Анатолий Рясов
Ницше и лабиринты Батая
рецензия

*

Ницше и лабиринты Батая

Ж о р ж Б а т а й. О Ницше. М., «Культурная революция», 2010, 336 стр.

Взяв в руки это новое издание, можно поразиться тому, насколько неясным оказывается этот текст в отрыве от других работ Батая. Дело вовсе не в сложности языка (ее практически нет), не в обрывочном стиле изложения мыслей (это и в период написания текста не было откровением), даже не в том, что, вопреки заглавию, прямых рассуждений о Ницше здесь не так уж много (большая их часть сосредоточена в приложениях к книге). И все же читателю, который решит начать знакомство с Батаем с этой работы, не позавидуешь. Может быть, проблема в отсутствии комментариев? Кажется, примечания не помешали бы — ведь, например, если предположение о расшифровке инициала К. как Колетт Пеньо представляется верным, то в попытку разгадать за литерой М. имя Мишеля Лейриса уже вкрадывается сомнение. Впрочем, если вспомнить русское издание «Внутреннего опыта»1 (текста, наиболее близкого по стилю и тематике к книге «О Ницше»), — там краткие комментарии пусть и расшифровывали отдельные темные места, но едва ли могли сделать текст «ясным». Конечно, всякие размышления философа о философе нередко способны породить проблемы такого рода, предполагая определенную эрудицию читателя. Однако трудность приближения к текстам Батая имеет иную природу.

Многим может показаться странным разговор о непонятности в ситуации, касающейся принципиально неясных текстов, во многом и создававшихся с целью подвергнуть ясность сомнению или даже высмеять ясность. Тем более что в данном случае речь идет вовсе не о толковании идей Фридриха Ницше, а об отчаянной попытке Батая если не продолжить траекторию его мысли во всех ее противоречиях, скачках и метаниях2, то как минимум — быть ей созвучным3. Как Антонен Арто, некогда представлявший себя римским императором Гелиогабалом, Батай попытался превратиться в автора «Веселой науки»: «Никто не может достоверно прочитать Ницше, не „став” Ницше»4.

Возможно, именно открыв книги Ницше, Батай впервые почувствовал в себе силы нарушить все жанровые законы, смешав атеизм с мистицизмом, поэзию — с наукой, религию — с порнографией, а философию — с дневниковыми заметками. Но, кажется, главным, что поразило Батая в работах Ницше, были не идеи о сверхчеловеке и не выход за пределы добра и зла, а сама способность философа сорвать ореол серьезности и засмеяться во весь голос (а ведь это качество и до сих пор не является бесспорным атрибутом философии). Недаром излюбленной цитатой из Батая для Жака Деррида стала фраза: «Я очень дорожу этим, но стал бы я так дорожить, если бы я не был так же уверен, что могу над всем этим посмеяться?»5. Кстати, в книге «О Ницше» Батай приводит фрагмент из «Воли к власти», напоминая о первоисточнике: «Видеть, как тонут трагические натуры, и иметь силы смеяться над этим, несмотря на глубокое понимание, волнение и симпатию, которые при этом испытываешь, — это божественно» (любопытно, впрочем, что идентификация точности цитаты оказывается проблематична)6.

Итак, нужно еще раз сформулировать вопрос: не абсурдно ли сетовать на неясность текста, ставящего себе одной из целей осмеяние ясности? Однако первичной оказывается другая проблема: зачем потребовалось это осмеяние? Или еще точнее: взялся бы Батай высмеивать ясность, если бы он так сильно не дорожил ею?

Для формулирования ответа придется на время отложить лучшие из поэтико-философских текстов Батая и обратиться к контрастно сухим главам «Проклятой части», поражающим именно своей выверенной ясностью в изложении. Вероятно, Батай почувствовал потребность ступить на территорию ясности именно для того, чтобы указать на ее пределы. «Все-таки нужно заметить, что только обращение к словесным формулировкам позволяет поставить проблему; в противном случае проблема оказывается нечетко сформулированной...»7

Может быть, как раз поэтому и оказывается сложно побороть смутную догадку, указывающую на необходимость читать поэтико-философские тексты Батая в последнюю очередь8. Потому что, невзирая на то, что большинство из них были написаны раньше, чем позднейшие исследования по социологии, политэкономии и истории религии (хотя идеи и замыслы очевидно вызревали параллельно9), вопросы, поднятые в них, раскрываются в полной мере только через ключевые темы «Проклятой части».

Но загадка Батая заключается в том, что именно те книги, которые оказались ключом к пониманию его философии, именно те тексты, в которых он попытался ясно изложить свои мысли в научном виде (примем это определение за неимением лучшего), оказались наиболее тяжеловесными и раздражающе противоречивыми. Батаю удалось так сильно «смешать карты», что его социологические исследования стали предисловием к философским текстам в той же мере, в какой последние стали введением к первым. Все эти работы указывают друг на друга в непрестанном кружении вокруг трансгрессии, суверенности, траты, зла и других неопределимых категорий, занимавших Батая на протяжении всей его жизни. Схожего рода трудности возникают при чтении Арто, любой текст которого также напоминает собой главу, вырванную из многотомной эпопеи. Но у Арто почти каждый осколок, сколь угодно странный и несовершенный, переполнен невероятной поэтической и философской энергией, тогда как многие работы Батая на первый взгляд выглядят бесцветными, спотыкающимися о самих себя химерами.

Действительно, читая критические статьи Габриэля Марселя, Жана-Поля Сартра или Юргена Хабермаса о Батае, можно не соглашаться с отдельными (или даже всеми) выводами, но сама суть их претензий кажется вполне закономерной. Условно ее можно свести к следующему замечанию: неразбериха в терминах неизбежно порождает путаницу в мыслях. Марселя настораживают те мгновения, когда «твердая поступь мысли сбивается вдруг на красноречивое бессмыслие»10. Сартра нервирует абсурдное притязание Батая существовать на перекрестке христианства, сюрреализма, экзистенциализма, сциентизма и мистицизма11. Хабермас замечает за ним исступленную эстетизацию политики при вопиюще поверхностном понимании реального функционирования государственных механизмов12.

И эти придирки можно продолжать: работы Батая действительно в изобилии располагают противоречиями13. Так, исследуя понятие не обусловленной экономической логикой траты как обратной стороны накопления, Батай выносит рассматриваемую проблему далеко за пределы политэкономии. Точкой отсчета для него является тема связанных со сферой сакрального жертвоприношений, и именно из этих древних обычаев он выводит большинство человеческих трат. Казалось бы, окажись на месте Батая Жан Бодрийяр или Славой Жижек, в этом контексте речь велась бы только о вопросах идеологии, ведь именно идеологические цели зачастую лишали неоправданные траты бессмысленности, превращая их в механизмы расчета. Однако Батай, проводя бесчисленные аналогии между жертвоприношениями древних обществ и сферой политэкономии, практически ни разу всерьез не углубляется в проблемы идеологии.

Размышляя о трансгрессии, Батай часто говорит не о непреодолимом пределе человеческого (занимавшем Мориса Бланшо и Мишеля Фуко), а о нарушающем любые табу моменте экстатической вспышки в реальности (отчасти созвучном буддийскому просветлению или хайдеггеровскому просвету). Однако, детально анализируя эти состояния, Батай фактически не ставит вопроса о правомерности знака равенства между экстазом, откровением, вдохновением, оргазмом, опьянением и трансгрессией.

Подобного рода сложности возникают и с понятием суверенность: читая тексты Батая, никогда невозможно до конца разобраться, провозглашается ли в них культ некоего сверхсубъекта-суверена или же, наоборот, — перед нами неистовый гимн исчезновению всех субъективных начал в великой бездне Ничто.

Однако, следуя в этом направлении, мы рискуем замкнуться в комфортном пространстве привычных и проверенных терминов без всякого шанса продвинуться дальше. В критике Сартра слишком прослушивается недоумение перед странным поступком человека, решившегося вторгнуться на территорию экзистенциальной философии без систематизированной методологии и к тому же обратившегося за теоретической поддержкой к мистицизму. Экзистенциальный мистицизм — можно ли придумать более абсурдный оксюморон? Сартр не приемлет самой идеи снятия оппозиции между я и другим, экстраверсией и интроверсией, возвеличиванием и насмешкой, а Батай ее боготворит. Кстати, схожие претензии были у Сартра и к Шарлю Бодлеру, метания которого между бытием и существованием также не вписывались в «правильный» экзистенциальный проект14.

Однако всегда ли методологическая прилежность является «залогом успеха»? Что осталось бы от Достоевского или Арто, если бы их приоритетом стала аккуратность в терминах? И разве не те же самые претензии во все времена предъявлялись в отношении философии Ницше? В этой ситуации оказывается любопытной точка зрения самого Батая в оценке исследований наследия Ницше. «Правоте Ясперса я предпочитаю заблуждения Жида, которые заманчивы, как притаившийся под речным валуном угорь, и которые опрокидывают все, что можно опрокинуть»15, — писал он, сравнивая безукоризненно академичное исследование немецкого философа с противоречивыми заметками французского писателя. «Мне надо быть борьбою, и становлением, и целью, и противоречием целей: ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти!» — писал сам Ницше16.

Точно так же тот, кто сумеет выдержать блуждания по закоулкам «антропологических» и «порнографических» текстов Батая, будет сполна вознагражден вспыхивающими на их фоне философскими эссе, обращенными к исследованию предельного опыта — той степени экзистенциального надлома, на которой многовековой фундамент смысла из стержня, вращающего вокруг себя космос, в считаные мгновения превращается в жалкий, тающий под ногами островок. Именно здесь, в глубине человеческой сущности, противоречивые выводы о жертвоприношениях и тратах наконец перестают выглядеть раздражающе неубедительными. Батай подходит к сферам сопричастности с ничто совсем не с той стороны, с какой приближался к ним Сартр (в этом смысле работы Батая оказываются ближе к философии Хайдеггера, за спиной которого также стояла тень Ницше).

Батай вводит понятие нехватки — извечно необходимой человеку смены вершин, постоянную потребность в новой вершине и способность посмеяться над старой — часто благодаря упадку (вторая глава книги «О Ницше» так и называется — «Вершина и упадок»). И эти понятия вновь оказываются безгранично многозначными, демонстрируя связь с карнавальными мотивами переворота смыслов и даже государственными переворотами. Но, пожалуй, наибольший интерес представляет именно экзистенциально-психологический аспект этой нехватки: «Как вынесу эту пустоту, это ощущение тщетности, жажды, которую ничто не удовлетворит?»17. В пространстве этих чурающихся всякой жанровой и стилистической принадлежности, блуждающих по границе безумия текстов Батаю удается сформулировать потрясающие именно своей научностью вопросы: «Почему за предположением, что я Бог, что я в этом мире обладаю силой Гегеля (упраздняя мрак и сомнение), знаю все, и даже то, почему завершенное знание требует, чтобы порождали друг друга человек, эти несчетные частички моего я, и история, — именно в этот момент возникает вопрос, который выводит на сцену человеческое, божественное существование… заводя в самую отдаленную даль безвозвратной темноты: почему надо, чтобы было то, что я знаю? Почему эта необходимость?.. Вопрос этот отличен от вопроса Хайдеггера (почему вообще есть сущее, а не наоборот — ничто?) в том, что ставится лишь после всех мыслимых и немыслимых, ошибочных и безошибочных ответов на все последовательные вопросы, сформулированные рассудком; вот почему разит он знание в самое сердце»18.

Книга «О Ницше» продолжает темы, заявленные во «Внутреннем опыте» и «Виновном» (пока еще не переведенной на русский язык центральной части этой «трилогии»), открывая пронзительные фиксации экзистенциального ужаса. И конечно, русское издание «О Ницше», появляющееся на несколько лет позже перевода «антропологических» работ Батая и его художественной прозы, оказывается настоящим подарком для тех, кто готов продолжать эту бесконечную постановку самого себя под вопрос.

Анатолий РЯСОВ

1 Б а т а й Ж. Внутренний опыт. СПб., «Axioma», 1997.

2 «Вот что странно в доктринах Ницше: им невозможно следовать. Они зажигают перед нами неясные, но часто слепящие огоньки: ни одна дорога не ведет в указанном направлении». «Его подлинные мысли целиком исчезли вместе с ним. Никто после него не поддержал разожженный им огонь» (Батай Ж. О Ницше, стр. 122, 287).

3 «Один только Ницше солидарен со мной — когда говорит мы» (Б а т а й Ж. О Ницше, стр. 34).

4 Б а т а й Ж. О Ницше, стр. 288.

5 Цит. по: Д е р р и д а Ж. Письмо и различие. М., «Академический проект», 2007, стр. 420.

6 Цит. по: Б а т а й Ж. О Ницше, стр. 233.

7 Б а т а й Ж. О Ницше, стр. 291.

8 Нужно отметить логичность решения издательства «Ладомир» не идти по пути хронологии, начав систематизированную публикацию сочинений Батая с художественной прозы и работ по антропологии и социологии (на сегодняшний день издано два тома: Б а т а й Ж. Ненависть к поэзии: Порнолатрическая проза. М., «Ладомир», 1999; Б а т а й Ж. Проклятая часть. М., «Ладомир», 2006).

9 Трудно не заметить, что одно из самых пронзительных ранних эссе Батая, впоследствие переработанное в главу «Внутреннего опыта», называлось «Жертвоприношения», перекликаясь с одним из будущих подразделов «Проклятой части» (Б а т а й Ж. Жертвоприношения. — «Locus Solus: Антология литературного авангарда ХХ века». СПб., «Амфора», 2006, стр. 93 — 102).

10 М а р с е л ь Г. Против спасения. — В кн.: «Танатография эроса (Жорж Батай и французская мысль середины ХХ века)». СПб., «Мифрил», 1994, стр. 52.

11 С а р т р Ж.-П. Один новый мистик. — В кн.: «Танатография эроса...», стр. 11 — 45.

12 Х а б е р м а с Ю. Между эротизмом и общей экономикой: Батай. — В кн.: «Философский дискурс о модерне». М., «Весь мир», 2008, стр. 223 — 249.

13 Вряд ли есть смысл подробно напоминать о том, что это никогда не скрывалось самим автором: «Результатом моего метода стал беспорядок, в конечном счете невыносимый (особенно для меня!)» (Б а т а й  Ж. О Ницше, стр. 252).

14 С а р т р Ж.-П. Бодлер. М., «УРСС», 2004.

15 Б а т а й Ж. О Ницше, стр. 282.

16 Н и ц ш е Ф. Так говорил Заратустра. СПб., «Азбука-классика», 2006, стр. 113.

17 Б а т а й Ж. О Ницше, стр. 125.

18 Б а т а й Ж. Внутренний опыт, стр. 203.

 
Яндекс.Метрика