не так, но одна из репродукций, писк-нув, послушно подсвечивается.
Звучит мужской голос, баритон… Зачитывает одну из схваченных сентенций любимого Ольгой художника.
«ОСОБЫЙ МИР ОСТАВШИХСЯ НА ПАЛИТРЕ КРАСОК… БЛУЖДАЮЩИХ НА…»
И с паузой:
«…НА ЕЩЕ НЕ ГОТОВЫХ ХОЛСТАХ».

И снова. В правильном порядке:
«…МИР ОСТАВШИХСЯ КРАСОК… БЛУЖДАЮЩИХ… НА ЕЩЕ НЕ ГОТОВЫХ ХОЛСТАХ».

*

— Кто это?
— Спи, спи. Это мой Кандинский.
Но Артем уже проснулся.
— Оля! Оля!.. Неужели я проспал такую ночь… Так много спал… Такая наша ночь… Иди ко мне!

Он проснулся, он хотел близости. Нет, нет!.. Ольга ми-лосердно, трогательно просила его поспать еще. По-ночному тихо умоляла — не надо, не надо, Артем, уже с утра твое выступление… митинг… Ты слишком ус-тал.
Но мужчина и не думал перестать, напротив… Он хотел ее все больше. И, крепче взяв за руку, хозяин, притягивал к себе.

«Но хотя его пробудило желание, хотя страсть, он ста-рался быть деликатным. Он целовал меня, бережно, нежно, но, конечно, настойчиво, а я… я, конечно, ста-ралась быть на страже его сна… и на страже самой се-бя…
Однако та, вторая женщина во мне (это ведь тоже я), оказалась уже взволнована ничуть не меньше, чем он. И сама, мыслью, уже тянулась к нему».
— Оля!
«Хотя бы остановить ужасную дрожь. (Меня трясло…) Я не уступила… Нет, Артем… Не сейчас! Не сейчас!»

— Знаешь, Оля, я сразу скажу им про это клеймо. Наше позорное клеймо совковой прописки… Я напомню… Острым выпадом! Я впарю в них как раз митинговую, жгучую мысль о свободе места проживания… Ага…  А затем — затем самое-самое наше больное…

«Вспышка чувства (среди ночи обоюдная вспышка… обоюдная, не спорю… я виню себя) привела к тому, что случилось самое ненужное, самое лишнее — Артем заговорил.
Это было совершенно ни к чему… перед близким утренним выступлением! Он мог перегореть. Он озву-чивал в никуда свои тезисы. Соскальзывая в пустоту… Он мог потерять напор голоса на всё сегодняшнее ут-ро!.. Я не знала, как быть.

— Уже кое-какая свобода дана нашим предприимчи-вым людям. И теперь я потребую отмены прописки — этого уродливого запрета на жилье, на саму жизнь… А затем мой злобный, ядовитый десерт — остатки цензу-ры… Искоренить ее! до точки!
— Артем, милый… Помолчи.
— Для начала в нашем районе. Наш район без цен-зуры — вот бешеный лейтмотив!.. Важно начать! У нас здесь две свои газеты. Издательство, пусть небольшое, тоже есть… И хотя бы на одном пятачке российской земли скажем — мы без! Мы без цензуры, мы свобод-ны!
— Но цензура, Артем, — реальность, как я пони-маю, законная — государственная, а не районная. Ты не можешь отменить то, что законом свыше.
— Не могу? Это почему же?
— Цензуру ввело государство.
— Этого государства уже нет.

Я сидела с ним рядом. А он полулежа, вздергивая уп-рямым подбородком, говорил о свободе. О народе… И о населении… Народу надо срочно, а населению нет… Я никак не могла уловить разницу. Но я затаила дыха-ние — так замечательно, так смело он говорил!
В подвальной пивнушке, соседней с нами, вдруг зазвучала музычка, как они сами ее называют. Их пив-ная, дерганая, сумасшедшая рок-музыка.
Я испугалась… Что? Уже? С самого утра?.. Они с ума сошли!
— Они, Артем, не дадут тебе доспать.
— Пусть!

Его удивительный голос то изломом падал, то вдохно-венно, волшебно взлетал… У Артема перехватывало дыхание, и я успевала понять, что этот любимый мной человек не просто неубиваемый политик-профи: он действительно переживал каждую свою мысль как встревоженную временем — как уже готовую к ближ-нему бою. Он обживал свою мысль. Он жил этой мыс-лью. Он так сильно, жадно сжимал мне руку с каждым гневным словом… Он мог сгоряча сломать мне паль-цы…
— Оля…
Но, конечно, я не выдернула руку. Я терпела… И была счастлива. Хуже было то, что я по-утреннему свежо, ощутимо зябла… А он все говорил…  Я захоте-ла в туалет. А он все так же возвышенно (его горные снеговые вершины!) — то о народе, то о населении. Народу нужно срочно… Мне было стыдно. Я боялась, что лопну… ужас… Я терпела. Изо всех сил.
— Ты хочешь спать? Устала?.. Я тебя заговорил?
— Нет, нет. Что ты!.. Я готова слушать и слушать.
*

И опять эта варварская музыка.
— Артем!.. Слышишь? Проклятая пивная!.. Ты же обещал что-то с ними сделать.
— Обещал. И дал команду.
— Отец когда-то предупреждал — политики обо-жают обещать.
— Но политик уже дал команду. Здесь будет ка-фе… Да, Оля, кафешка. Но другого типа. Чай, кофе, газеты и разговоры. Как тебе зеленый чай?
— Чай — это хорошо. Это для всех.
— А как тебе, если в этом кафе будет подаваться фирменный «Чай Кандинского»? — Артем взял шутли-вый тон. — «Чай с Кандинским. Только у нас!» — зву-чит? А можно атаковать более энергично: «Чай с точ-кой на плоскости»?.. За хорошую рекламно-агрессивную вывеску не грех выпить по-настоящему. А что?.. Вина! Хочу вина!.. Знаешь, Оля… Признаюсь тебе… У меня есть слабость.
— Неужели есть?
— Я люблю чокаться.
— Вина не прикупила. Извини. На приличное вино денег нет, а пойла брать не хотелось. Я бедна, милый.
— Не страшно, дорогая. Сам такой!.. Это я только на словах хорохорюсь. Святая правда, Оля. Я ведь тоже беден. Скажу больше — я бедный-бедный совок.
— Мы — пара.

Минута необязательных признаний.

— Сейчас вдруг все обнищали.
— Да… Перебиваюсь подачками. Московская дума — пока что фикция. Я там на виду, я известен, но я ни-что. Полуголодное воинственное ничто.
— Я, милый, тоже не богачка. В квартирке, остав-шейся от отца, живет сестра. А сама, как видишь, живу в студии — в этом прославленном полуподвале. Но мне хорошо… Не жалуюсь… Я счастлива здесь. Я и Кан-динский. Мы с ним — двое. Но теперь, если полупод-вал тебя не пугает, ты тоже с нами.
— А как Инна?
— Она забавная. Я ее обожаю. Кончила серьезный вуз, а работать стабильно ей слабо. Не хочет. Как мно-гие сейчас. Месяц-другой поработает — уходит… Но зато она не бедствует — она всюду востребованный компьютерщик.

— Ты хорошо сказала — мы пара. К чертям политику!.. Я хочу теперь говорить и говорить о нас.
— Артем!
Первая женщина (та, что во мне) по-прежнему не хотела ему поддаться. Ни в коем случае… Зато вторая женщина (тоже ожившая во мне) была готова на все, лишь бы добиться его покоя. Она и победила. Чтобы мужчина уснул. Чтобы спал…
— Артем, прошу, помолчи!
И я кинулась к нему в постель. Чувствуя, как ме-шает мне неснятый халатик. Говорят, политики всепо-нимающи. Артем не должен был сомневаться во мне. И он, конечно, сразу поймет. Женщина слаба руками, слаба телом, если она… если она уже лежит на спине.

А потом мы смеялись над вставшей на дыбы нашей постелью. Над собой и над своим идиотским взлохма-ченным видом… Ну дела. Ну и побоище!.. Картинка любви! Среди авторитета Кандинского и среди такой ответственной предмитинговой ночи!
Он уснул на полуслове… И с ним вместе, на полувздо-хе, уснула я… Мы оба скатились в пустоту, в мертвый аут. Мы оба исчезли и провалились в сегодняшний день! Это казалось странным, интеллектуальный изъян. Нелепо в столь важное для него утро. Глупо!.. Очень глупо!.. Но приятно. Не скрою.
Я все же успела выключить ночник».

*

Во тьме… шаги… шаги!
И тут же замигали огоньки со стороны репродук-ций-модерн. Сторожевые огни недремлющего искусст-ва.
— О, боже мой!.. Это уже Инна! Мы же с ней дого-ворились, что вместе!.. пойдем на митинг вместе!
Ольга вскочила с постели. Недовольна собой.
И впрямь Инна уже здесь. Пришла!.. У нее свой ключ и свой свежий командирский голос. Свой чело-век.
— Хватит спать!.. Наше время, сестричка, супер!.. С утра — и на митинг. Когда-нибудь по таким време-нам скучать будут.
— Потише.
— Впервые вижу спящую знаменитость, — смеется Инна.
— Тс-с.

Моя сестренка Инна — слегка томящаяся натура. За плечами вуз. Востребованный программист, но никак не подыщет себе устойчивое место. Поработает — и оттуда бегом-бегом!.. Слегка рисует. Слегка помогает мне писать диссертацию. Слегка влюбляется в моих поклонников. Моя чудо Инночка!.. Всё слегка.
— Не приискала работу?
— Не.
— А деньги?
— Пока что есть.
— Молодец!.. Хочешь кофе?
— Хочу в Питер.
Чуть что — хочу в Питер. Бравирует. Она такая. Навязчивый повтор ее упрямой томящейся мысли.

Артем, наскоро одевшийся, встал и кричит:
— Что там горит? Что за запахи?
— Инна варит кофе.
— А-а. Младшая сестренка. Ей-то чего не спится — чего в такую рань прискакала?.. А ты, Оля?.. А ты, моя абстрактная красавица! Отвечай! Почему всю ночь бодрствовала — зачем?!
Оба смеются.
— Как зачем?.. Любовь!
— Психованная женщина! Ненормальная! — шу-мит Артем на всю К-студию. — Как можно влюбляться в политиков! Нет чтобы любить артистов и поэтов!.. Прозаиков, на худой конец.

Но тут же Артем спрашивает у Ольги почти шепо-том: — Надеюсь, ночью я вел себя прилично? Изви-ни… Я имею в виду те замечательные минуты… секс.
— В те замечательные минуты Инны еще не было.
— А ночь? была бурная?
— Я бы сказала — да.
— Это неплохо… Это в плюс!.. Секс перед высту-плением играет свою подземную роль.
Так запросто выраженный его мужской опыт заде-вает Ольгу. Она отвечает сдержанно:
— Тебе видней.
— Прости, прости. Слова!.. Это всё адреналин! Предболтовня политика!.. Слова уже распирают. Аван-гард, рвущийся в рукопашный бой.

Артем легко и по-утреннему нежадно целует Ольгу: — Что-то было ночью еще?
— Кажется, всё… А!.. Еще был пейзажик!
— Что это?
— Ты во сне очень смешно бормотал про какой-то пейзажик… Нет, нет. Все было хорошо, даже отлично, мой милый. Ты чудо. Ты достаточно спал… и… был мужчиной. Всё отлично. Но вот некий пейзажик тебя беспокоил.
— Пейзажик?.. А-а!.. Вспомнил! Расскажу!
Ольга смеется: — Учти. Ты в студии «Кандин-ский»… В мире Кандинского не нахваливают пейзажи-ки.

*

Инна принесла кофе:
— По чашечке-другой перед митингом. Прошу.
Все за столом.
Артем рассказывает: — Вчера… Дискуссия о роли искусства. Я — приглашенный оратор… Я как раз со-слался, Оля, на твою пустующую К-студию… Почему, когда Кандинский был под теневым колпаком и не пы-лил, народ здесь толпился даже летом? Поневоле за-скучаешь по прошлому… А какая шумная, грандиоз-ная! какая величественная бывала травля! Советская власть, как никто, умела травлей сделать настоящего героя из писателя!.. из художника!.. даже из музыкан-та!.. Мы там еще поспорили об этом. Мне похлопали… Все шло нормально.

Артем помалу прихлебывает кофе: — Похлопали... А после выступления подходит ко мне мальчишка… яв-ный беспризорник… подросток… ему, я думаю, лет пятнадцать… Кормят ли в упомянутой К-студии обе-дом? Ему бы, мол, в школу с питанием…
— Артем! — живо реагирует Ольга. — Артем! Я как раз о таких ребятах тебя просила. Ты, надеюсь, дал ему адрес студии?
— Но его интересовало только питание, еда, а не студия…
— Ты дал ему адрес?
— Мальчишка даже не слышал о Кандинском… То есть если и слышал, то здраво полагал, что Кандинский — что-то вроде врага народа.
— Какая прелесть! — смеется Инна.
— В общем, пацан вынул откуда-то из-за спины и стал мне совать картинку. Готовый с ходу соврать, что это его работа. А работа — профессиональная. Сразу же видно… Пейзаж. Зимний… Лошадь запряженная, на гриву медленно падает снежок… Я хотел мальчишку прогнать. Ну явный халявщик. Но он такой серенький, тусклый, никому не нужный и беспризорный пацан… Еще и заикался. Еще и в каких-то уродливых очках.  Я терпеть не могу, когда на человеке плохие очки. Уж лучше б слепой.
— Артем! — одергивает Ольга.
— В общем, этому тусклому лгунишке я не смог дать пинка. Не смог прогнать и… И дал твой адрес… Все бы ничего, Оля, но пацан три раза переспросил — кормят ли в твоей К-студии и как часто?
— Ничего страшного. Покормим.
— Но пацан еще уточнил — кормят ли с самого утра?.. Так что смотри, он вот-вот нагрянет.

— Он признался, что сменил уже пять школ с питани-ем… Пять, Оля!..  В каждой школе он начинал с того, что выдавал за свой... пейзажик, который он подобрал где-то на помойке, когда ее разгребал бульдозер. И мальца принимали в школу.
— А потом выгоняли?
— Нет, нет. Просто эти доморощенные частные школы быстро возникают, но еще быстрее сами разва-ливаются. Инфляция! В любом деле сейчас банкрот на банкроте.
— Ну а дальше?
— А дальше лгунишка понял, что его лошадка ме-ня не обманет.  И врать, что он умеет так рисовать, по-боялся… А меж тем в руках пейзажик. Он не знал, куда теперь его деть… Он уже хотел пейзажик просто вы-бросить в мусор… У пацана тряслись руки, и казалось — его скучную пейзажную лошадку тоже бьет голод-ная дрожь…
— Артем!

— Я его поспрашивал… Малый одинок и голоден. День целый ходит и ищет школу. Любую. Лишь бы там кормили… Повидал многое и уже поучился разному. Был в школе дизайнерской… Был в школе с суперуг-лубленным английским… Был в школе «Робинзон». Последняя из его школ была и вовсе продвинутая — с несколько пугающим названием: «Непьющие мальчи-ки». Как в том анекдоте.
— Он прыгал из школы в школу?
— Как блоха. Как кузнечик… Зелененький он был!.. Но в наши дни школы, которые с едой, не живу-чи. Школы слишком скоро распадались… А мальчишке опять и опять хотелось жевать. Голодал!.. Меж тем брали его в эти расплодившиеся частные школы только потому, что он всюду показывал свой пейзажик… То есть как бы свой. Как входной билет в оплаченную сто-ловую… И тогда я вдруг потеплел к пацану. Я раста-ял… И дал ему наш адрес.

Артем закругляет разговор: — Леди. Спасибо за кофе. На утреннем митинге крепкий, подгоняющий кофе, если загодя, — совсем не пустяк.
Инна расцвела и добавила ему в чашку еще на гло-ток: — Я старалась!
А вот и узнаваемая музычка грянула из соседней пивнушки. Пошлая и визгливая. Как говорится, зато поутру.
Ольга: — В такую рань. Вот варвары!
Артем смеется: — Я им попомню!.. Скоро они бу-дут только шуршать газетами.

— Митинг митингом, — спешит спросить цепкая Инна. — А что нового почитать? у вас, Артем?.. Если о цен-зуре, то я читала.
— О цензуре читали все, — счастливым голосом как бы между прочим констатирует Ольга.
— Еще одна изюминка, леди! — Артем допил ко-фе. — Когда я расспрашивал новообращенного. Этого пацана… Коля его зовут… Угадайте с трех раз, в какой из частных школ Коля подкормился лучше всего? и дольше всего?
— Не знаем.
— Думайте. Угадывайте. С трех раз.
— Я знаю. В религиозной у католиков?.. Газеты писали.
— Нет.
— Школа демократической молодежи?
— Нет.
Артем смеется:
— Ну а с третьего раза?.. Угадали?.. Или слабо?
Женщины согласны, сдаются — слабо! слабо!
— Ладно… Ответ прост: в доморощенной школе КГБ. Которую слепил некий майор Семибратов… Ча-стная школа молодых гэбистов… Кстати сказать, наш район. И что смешно, пацан был по отбору принят туда тоже за пейзажик.
— Я слышала. Я где-то читала про эту странную школу.
— Почему странную?.. Юные Штирлицы. Юные Зорге. Этакий романтический тренинг… С младых ног-тей.
— Свобода?!
— А вы как думали, леди, — свобода только для нас?.. Нет и нет. Свобода — она для всех свобода!

— Я читала в газете. В «Московском комсомольце». В Москве возникло сразу штук пять таких школ… Их, конечно, разогнали. Но мальчишки, заметьте, в такие школы рвались.
— То-то… А я все хотел спросить пацана. За что его из такой школы вышибли?..
Артему шуточки, а в Ольге проснулся праведный либеральный гнев: — Пять!.. Пять школ гэбистов!.. Позор! Нигде такого падения быть не может! Только у нас! Только в Москве!
— Да ладно, Оля…
— Нигде! Ни в одном городе мира!
— Почему ни в одном?.. В городе Саратове только-только обанкротились две такие школы.
— Смеешься!.. Не так уж забавно!.. Мне, Артем, не за Саратов больно, за отца больно. Возникновение этих школ показательно. Пришли новые времена — и вот, казалось бы, даже в ГБ есть отклик! отзвук!.. наконец-то! свершилось!.. плановая чистка! Однако на другой же день изгнанный из рядов майор… как его…
— Семибратов.
— Изгнанный из органов майор Семибратов, не зная, чем теперь себя занять, затевает частную школу пацанов. Учит помалу стрелять. Сбивать с ног. Вести слежку… Он и денег, скажем, с их родителей не берет. Ему  в кайф! Само обучение мальцов в кайф… Все зна-ет, все умеет. Этакий товарищ Сухов…
— Товарищ Сухов — красиво!
— Именно!.. Каждый изгнанный майор лепит свою частную школу красиво. Ностальгия, Артем. Это их ностальгия по сукровице. И только по счастью (за не-имением денег!) эти школы-пузыри лопаются! Распа-даются! Но и в распаде они, сукровичные, смердят!
Ольга очень-очень задета. Ей не по себе. Ей боль-но.

Молодая!

Артем успокаивает: — Оля! Эти школы и школки… Это пена. Время их сдует! Время их сдует играючи! легко!
Инна: — Напрасно, Артем, ты не привел сюда го-лодного мальчишку сразу.
— Но я дал адрес… Инна, согласись: я не мог вполне командовать парадом. Это не моя студия.
— Теперь твоя, Артем… Твоя, — со счастливым смехом подсказывает, да и подчеркивает Ольга. Она уже успокоилась.

Молодые женщины готовы к выходу. Почти готовы. Нет-нет — и шаг, шажок, подскок поближе к большому зеркалу — глянуть на прическу, подправить воротни-чок.
— Мальчишку за что-то вышибли из рядов ГБ, — смеется Инна. — Забавно, а?
Обе женщины у зеркала в рост. Смотрят. Безот-рывно.
— Этот мальчишка всю ночь преследовал Артема. Со своим дурацким пейзажиком, — хмурится Ольга.
— Плохая примета?

— Напротив, — воодушевляется Артем. — Отличный знак! Еще Тимофей Тульцев, ваш знаменитый отец, это предрек. Знаменитый диссидент еще когда предсказал, что чистки и уходы из ГБ начнутся неминуемо… А знаете, кто первыми уйдут, говорил ваш отец… Не майоры и не чиновники в теневых погонах. Первыми уйдут стукачи… Срок — полгода!.. Полгода пере-стройки — и отовсюду, изо всех щелей наши стукачи начнут свой покаяннный выполз…
— Артем, остановись. Прошу тебя. — Ольга обес-покоена. Он уже заговорил. Ненормальный!.. У него впереди целый митинг!

— Я убежден, — вскипает с новой силой Артем. — Грядет год их массового прихода с повинной. Высокой волной!.. И даже не потому, что стукач боится разобла-чения… или боится возмездия… Нет!.. Он просто уже не может жить молчком, оставаясь один на один с на-копленной невостребованной информацией…
— Артем! — Ольга уже умоляет его.
— Беднягу стукача не хотят слушать, забывают. Ему отключили кислород, и он задыхается. И теперь он сам хочет открыться. Он тоже человек. И он просится к нам. Он говорит — я хочу с вами. Я хочу с вами…
— Артем. Остановись…
— А мне интересно! — встряла Инна.
— Инночка. Он перегорит! Хватит!
— А если интересно!
— Артемчик. Умоляю тебя… Заткнись. Закрой фонтан.
Артем удовлетворенно смеется. Он сбросил в про-рыв излишки пара.
— Ладно. Ты права. — Он целует Ольге руку. — Ты права. Запал надо беречь… Но еще два слова… Ко-нечно, стукачество как жанр не исчезнет. Их наплодят снова… Но сейчас на дворе их суровый год, их правед-ный год, их перелистывающий год! Это их момент их истины…
— Артем!
— Стукачи сейчас опережают всех нас. Предпо-каяние, господа. Началось предпокаяние!
— Артем, прекрати.
— Всё, всё.

*

— Собираемся, собираемся! — весело покрикивает теперь Артем. — Инна! Что ты вертишься у зеркала… Время! Время!.. Оля. Молю тебя. Вымой физию.
— Грязь? Я чумазая?
— Заспанная.
— А чем это смывают?
— Холодной водой!

Звонок в дверь. Инна, наиболее к выходу готовая, от-крывает и вводит гостя.
На пороге подросток в очках.
Артем обувается. Со смехом кричит: — Это он! Это он!.. С пейзажиком!
Инна, младшая, с улыбкой: — Представьтесь.
— А?
— Как вас зовут?
— Коля У-у-угрюмцев.
— Это вы, — продолжает знакомство Инна. — Это вы так сильно полюбили художника Кандинского?
— Инна! — одергивает сестру Ольга.
— А что? Нельзя спросить?
Ольга, возможно оберегая и сразу же узаконивая, отводит новенькому его пространство: — Тот угол. Тот мольберт старенький… Видишь?.. Будет твой, Коля. Когда-нибудь держал в руках кисточку?
— Н-нет.
— Эти кисточки — твои.
— А к-краски?
— Разведешь сам.
— А п-п-покушать?
— Найдешь сам. Холодильник у той стенки.

Артем кричит: — Одевайтесь!.. Успеете его расспро-сить!
Однако Инна спешила узнать ближе: — Вы, Коля, слиняли из школы ГБ? Почему?.. Неплохая же профес-сия. Если в перспективе.
— Я не с-слинял — меня в-выгнали.
— За что?
— За н-неуспеваемость.
— А в школе с углубленным английским?
— В-выгнали с-сразу. Один раз пообедал.

Теперь Ольга торопит Артема:
— Чего ты сидишь?.. Всех подгоняешь, а сам в од-ном ботинке!
— А мне тоже стало интересно. Небось гэбистов теперь по науке учат. Психоанализ царствует? вовсю, а?
Но юнец не понимает, только переспрашивает: — Ч-что?
— Я говорю — сейчас у вас на занятиях небось па-па Фрейд?.. Юнг?
— Я п-плохо учился. Голова б-болит… Все время б-болит.

— А что за педагоги? Интересно учили?
— Да. М-майор Семибратов очень с-следил за п-питанием.
— Молодец майор.
— Каждый день к-кушали.
— А другие учителя?
— Другие о-о-обычно кричали… На меня всегда к-кричали. Ты, Угрюмцев, никогда не научишься с-с-стрелять!..Ты никогда не п-п-попадешь в цель, если с завязанными глазами!
— Стрельба с завязанными глазами?.. А куда стре-лять?
— На шорох.
— Куда?
— На шорох в кустах.
— И ты стрелял?
— Нет. Н-не успел… В-выгнали.

Ольга ставит точку: — Хватит потешаться! Уходим!
Инна, поощряя мальчишку, кричит: — Загляни в холодильник!
И ушли.

Коля один. В большом пространстве К-студии, там и тут увешанной странными картинами, юнец слегка рас-терялся.
— Г-г-говорили, покормят. Говорили, рисовать б-буду… С-странно это.
«Странно это» — уличная пацанья присказка, ко-торую он где-то себе подхватил.
Куда деться, подходит к отведенному, подсказан-ному ему мольберту.
2

Осматривается.
Еще им не обжитое, но уже чем-то манящее (он чувствует!) теплое место. Греющее место… И тиши-на… Можно спрятаться от людей и ментов. Ему хоро-шо. Больше того, подросток, забывший дух и облик «родных углов», заулыбался — слышит некое родство с этим одомашненным полуподвалом.

Мальчишеское чувство новых владений!

Одним разом он берет мольберт и стул — ищет, к какой бы репродукции ему поближе подсесть… Он хочет пе-рерисовывать. Попробовать. Его же не задаром сюда взяли… Ту картину? Или эту?
Стул не удерживается в руке, падает. Падает и сам Коля. Встал, смеется своей неловкости.
Наконец выбрал — пристроился к дразнящему «Офорту» 1916 года. Возится у мольберта с кисточками и красками.
Рисует?.. Нет… Боится… Задевает нечаянно рыча-жок под репродукцией. И тотчас «Офорт-1916» осве-щается… Подсветка поначалу слепит глаза. Краски заиграли слишком.
А юнец, словно бы испугавшись, отпрыгнул в сторо-ну. Так неожиданно!

Запараллеленная с подсветкой, звучит сентенция Кан-динского:
«ВРЕМЕНАМИ МНЕ ЧУДИЛОСЬ, ЧТО МОЯ КИСТЬ ПОРОЖДАЕТ ЗВУКИ… СОГЛАСНОЕ ЗВУЧАНИЕ МУЗЫКИ».

Отыграв паузу, голос проговаривает вновь:
«МНЕ СЛЫШАЛОСЬ ШИПЕНИЕ СМЕШИВАЕМЫХ НА ХОЛСТЕ КРАСОК…»
Голос стих.

Неуспокоившийся подросток ходит кругами… Видит на столе неубранный хлеб. Кусочек сыра.
Это надо съесть!
А дальше ноги сами ведут к холодильнику. От-крыв, Коля не бросается на свертки с жадностью. Он выбирает и пробует глазами. Он вымуштрован голодом.
Замирает.
Хотя там опять же, вот он, сыр. Там и хлеб. И еще кое-что. Юнец осторожен. Он пока что ничего не тро-нул, не коснулся. С головой всунувшись в огромный старый холодильник. Рассматривает, как нутро пещеры.

Необыкновенная тишина созерцания.

Коля, надо признать, с подростковыми комплексами, грубоват, ворчлив. Бу-бу-бу-бу… Ду-ду-ду-ду! Само-достаточность пацана, выросшего без теплой крыши.
Он побывал и в детдоме, обглоданном чередой проверок. Взрослея, пожил на чердаках и в подвалах. Побывал в пацаньей стае. Однако остался сам по себе.
Ему пятнадцать, скоро шестнадцать. Не испорчен и не вороват.
По-житейски цепок. Понятливому, ему сразу захо-телось сюда, в К-студию. Еще бы! Теплое место — и с едой. Он готов рисовать (если получится) эти забавные картины! Да хоть все! Потому что тогда (так он счита-ет!) его, рисовальщика, не сразу выгонят.
Вообще говоря, кистью (грубой, большой) он не-долгое время подрабатывал, прибившись к бригаде ма-ляров.
Нет, он не станет художником. Пейзажик — и точ-но не его работа. Пейзажик он подобрал на мусорке. Какой-то одинокий, под сто лет старик умер, а объя-вившийся торопливый новый жилец первым делом вы-бросил из затхлой квартиры все лишнее.

*

Подросток пока что созерцает свертки с едой — мужественным голодным взглядом. Ему все слышнее шум из пивнухи, что по соседству с К-студией, все раз-вязнее оттуда веселые голоса, а вот и вопли! диковатые утренние вскрики!
Коля удивлен.
С трудом, но он оторвал взгляд от нутра холодиль-ника. И повторяет с досадой:
— Да что ж такое. Мне с-с-сказали, тишина будет. С-сказали, м-могу рисовать… Странно это…

А вот и звонок в дверь.

Звонит мужчина. Он вдруг появился в коридоре меж соседствующих (и столь разных духовно!) половин подвала. Лет сорока, чуть меньше. Заметно толстею-щий. Но крепкий.
Он сам назвал себя Хозяйчиком. С долей презре-ния. Нервной жизнью сегодняшнего собственника он пока что недоволен. Ожидал, когда начинал, большего. Большего и сразу!.. При случае он готов постенать и пожаловаться — какой, мол, я хозяин. Я хозяйчик. Я никто…
— Я, может быть... — любит повторять он. — Я только, может быть, будущий хозяин этой долбаной пивнушки. Если сумею оформить эти мерзкие, ме-лочные бумаги… Деньги внес, а толку ноль… Мать вашу! Полсотня глупейших бумаг! Бумажонки!.. Мной помыкают. В меня плюет каждый мент. И каж-дый чиновник лезет в мой карман… А каждая тварь свысока грозит выбросить меня вон даже из этого долбаного подвала…
Хозяйчик стоит у дверей К-студии. Давит и давит звонок.
С другой стороны этих же дверей замер насторо-жившийся Коля Угрюмцев.
Безответная молчащая дверь сердит Хозяйчика — он ведь пришел запросто! как сосед!
Подросток Коля тихо ворчит:
— Да что ж такое… Странно это… С-с-сказали, т-тихо будет.

Он впустил толстяка. Хозяйчик по-соседски здесь, ко-нечно, бывал. Но, кажется, нечасто.
Видя растерянного юнца, Хозяйчик отодвигает его и проходит внутрь, сразу и решительно отвоевывая се-бе достойное гостевое пространство: — Для чего здесь звонок? Ты оглох, что ли?!.. Я хозяин кафе… Нам по-соседски надо жить. По-соседски доверять… Мне надо посоветоваться с Ольгой.
— Ее н-нет.
— А ты кто такой? Что тут делаешь? Кто тебе дал ключ?
— Артем К-константинович. И Ольга.
— Зачем? С какой целью?
— Ни с к-какой. Просто по д-д-доброте. Артем К-константинович сказал, чтобы я ч-чувствовал себя здесь как д-дома… Попробую р-рисовать а-а-абстрактно.
— Ого! Константа здесь уже за хозяина! Быстро он! Начинающие политики — это очень-очень шустрые мужики, согласен?
Юнец молчит. Не его уровень разговора.
— Объясняю! Политики в наши дни куда провор-нее и быстрее других находят себе рослый малинник. С малинкой этак покрупней, а значит — и место, и снос-ное жилье, и отличную женщину.
— М-м.
— Чего мычишь?.. Ученичок?.. Как здесь оказался?
— Артем К-константинович сюда н-направил. П-подсказал.
— Пригрел?
— П-п-пригрел.
— Прямо-таки болезнь! Политик шагу не ступит, чтобы тут же не наплодить юных однопартийцев. По-томство как у заикающегося кролика!.. Извини, парень. Я сам был заикой… Всюду ученички! ученички!

Хозяйчик подходит к расставленному мольберту. Там заждался чистый лист. Толстяк, хмыкнув, берет наугад кисточку и пытается рисовать.
— Вот оно как!.. А я бы тоже сумел! Легко!
— В-верните к-кисточку.
— Щас! — Это он, конечно, с иронией. Набирая краску снова и снова, толстяк продолжает малевать.
Подросток Коля очень удивлен и очень недоволен — сказано же, что с сегодняшнего дня это уже его кис-ти. Это уже его краски! Да и мольберт, возможно, его!
— В-вам, дядя, лучше уйти… П-п-по домам… Мне вообще-то не в-велели никого пускать.
Но помалевать на чистом всякому нравится.
— Ты кто такой?.. Ну-ка представься, как следует!
— В-верните к-кисточку.
— Кто такой?! — И сорокалетний толстяк, похмы-кивая, помахивая кисточкой и блаженствуя, продолжа-ет импровизировать на замечательном дармовом белом пространстве листа.
Обидчивый юнец теперь уже осмысленно задевает, а потом и подталкивает неслышной ногой рычажок ближайшей к нему репродукции. И тотчас свет. Под-светка!

И звучно, вкусно — сопровождающий текст из книги Василия Кандинского:
«…ВЫУЧИЛСЯ БОРЬБЕ С БЕЛЫМ ХОЛСТОМ…»

Мягкий баритон зачитывает:
«…И ТОЛЬКО ПОСТЕПЕННО Я ВЫУЧИЛСЯ НЕ ВИДЕТЬ ЭТОГО ТОНА ХОЛСТА…»
И еще:
«ЭТОГО БЕЛОГО, УПОРНОГО, УПРЯМОГО… ХОЛСТА…»

Хозяйчик от неожиданности замер. Затем повертел го-ловой, ища, откуда этот крепкий мужской голос.
Бросает подозрительную кисточку. И на плохой случай отскакивает в сторону от мольберта.

*

В дверях вернувшаяся Инна:
— Ну что? Познакомились?
— Он х-х-хотел, — объясняет Коля. — Хотел мою к-кисточку.
— Да ладно, — смеется Инна. — Он наш сосед.
Хозяйчик-сосед уже обрел себя и свою натужную значительность:
— Инночка, привет… А где сестра? Где Ольга?
— На митинге.
— Ах да, митинг! Митинг!.. Сегодня же утренний митинг!
Инна включает телевизор, немые секунды на поиск, и вот уже на экране что надо — Артем Константа. Он произносит речь.
Политик на трибуне — толпа внимает.
Кадр укрупнился. Видна Ольга. Она в близком ок-ружении Артема, она неразлучна, она рядом.
— Вот! — Хозяйчик возбужденно тычет пальцем в экран: — Вот! Вот где они все!
Инна: — А вот вам и Ольга рядышком!

АРТЕМ (он на экране крупно, потом медленно отдаля-ясь, чтобы зримей толпа): — Сегодня, во-первых, мы требуем отмены прописки — этого уродливого запрета на жизнь… Требуем свободы передвижения и свободы места жительства. А теперь я опять и опять возвраща-юсь к главному… нам нужна гласность. Нам не нужны ядовитые остатки притаившейся цензуры… Осколки нашего рабства!
МИТИНГУЮЩИЕ: — Ур-ра!.. Правильно!.. Ур-ра, Константа!
АРТЕМ: — Долой остатки цензуры в любом ее ви-де!
Аплодисменты. Толпа ликует.

Коля по-тихому садится за свой мольберт и делает на-конец первый шаг в мир живописи — перерисовывает репродукцию.
Вцепившись в свою драгоценную кисточку.
Юнец счастлив.

АРТЕМ (завершая выступление): — Да, да! Население — это не народ. Но бывают дни, бывают часы, когда население становится народом!.. Святые часы!
Последний всплеск аплодисментов.
Митинг заканчивается.

Инна выключила телевизор: — Сейчас прямо с трибу-ны они по машинам — и нагрянут сюда.
— Как? сейчас? — Хозяйчик взволнован.
— А что?.. Утренний митинг не бывает больше ча-са.
— А может, они к обеду?
— Еще чего!.. Не знаю, как народ, но население любит расслабиться сразу после митинга.
Хозяйчик взволнован еще заметнее.
— Но зачем они сняли у меня всю пивную? Все столики разом с утра… Весь зал и чтобы без музыки… Это тоже чтобы расслабиться?
— Не волнуйся, дядя. Толпы не будет.
— Столики…
— Все столики — это чтоб лишних ушей не было. И лишних глаз.  И лишних языков.
— Значит, элита?
— Думай, дядя, попроще. Не умничай. Считай, что сюда привалят поговорить-выпить-закусить.
— Я разве против. Я за.
— Во-первых, организаторы митинга. И Константа тоже привалит с окружением… И кое-кто из прессы. И конечно, денежный мешок, который всю эту говориль-ню содержит!
— Дочка. Инна… Я, собственно, за этим и при-шел… Спросить… Хотел с Ольгой посоветоваться. Мы ж соседи… Говорят, этот их спонсор крутой. Слушок такой про него. Скажи — крутой?!
— Да, молчаливый.
— Я же хотел им отказать, но они силой наперли. Надавили. Телохранитель какой, а? Морда, а?.. Виде-ла?.. И почему именно дохлая моя пивная?
— Не дрожи, дядя. Не будь тупым… Твоя пивная только потому, что крутому спонсору нужен крутой Артем. А Артем живет у Ольги. А Ольга твой сосед. Только поэтому ты и понадобился.
— А-а!.. Вот оно!.. Всё рядом, всё по-соседски… Какая ты, дочка, умница!

Хозяйчик уходит, кивнув в сторону Коли:
— Малюет… Я бы тоже мог сидеть и мазать кис-точкой. Вернуться бы в детство!

*

Инна неслышными шагами подходит сзади. Видит, как неуверенно водит подросток кистью.
— Рисуешь?
— П-просто так.
Начинающий мазилка чем-то привлекает ее. К тому же у Инны изрядное преимущество возраста. Ей 26, а ему 15…
— Покажись.
Инна бесцеремонно поднимает его со стула и раз-глядывает. Руками берет за плечи. Поворачивает туда-сюда.
— Ручонки хилые, — констатирует она. — Ты на стрельбах бывал?
— Б-бывал.
— Пистолет в руке сам держал?

— И вообще, как тебя, такого чахлого, взяли в школу ГБ?.. У них же классные ребята!
Отнимает у него кисточку.
— Рассказывай.
— Что?
— Гэбистская школа тебе нравилась?
— М-майор Семибратов о-о-очень следил за п-п-питанием.

— А чего вялый? Тебе что — девчонки не нравятся?
— Я у к-к-католиков хорошо учился... А у гэбистов почему-то никак. Х-хуже всех…
— Совсем плохой?
— Только по памяти трояк с п-плюсом.
— По памяти?
— Остальное — одни д-двойки.
Инна усаживает юнца вновь на его стул, вернула ему кисточку — ладно, пацан! рисуй!
— Здесь тебе будет хорошо. Вместе с твоими двой-ками-тройками. Артем и моя сестра тебя обогреют.
— Я не у-умею рисовать. Но я же могу к-копировать. Я с-сделаю х-х-хоть сто копий!
— А что?.. Заделаешься здесь студийцем. Старай-ся… Студия начнет работать в сентябре.
Юнец держит кисточку. В некоторой заторможен-ности продолжает рассказывать о себе:
— На с-связного учился. По рации… На стукача тоже хотел. Д-доносы писал… П-правда, с ошибками.

— Пойду переоденусь. Дневной, но как-никак банкет!.. Я специально сбежала с митинга пораньше.
Коля продолжает свое: — Стрелять мне не давали.
— А хотелось?
— Иногда.
— С завязанными глазами и на шорох в кустах?
— А чего ты с-с-смеешься?
Но Инна уже ушла.
Коля переставляет мольберт поближе к рисунку. Пытается сосредоточиться. Задумался:
— Странно это… Сказали, м-можешь рисовать… А сами м-мешают.

Переодетая, эффектная, появляется Инна. Спортивный стиль ей к лицу.
— Слышал?.. Не пропусти. Банкет рядом — в на-шей соседней пивнухе! Можешь поучаствовать. Ты же любишь поесть.
— Меня н-не звали.
— Я зову. Ольга зовет… А Константа сам первый сказал — прихвати, Инна, мальчишку. Пусть вкусно поест… Голод — кнут Истории!.. Так он выразился.
— К-к-кнут?
— Он имел в виду, что в смутные исторические дни еда всегда нахаляву и всегда кстати!..

Инна смотрит на юнца оценивающе: — Тебе бы рубаш-ку почище.

*

Тем временем, в ожидании банкета, из пивнушки изгонялись завсегдатаи. Молодежь, как всегда, судьбой недовольна. Как же так! Они с утра недопили! они с такого светлого, с такого чудесного, солнечного… что еще?.. с такого хорошего утра даже и вполовину не пьяны… Свинство!
Их строптивые бунтующие голоса перекрывает по-велевающий голос Хозяйчика:
— Вон!.. Всех вон!.. Чтоб в десять минут!.. Выши-бала! Где вышибала?.. Гнать всех вон.
Молодые выпивохи вылетают из дверей, получив жесткий пинок  под зад.
Но музыка пока что играет.

Инна и подросток Угрюмцев все еще в К-студии.
— А к-кто платит за банкет?
— Догадаешься.
— Б-богатых совсем не отличаю.
— Слышишь?! — потирая руки, радуется Инна. — Уже по воплям недовольных и изгоняемых понятно, как вкусно, как алчно покушаем мы сегодня. Любишь вкуснятинку?
— Меня н-не звали.
— Уверяю тебя, пацан. Еда будет повеселее, чем в гэбистской школе у майора Семибратова.
— Ш-школу уже разогнали.
— А майор?
— Долго за школу б-бился. Б-боролся.
— А потом?
— Он стал б-б-буддистом.

В пивнушке уже в одиночку горланит молодой рок-музыкант по имени Максим, для своих Макс Квинта — последний, кто пытается здесь остаться:
— Мы — музыканты. Хам!.. Зачем же музыку вон?
— Тебя вон в первую очередь.
— Что за банкет без музыки!
— Очень даже банкет! — улыбается Хозяйчик.


*

Чтобы ему не голодать в ожидании банкета, Инна сотворила юнцу огромный бутерброд… с ветчиной!
Коля ест, знакомятся ближе.
— Пивнуху закроют. Со дня на день… Артем обе-щал… А что в школе ГБ — было интересно?
— Мне — нет… Странно это. П-память у меня правильная, но мне не д-давались д-даже доносы.
— Неталантливо писал? — смеется Инна.
— Н-н-неправдоподобно.
— А вот Артем намекал, что тебя оценили и при-няли в школу за пейзажик с лошадкой.
— Не-е-ет. Это он п-просто так.
— Просто так?
— Чтобы п-поддержать меня. Чтобы к-красиво.
— А пейзажик чужой?
— Чужой.
— Чей?
— Не знаю. Я п-подобрал на помойке… Возле де-вятиэтажного дома. Человек умер. Во втором п-подъезде… Его вещи выбрасывали.
Инна разочарована:
— Я бы заик не брала в ГБ.
Юнец пожал плечами:
— Люди заикам верят б-больше. Майор Семибра-тов сказал.

— А кликуха у тебя была?
— Ребята д-дали.
— Ну?
— Она н-несмешная. Трояк-с-плюсом.

— А я совсем недавно… — откровенничает в свою очередь Инна. Рассказывает с восторгом. — Я видела настоящего стукача!.. Мы в Питер на экскурсию груп-пой ездим… Одни бабы. Такая группа. И вдруг парень вроде тебя… Извини… Затесался в нашу бабскую группу. Какой-то недоделанный. Мы всё шептались и гадали — стукач? Или голубой?..
— Это н-непросто, — соглашается знающим тоном юный Коля.
— Нормальный вроде парень, но что-то в нем эта-кое. Что-то утонченное. Я так и не поняла до конца по-ездки… Деликатен. Опрятен слишком. И взгляд внима-тельный.
— Б-бывает.
— Похоже, стукач косил под голубого?
— А вот это н-невоз-зможно. З-запрещено.
— Ну, значит, наоборот. Значит, голубой работал… Под неопытного стукачика. Это же вполне возможно?
— В-возможно.
— А я тогда винца в обед выпила и расшалилась. И знак ему сделала. Пальчиком постучала по пуговке у меня на кофте: тук-тук-тук… Мол, как живется — как стучится в наши перестроечные дни?.. А он улыбнулся.  И мне сразу же ответил. Тоже нежным пальчиком… По своей пуговке на пиджаке: тук-тук-тук…
Знаток Коля морщит лоб, задумывается. И прихо-дит к выводу:
— Г-г-г-голубой.

3

Уйти бы сейчас к Ольге, а не пьянствовать с ними. Артем устал. Но, конечно, боец… А боец не жалуется.
Артем как-то неожиданно скоро выдохся сегодня на митинге. Но ведь застолья не избежать. Застолье — обязательный жирный довесок. Как второй тайм. Вва-лившиеся в пивнушку после митинга, они все хотят пить, еще и еще пить — люди Босса!.. И, воздав Арте-му, ощутить его победу — как свою.
Босс, он же спонсор, мог бы уже первым спокойно отвалить, уйти. Дело на сегодня сделано… Но Босс си-дит и жует победу — будут сидеть и остальные. Вся команда.
Босс называет их «своими».

Артему уйти бы сейчас к Ольге… Ее К-студия рядом! Пять шагов… Ну, десять-пятнадцать.
«Свои» без церемоний, напористо, вдруг разом рассыпавшись, заняли места за квадратными пивными столиками — составленными в линию.
— Бульдозерная! — кричит Стратег. — Все знают и чтут Бульдозерную выставку! Уже легенда!.. Хру-щевский идиотизм двадцатилетней давности неотменя-ем!..

— А меж тем всего полгода назад была не менее зна-ковая выставка художников, которую власть тоже сгоряча помяла… Водометная, так ее окрестили.
«Свой», которого уважительно называют Страте-гом, сразу повернул застолье в наши недавние боевые дни. А как же!.. Напомнить!
Напомнить и вызвать повтором гулкое горное эхо Бульдозерной!..
Так что отдохнуть, отмолчаться, тихо налечь на выпивку Артему не удастся. Стратег не зря помянул. Артем как раз один из героев той, недавней Водомет-ной выставки.
А Босс, он же спонсор, любит и ценит рыцарскую тему разборок художников с властями. Отвагу нашей интеллигенции ценит!

— Когда началось задымление, народа уже не было. Там были одни менты.
— Но там были пожарники, — возражает один из «своих».
И тут же ожидаемый спор. «Свои» загудели. Их человек семь или восемь. Артем в сколоченной команде недавно и плохо их различает. По номерам. Свой-1… Свой-2… Свой-3…
— Это крутились менты, переодетые в пожарни-ков.
— А тогда кто поливал из шлангов! Менты?.. Они что, умеют профессионально поливать из шлангов?

«Свои», как в разношенные домашние тапки, влезли в родную для всех нас застольную позицию. Выпьют всё, что на столе. С криками и с перестроечно вольными жестами. С расширенными зрачками!.. Артему ли не знать, что «свои» пьют много, «свои» пьют безразмер-но, никогда, однако, не пьянея до точки. Сказочная чер-та. Не падают!

«Своим» как бы противостоят (отчасти, в меру) люди Ольги. Прямо с митинга приглашенные сюда и слегка важничающие… Их всего двое, оба, конечно, художни-ки.
Уйти бы Артему к Ольге…

— Господа!.. — кричит Художник. — Эти политизиро-ванные выставки уже оплаканы. К чертям их… Это уже сама История! Слюни!
Но «свои», отлично помня, что их Босс-то как раз и любит послушать, узнать про саму Историю и ее сви-сающие холодноватые слюнки, поднимают дружный шум несогласия:
— А что? менты не сразу сумели задымление?.. Неужели?
— Еще как сумели!.. Имитировали пожар с четы-рех углов. И подмигивали и посмеивались. А потом совсем развеселились! И вместо того, чтобы разгонять выставку, стали нет-нет и шутейно поливать пожарни-ков.
— Из красных шлангов! нечаянно!

«Свои», с расширенными зрачками, уже страстно во-влечены в подсказанный им спор.
Художник не прочь поддержать их благородную болтовню. Но, конечно, с подблюдной джентльменской иронией: — Господа и друзья! Все было по-честному… Пожарники честно ликвидировали задымление... а огонь недовольных честно заливали водой, конечно, менты.

— Все мы были на выставке героями. Как оказалось наутро. Чудесная новость!
— Это что? Ирония?
— Но согласитесь! Согласитесь, господа!.. Как здорово наутро узнать о своем геройстве… И совер-шенно не важно, поливал вчера ты из красного шланга пожарников (которые на самом деле были менты)… или ты поливал ментов, которые были чуть-чуть по-жарники…
— Чего этот мужик хочет? Он пьет с нами или не пьет? — кричат рассерженные «свои».
— Иронист!
— А заблудившемуся надо подсказать, где из-за стола выход.
— Все иронисты — ничтожества. И ничтожеством своим неплохо живут!
— Ладно, ладно, господа, — смеется Художник. — Я согласен вместе выпить за прошлое. За наше боевое прошлое, где… Где все мы — герои. Все, как один. Да-же я.

Стол силен выпивкой! стол серьёзен закуской!.. Гуляй, ребята!
Нервничая и нет-нет поглядывая на тающую снедь, вдоль и вокруг похрустывающего застолья снует вол-нующийся Хозяйчик.
Но не зря же совершенно спокойно делит с ними застолье мерно выпивающий и пока что недоступно молчаливый Босс. За его спиной, в двух шагах, каменно застыл Телохран. Скрестив руки.

*

Вбежал опоздавший Свой-Смишный.
Телохран, сделав настороженный мягкий шаг ко входу, тотчас его встретил лицом к лицу. Заглядывает в свою для памяти бумажку: — Так… Такое, значит, ва-ше имечко… Кликуха… Сме… Смешной?
Опоздавший поправляет со снисходительной улыбкой: — Не Смешной, а Смишный… Я отвечаю за СМИ.
Прошел и садится за стол.
Понятно, что Смишный — человек здесь, несо-мненно, значащий. «Свои» ему сразу, без подсказки, с двух сторон наливают.
Стратег: — Мы тебя ждали. Очень ждали.
Смишный: — Ну, вот он я.

— Господа! — Стратег наново ощупывает разговор. — Мы «свои». И мы отмечаем свое. Мы вслух и громко!.. Мы празднуем прекрасное, смелое… сегодняшнее вы-ступление Артема Константы на важном митинге в Мо-сковской думе.
Все кричат: — Да, да, прекрасное! Да, да, смелое!.. Да!.. Да!.. Да!.. Да!
И выпили.

Стратег, он деловой, паузку, однако, дал небольшую:
— Мы тебя ждали, дорогой наш Сми. Выкладывай. Мы тебя слушаем! Ну как?.. Ты отвечаешь за «ящик»?.. Ну?
Свой-Смишный сесть сел, но еще не расслабился за столом! Он только-только! первая стопка!
— Телевизионщики обещали. Дело сделано. Сна-чала сговорились на отрывки из Константы. А затем — я напомнил им подскочивший рейтинг — на полный текст его выступления. Я как камень. Я их дожал… Додавил… По многочисленным просьбам москвичей.
Стратег: — Петров сам обещал?
— Сам.
— Отлично.
— Я дожал. Я из них выдавил! весь их сок! всю их жижу!
Смех.
— …Все их сопли… слюни… слезы… Какая там еще у нас жидкость на «с»?

Стратег подчеркнуто мазнул взглядом, осердился:
— Пошлости побоку. Напоминаю… Главное, чем мы сейчас живем, — это выдвижение Артема Констан-тиновича в Комитет по культуре Московской думы.
— Ура…
— Тише!.. Рано «ура»… Выпьем тихо. Чтобы и нашему Артему тихо, но реально засветило стать мини-стром в Московском правительстве уже этого созыва.

А у входа некоторое столкновение интересов. Впрочем, пустяки.
Телохранитель аккуратно вправляет мозги хозяину пивной, то бишь Хозяйчику:
— Сказано — тебе сытно заплатят! Не торопись. Наш никого еще не обидел. Ты понял?.. Видишь, там сидит человек…
— Вижу.
— Для тебя он — бог. Вон тот. Справный такой. Нет, нет!.. Не толстый, как ты, а справный… Кто он?.. Он для тебя Пал Палыч.
— Но мне надо знать, сколько он заплатит?

Цыкнув на холуев, Стратег продолжает:
— …За Артема… Пал Палыч. Вы наш вдохнови-тель. Но близок час, когда вы будете вдохновлять не нас, пеструю команду… не нас, жалкую свору… не нас, чиновничью свиту — а всю тучную, ожиревшую Мос-ковскую думу. Можно выпить нам за это, Пал Палыч?.. Мы чуть-чуть волнуемся. Мы чуть-чуть торопимся. Мы чуть-чуть забегаем и спешим, Пал Палыч, но… Но все-таки мы выпьем уже сегодня, уже сейчас!.. за это?!
Босс, он же спонсор, — человек молчаливый. Он произносит ровно одно слово:
— Пей.
И едва заметно кивает головой. Он спокоен и занят — разделывает ножом и вилкой кусок ягнятины.

Теперь в духе времени, конечно, о ГБ.
— Гэбисты, я слышал, кой-где сделали популист-ские районные отделения. Офис как офис. Как бы бли-же к народу. И дверь прорублена — прямо на улицу. Прямо в объятия к народу… Заходи хоть все!
— А что? Демократизация. Правильно.
— У входа сидит расслабленный гэбист. Мужичок-канцелярист с милым лицом. Как в ЖЭКе. Заходи, на-род!
— И что?
— А ничто — принимает жалобы.
Телохран и Хозяйчик все еще перешептываются.
— Это же, можно считать, корпоративная встре-ча!.. Цена другая! Цена соответственно встрече…
— Если ты еще раз разинешь…
— Я разину свой рот столько, сколько я захочу.
— Это правда. Но ты захочешь его разинуть ровно столько, сколько я тебе разрешу.
— Я…
И наконец вместо слов — тихий стон часто оби-жаемого человека. Это телохранитель, упрощая разго-вор, стиснул трепещущую руку Хозяйчика. Своей за-ждавшейся клешней. И дальше — шепотом:
— Видишь тот темный уголок возле той двери?
— Ви-и-ижу.
— Хорошо видишь?
— Хо-о-рошо.
— Иди туда, сядь и думай о женщинах.

*

Это правильно, — Босс, он же спонсор, главный в застолье и зачем ему париться?.. Правильный человек сам собой держится в теньке.
Политика для Босса — недавний, но кой-где в пер-спективе уже зрелый плодоносящий бизнес. Конечно, подстраховка. В параллель он поддерживает сразу трех таких выдвиженцев, как Артем. И за один только этот бурный летний месяц три митинга.
И соответственно — три таких застолья.
Да, да, да, он продвигает Артема Константу во власть. Да, вложил в Константу свои честные деньги. Да, пришел поощрить, порадеть за своего выдвиженца, который так дразняще удачно выступает на митингах… Импровизирует под открытым небом. На ветерке. А с каким блеском врывается на экран ТВ!

Свой-1 и Свой-2 сидят рядом. Им наплевать на знако-вое молчание Босса. И, если уж до конца, на самого Босса тоже сейчас наплевать. С пятой-то стопки пере-строечный гражданин может почувствовать себя сво-бодным?!. Ну хоть с шестой!
— А нужен ли Пал Палычу в нынешней Думе именно Артем Константа? как мыслишь?.. За него уже проплатили? Много ли?
— Потратились.
— Однако народу, если про сегодня, было малова-то.
— Но не потому, что поутру!.. Пал Палыч мог бы и светлым утром собрать стадион. Но он четко сказал, как отрубил, — пока что только «свои». И плюс немно-го быдла.
— Не любит лишние уши?
— Лишние языки.
А вот еда хороша. Оба почти одновременно отме-чают, что курочку запекли славно!.. К тому же, ха-ха, в разделке им повезло — у разбежавшейся и тормознув-шей на этой части стола курицы четыре… нет, пять ножек!
— Кто там рядом с Константой?
— Какой-то пацан.
— Может, сын его?
— Вряд ли… Какой-то заика.

Уйти бы к Ольге…

Помалу завелись. Опрощаются.
— Да, да… Артем, как не поздравить тебя, доро-гой. Вот это был улёт! Потрясающее выступление.
— Но ты, Артемка, сейчас должен ответить на на-ши тосты и на такую нашу любовь!
— Мы не митинг. Мы хотим тебя послушать от-крыто и по-домашнему!.. Как своего!
— Устал?..
— А выпей! А взбодрись!
— Обещал же о переменах!
— Ну, пожалуйста, Артемчик. Помечи сегодня еще немножко бисеру — перед нами, свинюшками!

С расширенными зрачками!

Артем пружиной встает в рост, нависая над торцом стола… Хотите о переменах?!
— Погоди, Константа!.. Наливаем!.. Что? Перешли все на водку?
Артем дал время… Заодно поощрил сидящего с ним рядом Колю Угрюмцева. Дружески, туда-сюда, треплет стриженую голову жующего пацана:
— Вот, господа! Получите!.. С нами за одним сто-лом начинающий художник… Как имя? Напомни.
— К-коля.
— Нет, друг мой!.. Ты художник. Привыкай назы-вать фамилию, когда у тебя спрашивают имя. А Коля и Вася здесь никого не интересует.
— У-у-угрюмцев я.
— Принято… У нас, господа, некоторые проблемы с речью. К тому же волнение.
— Ура, Константа!
— Тихо! Наш Николай Угрюмцев совсем юнец. Обычный пацан, мальчишка!..
Артем легко разгоняет крепкие и нарядные, по-слушные ему слова.  Артема Константу, если он этого не хочет, не перебить:
— А знаки перемен — совсем рядом… Да, пацана выгнали из школы… Но из какой школы? Это потряса-ет!.. Вам, господа, не угадать. Ну-ка?.. Слабо?.. Так вот — его выставили из некоей самодельной гэбэшной школы… лучше сказать, его выгнали… изгнали из славных рядов ГБ.
— О!
— О!
— Ого!..
Застолье хохочет.
— Однако, господа, что смешного?.. В школе ГБ мальчишке развили и остро отточили именно зритель-ную память. Главное оружие как для будущего худож-ника, так и для будущего гэбиста — глаз.
— О да!
— О да!.. На всю жизнь память!
— А меж тем, — продолжает, балуясь, Артем, — а меж тем духовное рождение юного художника Уг-рюмцева, обрыв его духовной пуповины увязан… косвенно… с Водометной выставкой. Которую мы только-только поминали… Такие нынче времена. Знаки новизны, как ручьи, стекаются издалека!
Артем еще раз поощрительно похлопывает юнца по стриженой башке:
— Молодец! Был на выставке!
И вот ведь вновь ожила недавняя Водометная вы-ставка художников.

Случайно или нет?.. Как знать!.. В отвязном, пьяно-победном застолье так бывает, что некий необязатель-ный факт (или, к примеру, чье-то случайное чужеватое имя) вдруг возникает повтором… дважды!.. словно бы напрашиваясь зачем-то к нам в питейный разговор. Словно бы просясь войти… Словно бы легкий стук-стук в дверь. В нашу дверь.

*

Но Артем как-то не угадал. Слишком спокойный, он попросту сбавил голос до проторенно застольного трепа:
— Возможно, на Выставке были серьезные люди в теневых погонах. Но я не о них. Я лишь о той школе ГБ, в которую затесался наш голодающий Коля Уг-рюмцев. Всего лишь самодельная, домашняя школка… Ее организовал какой-то тусклый майор Семибратов. Пользуясь общей неразберихой… Самого майора из рядов ГБ как раз турнули, чистка, вот обойденный май-ор и слепил свою собственную школу. С энтузиазмом слепил и в пику! Хотел деятельности!.. Хотел во бла-го!.. Время Семибратовых, господа!
Артем не спешил:
— Да, господа, о выставке как раз тогда начали пи-сать-шуметь, и наш майор зажегся интересной мыслью. В самый скандальный день он надумал послать в залы с проблемной живописью свой творческий молодняк. Для практики. Потолкаться среди интеллектуалов. Что-то записать, кого-то запомнить… Святое дело! Нашего Колю и еще нескольких обучаемых мальчишек майор остро нацелил и, благославив, отправил в жизнь…

Застолье внимало.
— Да, господа, случай!.. Внедренные майором мальчишки час в час совпали с задымлением — с акци-ей ментов по силовому закрытию Выставки… Пред-ставьте картинку!.. Угроза пожара… Сотня зрителей. Толчея. Подростки с рвением вынюхивают в уже слегка задымленном зале. Записывают либеральные реплики и запоминают несогласные лица. Школа!.. Начальная школа, господа!.. Коля Угрюмцев один из них — из посланных вынюхивать… А что случается заодно?.. А заодно, господа, наш юнец впервые в своей жизни ока-зался в залах, увешанных картинами, — вот оно что! Носом в краски! Впервые в своей жизни мальчишка попал на… вернисаж!.. Крикливый, задымленный, уже кашляющий, однако же вернисаж!

Артем наращивает интерес:
— Нет, нет, вы не морщьтесь! Вы представьте себе этот выворот сыскной овчинки!.. Вместо того чтобы пробираться, шастать из зала в зал и прислушиваться к разговорам изгоняемой и разгневанной (особенно брандспойтами) нашей интеллигенции, юный гэбист ходит слепыми шагами, забыв, зачем он здесь… Забыв, зачем его прислали! Забыв Семибратова!  Он ходит спотыкаясь. Он ходит, потрясенный, от картины к кар-тине. И то там, то здесь замирает от незнакомой ему пьянящей силы искусства!
— Артемчик! Класс!.. Сработала живопись!.. И душа у мальчишки перевернулась!
— Артем?!. Пацана ударило по башке?
— Друзья!.. Артем!.. Уверяю вас — мальчишку ударило красками! цветом! красотой!
— Некоторые рисуют сто лет, а их до сих пор не ударило.
Это уже выпад. Это приглашенный Ольгой ее при-ятель Художник ничего не забыл — и в подхват плю-нул в богатеньких, сытых «академических» художни-ков.
Второй художник подзаряжен не столь зло, жует воздух, губы в улыбке, пьяно журчащий добродушный ручей:
— Буль… Буль… Буль… Буль…
Но зато «свои» уже раскатали губу на рассказ, по-чуяли набегающий сюжетец и вперебой кричат:
— Артем… Расскажи… Подробнее.
— Артем! Ты-то уж точно был там героем… Зна-ем! Знаем!
— Не скромничай!
И совсем неожиданно открыл рот Босс, он же спонсор:
— Расскажи, расскажи, дружок… Пожарники про-тив ментов, а?

«Дружок» — это он Артему. Запросто!
После добрых, чуть глянцевых слов так долго мол-чавшего Босса у Артема словно бы второе дыхание.
Вот и отлично!.. Вот и вперед! Вино сработало.

— Общеизвестно, господа… Чтобы покончить с Вы-ставкой, ее публично не обсуждая, менты по подсказке имитировали пожар и прислали своих ряженых в мед-ных касках. Брандспойты… Струи воды… Разгон… Всё шло хорошо!..
Как по нотам. Менты кричат пожарникам — отва-лите! Мы дым сделали — и сами его укротим!.. Пожар-ники — ни в какую! Они же по вызову! Они — профи. 01 против 02!..
А вокруг этой разборки двух (заметьте, серьезней-ших) наших ведомств — кружит озленный рой! Вокруг медных касок бегают и прыгают представители нашей прекрасной, разгневанной, плюющейся и, простите, некрасиво визжащей интеллигенции… Крики-вопли. Примчавшиеся художники! Вынос картин!.. Кто-то спешно одевает свои пейзажи в целлофан!.. Крест-накрест шланги заливают все водой! Пошла в ход и пена!.. И по полузатопленным, оскверненным залам бродит, ни на кого не обращая внимания, мальчишка Колян, ударенный красотой по голове. Завороженный. Замирающий возле каждой картины — забытой в зале... и сверкающей в мокрых красках.

Улёт!.. Хохот и крики восторга. У едва сплотившегося застолья, это мы, мы такие, — сразу же и сплоченный тост за нас… за… за… как бы там ни было!.. Мы та-кие… за нашу интеллигенцию! За какую есть! За сте-рилизованную! За некрасиво визжащую! Но все-таки за, господа!.. Мы — за!
А юнец забавен. Юнец — как-никак герой дня.
— Господин Угрюмцев… Ну?.. Расскажи нам сам… Коля!
— Коля, а про живопись с дымком? С пригарками?
— А холодны ли, ха-ха, пацан, струи брандспой-тов?
Шутливо расспрашивают, теребят его, смеются — и господин Коля Угрюмцев сдержанно отвечает:
— Б-брандспойты — это холодно не оч-ч-чень. Ко-гда уже м-мокрый насквозь.

Артем видит заблиставшие, нервные глаза мальчишки. И ведь уже улыбается… ожил!
— Еще… Еще минуту внимания, господа. Развяз-ка!.. Познавший Красоту, наш Коля как в столбняке. Он все забыл. Заметьте, пацан пропустил еду!.. А главное, ученичок не поспешил и не доложил майору — не вер-нулся в свою сыскную школу, как вернулись, примча-лись туда другие пацаны. Профукал первое же задание! Больше того — в потрясении, в той неразберихе Коля и вовсе ушел, потерялся. Кругами бродил и бродил по неласковым московским переулкам. Его еле отыскал Семибратов…
— И что?
— И пока шли, майор держал найденного пацана чуть ли не за шиворот. А шел майор — это важно! — в родное отделение ГБ. В районное. За финансовой и прочей поддержкой. Самодельная школа майора Семи-братова остро нуждалась. Майора в те дни из ГБ толь-ко-только выгнали. Во время чистки. Но, само собой, у майора остались там знакомцы. К ним майор и ходил поклянчить. С просьбами. С протянутой левой рукой. Каждый день…
— В к-конце рабочего дня, — вставил Коля, по-немногу помогая Артему.
— Именно. Майор Семибратов не мог, конечно, взять с собой пацана во всемогущие коридоры и оста-вил его в предприемной. На время… А сам со своими хлопотами пошел по кабинетам… Приказ. Сиди здесь и меня жди! Бодрствуй!.. усек? — сказал он Коле прямо, по-майорски.
— Оставил одного?
— Ну, не совсем одного: пусть, мол, Коля просто посидит в канцелярском предбаннике… Там как раз дежурил дружбан майора. Там оставленный Коля и за-скучал. Томился. Сидел долго на жестком стуле… По-одаль от канцеляриста.
— Стул ож-ж-ж-жидания, — прожужжал Коля.

Застолье заволновалось. Нерв был задет. За пацана уже болели.
— Ну? — вопрошали, кричали через стол. — Ну и?.. Ну и дальше?
— А дальше наш Коля несколько неприглядно там уснул. Сидя.
— И что?
— Сначала пацан вытащил из карманов и разложил перед собой куски хлеба… сухари… Канцелярист уви-дел, возмутился. И спящего пацана выставил… Ну да, да, Коля вдруг нелепо уснул. Уткнувшись лицом в хлебные корки.
Майор Семибратов вынырнул наконец из полумра-ка гэбистских коридоров, а пацана нет. Нарушение дисциплины.
— И что? сразу гнать вон?! из прикормленной школы?.. Пацана с хлебными корками?
— В том и досада майора! Майор Семибратов, по-мимо жалкого фильтрования коридорных слухов, на-последок не забыл потолкаться в буфете. Заодно купил там и принес пацану бутерброды. А пацана нет.

Артем увлек застолье. (Но и сам увлекся своим расска-зом. А ведь не надо было!)
— …Не брошу, господа, камень в майора. Сказать честно, пацана выгнали из самодельной школы (из не-дофинансированной) не только за нелады с дисципли-ной. У нашего Коли, увы, были двойки. С учебой у Ко-ли было не ах. Не ах как хорошо.
— Ага! Я это предвидел!..
— О! Двойки!.. Такой рассказ!.. Я разочарован!
— Ничего, Коля! — кричали бравые «свои». — К чертям гэбистов и их голодные школы… Ты на этот раз выбрал правильный путь… В художниках ты отъешься!
И как же сплотившаяся тусовка вдруг развесели-лась. Над скромной сытостью художников кто тольк