Павел Крючков
Периодика
обзор периодики

«Бельские просторы», «Виноград», «Вопросы истории», «Гипертекст», «День и Ночь», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «История», «Иностранная литература», «Мера», «Нескучный сад», «Новая Польша», «Посев», «Православие и современность», «Рубеж», «Фома»

Константин Аверьянов. Как увидеть новое в святом? — «Нескучный сад», 2011, № 10 <http://www. nsad.ru>.

Размышления ведущего научного сотрудника Института российской истории РАН, автора книги о прп. Сергии Радонежском. «Народу всегда были нужны понятные для них святые. Зайдите сегодня в любой храм, и найдете там образ св. Матроны Московской. Кем она была? Во-первых, блаженной, которых всегда особенно любил русский человек. Слепой, не ходящей, гонимой, жила — своего угла не имела. Во-вторых, простой русской женщиной, крестьянского происхождения, ни карьеры земной, ни статуса. Самая что ни на есть родная. Да еще практически современница, то есть хорошо знавшая, от чего страдает сегодня народ. Помогала всем, кто ни придет. Здесь сбываются слова русской поговорки: „До царя далеко, до Бога высоко”. И нужен свой посредник».

«Как увидеть новое в святом? Это можно сравнить с восстановлением старой иконы. Когда образ пишут, краски свежие, изображение четкое. С годами он может потемнеть, а через какое-то время уже лика не разберешь. И нужно икону отреставрировать. В Церкви их поновляют: по старому изображению рисуют новое, хотя и близкое к оригиналу. И что происходит? Облик немножко изменяется. То же самое со святыми. Митрополитов Петра или Алексия современники видели по-своему, со своими акцентами и нюансами, а мы, спустя века, можем увидеть новый образ».

Иерей Алексей Агапов. Слово за слово… — «Виноград» (православный журнал для родителей), 2011, № 5 (43) <http://www.vinograd.su>.

«— Женщины часто любят поговорить. Какой вред семейным отношениям может нанести излишнее многословие супруги?

<…> Женское многословие может порой представлять серьезную угрозу семейному миру. Когда муж приходит домой и садится есть — он беззащитен (хочется сказать: „как ребенок!”). У него открыты все каналы восприятия, ему можно залезть прямо в душу! <…> Вспомним сказку (то, что там фигурирует Баба-яга, к делу не относится): ты меня сперва накорми, напои, баньку истопи, спать уложи — а потом и спрашивай. Сперва забота — а потом работа. Внимательно слушать — это настоящая работа и есть. С другой стороны, понятно, почему жена делает такую тактическую ошибку…»

В номере также — интересное биографическое исследование Оксаны Севериной об американской писательнице Элинор Хогман-Портер, авторе всемирно известной повести «Поллианна» (1913). Кстати, интересно было бы сравнить два успеха — Портер и Джоан Роулинг: у каждого времени свои герои.

Петр Алешковский. Жора Владимов. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 11 (873).

«Я знал, что недавно умерла Наташа.

Жора повел меня в комнату, в ответ на соболезнование сказал:

У меня теперь в Германии две могилки — теща и жена. Здесь кладбище недалеко, хожу их навещать.

Полы, застеленные линолеумом, потеряли прежний серый или зеленый цвет. Покрытые навечно въевшимся жирным налетом, на которых ботинок оставляет четкий отпечаток, они были разделены тропками на треугольники. От двери тропка в „зале” — так называл ее Жора — к другой двери, посередине комнаты развилка — более узкая тропинка протоптана к столику. Около дивана намятое пятно. Так мог бы ходить слепой, запоминающий пространство ногами, ни шагу лишнего в сторону — дорожки соединяли функционально необходимые точки А, В, С и D. Везде громоздились книги, брошюры, стопки бумаги. Старый абажур или лампа над диваном казались лишними — рука хозяина, кажется, не притрагивалась к ним с момента последних похорон. Комната с койкой — туда я лишь заглянул, кровать — мечта спартанца. Такая же, кстати, обделенная предметами спальня у Пастернака в Переделкине. Пустота, пыль и нетронутые куски пола. Комната-кабинет — наиболее обжитая. В ней простой коричневый стол с запыленным экраном компьютера, рабочая, а значит, засаленная клавиатура. Стол и пространство вокруг съедены книгами, бумагами, газетами, выписками, как и в „зале”. Не помню цветов на подоконниках, занавески если и были, то такие же смущенно скрывающиеся от взгляда пришельца, как и все вещи в этой квартире».

Валерий Возженников. Но чуден от Бога и мрак. — «День и Ночь», 2011, № 5 <http://magazines.russ.ru/din>.

Большая посмертная публикация стихов поэта-самородка из пермского села Постаноги, где его все знали и любили. Он умер за несколько часов до своего 70-летия. Перед кончиной Возженников завершил работу над итоговой книгой «Черемуха и церковь». Публикации предшествуют статья Евг. Евтушенко (вместе с традиционным стихотворным текстом, посвященным новооткрытому им автору) и заметка Юрия Беликова, который первым рассказал составителю антологии «Десять веков русской поэзии» о необычном поэте-гармонисте. Вот — вторая часть диптиха «Боль фронтовика», написанного человеком, родившимся в 1941-м:

Добивают моё поколение,

Добрались и до скорбных камней...

Что ни год,

этот свет всё чужее мне,

А тот свет

с каждым годом родней.

Там не пишут историю заново

И моё поколение чтут.

Там друзья мои песни Фатьянова

На небесном крылечке поют.

...Своеобразной «рифмой» к этой публикации стали для меня пронзительные воспоминания о. Константина Кравцова о ярославском поэте Василии Галюдкине, «птичьем человеке», которому, кстати, тот же Евг. Евтушенко нашел место в своих «Строфах века» и что-то писал о нем. Этот мемуар вышел недавно в новом местном журнале «Мера» (гл. редактор Герберт Кемоклидзе). «И башни монастырские, и речка, / И храм пророка твоего, Господь! / Умру — душа моя вольется в вечность. / Умру — войдет в суглинок моя плоть. / Там не увижу ржавого железа, / Творцов помойных ям, тюремных крыш, / Печатей, паспортов, квитанций ДЭЗа… / Умру, Господь, и Ты меня простишь?»

Яков Гордин. Сталин — отец поражений. — «Звезда», 2011, № 11 <http://magazines.russ.ru/zvezda>.

«Страх перед гневом Сталина заставлял даже опытных и решительных военачальников выбирать отнюдь не самые целесообразные решения, a выполнять те, что были продиктованы Ставкой.

Владимир Карпов в очень достойной книге „Полководец” — о генерале Иване Ефимовиче Петрове, герое обороны Севастополя и Одессы, защиты Кавказа, — рассказывает чрезвычайно характерный и прискорбный эпизод.

Командующий 4-м Украинским фронтом Петров, ведя бои в Карпатах, получил приказ Ставки о наступлении. „И вот пришло 10 марта, день, назначенный для наступления. Утром дул сильный ветер, небо было затянуто низкой облачностью, начался снегопад. Видимость упала до минимума. Вести прицельный огонь артиллерией было невозможно. Принять участие в обеспечении наступления авиация не могла”.

Командующие армиями генералы Москаленко и Гречко уговаривали Петрова просить Ставку о переносе начала операции. Комфронта отказался.

Может быть, Петрову следовало согласиться с опытными командармами? Наверное, это так. Но все же думаю, что нежелание Петрова перенести срок наступления зависело не от упрямства. Иван Ефимович знал, что к такой просьбе в Ставке отнесутся неодобрительно. Можно предположить, что Петров, не раз уже „битый” Верховным, на этот раз не обратился к нему, опасаясь его гнева. <...> Наступление не получило развития и в течение недели. Ударная группировка не вышла на оперативный простор, и наступление хотя и продолжалось, но успешным назвать его было нельзя”.

И хотя в дальнейшем войска фронта достигли больших успехов, Петров был снят с должности командующего фронтом.

Карпов не упомянул об одном немаловажном обстоятельстве — во сколько солдатских жизней обошелся этот страх боевого генерала перед „гневом Верховного”...»

Монахиня Евфимия (Аксаментова). «Вверено Богом жить — лучшего ли искать?». Беседовала Марина Бирюкова. — «Православие и современность» (Саратовские епархиальные ведомости), Саратов, 2011, № 19 (35) <http://www.eparhia-saratov.ru>.

«— Вы делали ремонт, а потом, насколько я знаю, надели фартук и надолго встали к плите. Журналистка из какой-нибудь „Комсомольской правды” спросила бы: ну и что Вы выбрали, что нашли? То кирпичи, то кастрюли, то швабра с тряпкой. А мечтали-то писателем стать!

Это вовсе не такой глупый вопрос, это реальное переживание, к которому приходится серьезно относиться… хотя вообще-то лучше относиться с юмором.

Что касается меня — мне здесь (в монашеской жизни. — П. К.) стихи помогли. Это очень неожиданно случилось: я начала вдруг их писать. Они мне были поданы, как костыли немощному — чтоб я могла двигаться и свои проблемы преодолевать, что-то понимать про жизнь… Стыдно ведь страдать из-за самой себя. У Сергея Аверинцева есть хороший образ: можно жить в комнате, обставленной зеркалами, а можно — в комнате с окнами. Выбирай: или пялиться на самое себя и страдать по этому поводу, или выглянуть в окно и много чего увидеть… Потом, когда книжки читаешь, когда до тебя понемногу доходит, что в мире происходило, что поэт Мандельштам, к примеру, умер в лагере от голода… А ты живешь действительно — не „как”, а действительно — у Христа за пазухой и страдаешь от того, что послушница Н. криво на тебя посмотрела. И начинаешь понемножку над собой подниматься, начинаешь понимать, что все в твоих руках. Неважно, моешь ли ты посуду или полы или что-то другое делаешь. Если у тебя есть свое отношение к этому миру, если у тебя высокий духовный градус — ты живешь.

Ведь в том-то и красота монашества, что здесь все исчезает — все социальные статусы, все понятия о престиже, об успехе. И ты понимаешь, что ты ничего не лишен, в конечном итоге, что на самом деле ты — богач. Такой богач, что… потом, возможно, и стихов не надо будет никаких».

Нынешнее (и основное) монашеское послушание монахини Евфимии — уход за тяжелобольным архимандритом Кириллом (Павловым), человеком, высоко почитаемым и любимым православным миром, исповедником последних русских патриархов. У монахини Евфимии (тогда еще иноки Натальи, духовной дочери и келейницы о. Кирилла) есть о батюшке и дивный текст «Тихий свет подлинности» («Православие и современность», № 12).

Ирина Ермакова. Все оттенки синего. Стихи. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 11 (873).

Между островом Патмос и островом Сахалин —

Русский остров:

солнце в радуге кольцевой, выходы голых глин,

хоры пены пёстрой,

соло металлолома, кленовой дрожи, —

все острова похожи

на поэтов, скачущих по палубе катерка,

тычущих пальцем в небо, не попадая.

Ветер с берега — кепки срывает, поёт доска,

океан прогибая.

Борт звенит, срезая

гребень волны,

и свет

заливает остров. Неизвестный свет.

Время катит мимо, спустя рукава

белые дней — полный световорот.

Сущее света представление. Острова.

Всё вокруг — острова. Время — вот-вот.

Фыркает катер.

Стою на корме, смотрю, как легко оно катит

белые дни мои в опушке красной,

бормочу себе: «Ex oriente lux»1

накрывает волна, что холодный блюз.

Берег рядом. И горит ясно.

(«Стихи о начале света»)

Галина Ишимбаева. Триады. «Аксаковский след» в творчестве Юнгера. — «Бельские просторы», Уфа, 2011, № 9 <http://www.bp01.ru>.

О поразительных «странных сближениях» певца германского национал-социализма, никогда не доверявшего тем не менее нацистской идеологии, и — родоначальника русской классической прозы. «Чтобы закольцевать сюжет о триадах, обращусь к свидетельству переводчика и литературоведа Ю. Архипова, который встречался с престарелым писателем. На вопрос о наиболее сильных впечатлениях от русской литературы Эрнст Юнгер ответил: Достоевский, Горький, Аксаков. Получается, что С. Аксаков был спутником жизни Э. Юнгера на протяжении многих и многих лет. И речь должна идти не только о читательских пристрастиях немецкого писателя, в отношении С. Аксакова неизменных, но и о внутреннем и одновременно типологическом родстве между автором „Семейной хроники” и автором „Гелиополиса” — при всей разности их стилей и стилистик. Оба на основе субъективного переживания национальной идеи и природы как прародины нации шли к осмыслению, к рефлексии, и оба имеют поэтизирующее мышление чутких к миру и слову людей».

В текущем году исполняется 220 лет со дня рождения С. Т. Аксакова.

Александр Лобычев. Человек, ушедший на русский Восток. Жизнь и проза Бориса Юльского. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 93 (873).

«Юльский принадлежал к новому типу писателя, той ветви русской литературы 20 века, которая уже оторвалась от родного мощного дерева и, вопреки всему, как некий фантом, расцвела в эмиграции, питаясь ее воздухом. И в этом смысле он гораздо ближе, может быть, второму поколению западной диаспоры, например Борису Поплавскому, В. Сирину (Владимиру Набокову), Гайто Газданову, хотя и они все-таки постарше его. Это были писатели, в равной мере принадлежавшие и русской и западной культуре, жившие не столько видениями исчезнувшей прежней России, сколько реальностью, на которую они не закрывали глаза, а, наоборот, жадно ее разглядывали, их интересы питались модернистскими идеями современности, просто потому, что это была уже их эстетика. Они не доживали литературный век своих старших товарищей, взятый у них взаймы, а начинали свой. Таких молодых русских писателей и поэтов и на Западе было по пальцам перечесть, они составляли обособленную группу, а в Китае, пожалуй, Юльский, да еще, может быть, Перелешин, если говорить о людях действительно талантливых. Эту совсем малочисленную младшую плеяду отличала, кстати, еще и глубокая культура, воспитанная, а чаще приобретенная самостоятельно, блестящая начитанность, напряженный духовный поиск и неординарность мышления».

В издательстве «Рубеж» вышел большой том прозы Бориса Юльского. Мы планируем его отрецензировать.

Игорь Меламед. «Вся настоящая поэзия — это разговор с Богом». Беседовала Оксана Гаркавенко. — «Православие и современность», 2011, № 93 (35).

« — Можно ли назвать поэтическое творчество духовным трудом и, если можно, в чем сходство?

Это очень обтекаемый вопрос. Ну да, наверное, можно назвать. Но надо понять, что такое духовный труд. Духовный труд любого верующего человека — не только писателя или поэта — это труд над собой, над своей душой… Что такое духовный труд для христианина — это понятно и не требует объяснений. А поэтическое творчество — это всё-таки нечто иное. <…> Творческая благодать — это то, о чем Пушкин писал: „Но лишь Божественный глагол до слуха чуткого коснется…” Божественный глагол — вдохновение, которое приходит свыше. Вот под этим я и понимаю творческую благодать.

Что касается той благодати, которая должна быть стяживаема любым христианином… Для верующего человека стяжание благодати — это его долг, духовный долг, духовный труд, скажем так. Для поэта, для человека искусства творческая благодать — это отнюдь не долг. <…> Если человек пишущий считает, что на него по праву должна такая благодать сходить, — всё, на нем можно ставить крест. К этому нужно относиться очень осторожно, надо уметь ждать, пока действительно что-то произойдет, повернется в твоей душе, одним словом, просто на тебя снизойдет… А не то, что ты каждое утро садишься за письменный стол и творишь… Есть немало талантливых людей, которые ставят себе целью регулярное писание стихов. Иногда у них даже получается, но вот это, мне кажется, и есть безблагодатный творческий процесс. Духовный труд как обязанность человека-христианина — это одно, а художество как духовный труд — это дар небес, он не каждому дается. И благодать может порой сойти даже на какого-нибудь графомана, ибо, как известно, Дух дышит где хочет (Ин. 3: 8). Есть такие случаи и в русской поэзии, и в мировой, когда человек вдруг написал великие стихи, а всё остальное — так, сырье какое-то. Вот „Жаворонок” Кукольника, например».

Елена Мельникова. Сокровищница сведений о Древней Руси. — Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 9 <http://his.1september.ru>.

«В конце XI — XIII вв. древнерусские летописи становятся более подробными, появляются и другие источники, прежде всего правовые памятники и акты, но и для этого времени зарубежные источники сохраняют свою ценность, существенно дополняя местные известия.

Так, только польские и немецкие источники, а также документы папской курии позволяют восстановить в подробностях перипетии „европейских странствий” князя Изяслава Ярославича (1068 — 1069, 1073 — 1076), только скандинавские саги сообщают о посольстве Александра Невского в Норвегию в 1257 (а не 1251/2) г., только армянские и арабо-персидские хроники отмечают присутствие русских воинов в армиях закавказских государств в X — XII вв., только византийские памятники отразили последовательные этапы становления церковной организации на Руси».

Чеслав Милош. Экспедиция в двадцатилетие. Два отрывка из книги. Перевод Натальи Горбаневской. — «Новая Польша», Варшава, 2011, № 7-8 (132) <http://www.novpol.ru>.

«Перед нами — введение и последняя глава книги, впервые изданной в 1999 году краковским «Выдавництвом литерацким» и представляющей собой большое эссе, в котором Милош рассчитывается с эпохой своей молодости» (из предисловия от редакции).

«Моей целью было показать внутренние противоречия того государства, не смягчая их, но отнюдь не для того ими пользуясь, чтобы свести тогдашнюю жизнь к столкновениям и борьбе на публичной арене.

Это был период, богатый доброй волей, самоотречением, героизмом, научным, литературным и художественным творчеством. В конце-то концов, мы же знаем, что в любом месте, в любой стране множество вещей происходит одновременно и никакие обобщения этого многообразия не исчерпают. В пользу той Польши надо записать смелость социальной критики, которой занимались пишущие люди, не отступавшие перед грубой истиной. Думаю, что именно это может стать причиной потрясения у многих читателей, которых долгие годы правления коммунистов отучили называть вещи своими именами. Авторы, которых я цитирую, не имели привычки считаться с цензурой (а она существовала, хотя и в довольно узком объеме), и это влияло на их стиль большей открытости и простоты, чем то, что встречается сегодня.

Скажут: „Он в этой книге несет нам все свои старые травмы и неприязни”. По меньшей мере не спорю. „К чему смолоду привык...” Ясно, что я дитя той эпохи и меня не обошли ее коллективные страсти».

Марек Радзивон. Ивашкевич. Писатель на фоне катастроф. Глава из книги. Перевод и вступление В. Хорева. — «Иностранная литература», 2011, № 10 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

Свидетельствую: нынешний директор Польского культурного центра, театральный критик и переводчик Марек Радзивон — один из самых энергичных и последовательных «болельщиков» за полнокровную популяризацию современной польской культуры, за уничтожение мифолого-идеологических клише, мешающих цивилизованному отношению к историко-культурному наследию своего отечества. И очень обаятельный человек.

Его книга об Ивашкевиче столь же необходима, сколь и сегодняшние монографии и статьи у нас, скажем, об Александре Твардовском. В сочувственном вступлении к этому труду о великом польском литераторе, человеке огромной и трагической судьбы, читаем: «В 80 — 90-е годы Ивашкевич подвергся ожесточенной критике наиболее радикальных антикоммунистических критиков и публицистов за „сервилизм” по отношению к властям ПНР. Но свою миссию посредника между писательской средой и властными структурами он выполнял сознательно, потому что ему не были безразличны судьбы Польши и ее культуры. Он упорно отстаивал интересы писателей в бесконечных тяжбах с чиновниками от культуры, хотя ему и приходилось идти на уступки и компромиссы, навлекая на себя упреки коллег по писательскому цеху. Об этом свидетельствуют факты и документы, приводимые М. Радзивоном, попытавшимся дать взвешенную оценку публичной деятельности писателя. Трудно, правда, согласиться с его мнением о том, что в 70-е годы Ивашкевич „не сориентировался во времени”, не выступив более резко против ограничения свободы творчества в ПНР. Но кто тогда мог предвидеть стремительное развитие событий в 80-е годы и крах „развитого социализма” в Восточной Европе?»

Наталья Рязанцева. Адреса и даты. — «Знамя», 2011, № 11 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

Из вступления: «Вот и наступило „когда-нибудь” — пора, пора уже все записать, пока не забылись адреса и даты, и пусть начитанные ученые найдут здесь штрихи к портретам, а прочие, не-ученые, прочтут непридуманный сюжет для женского романа».

И далее — воспоминания о мучительных и счастливых тринадцатилетних отношениях известного кинодраматурга с Мерабом Мамардашвили.

В этом же, тематическом, «любовном», условно говоря, номере журнала публикуются и другие мемуары из того же «эмоционального» поля: записки Елены Трениной о любви и семейной жизни ее мамы Антонины Бохоновой и поэта Арсения Тарковского; воспоминания Ольги Симоновой-Партан о своих родителях (Е. Р. Симонове и В. Н. Симоновой-Разинковой). Читать все это, признаться, нелегко. Временами даже и неловко. И вместе с тем понимаешь: люди очень захотели высказаться, может, по разным причинам, но — захотели.

В традициях «Знамени» этот номер публично презентован (на осеннее-зимней ярмарке «NON/FICTION») и вписан в дискуссию «Эмоциональный дефицит в современной словесности» (там же). В номере есть и художественные сочинения «в тему», но «вот что еще обнаружилось в процессе отбора: самые сильные любовные эмоции запечатлены (документально) в текстах, связанных с прошлым. Мемуары, архивы, свидетельства. Письма» (Н. Иванова в статье «Запрет на любовь»).

Валерий Сендеров. Интернационалист Гитлер и патриот Сталин. — «Посев», 2011, № 10 (1609) <http://www.posev.ru>.

«По отношению к подлинно великой Германии нацизм оказался в положении комически-сложном. Идеология вынуждала гитлеровцев к сооружению пантеона исключительно из своих. Но каково же этих своих было им цитировать и читать! И вот, не сдержавшись, официозный идеолог, „спец по Ницше” Альфред Боймлер объявляет своего подопечного сознательным предателем. За франкофильскую позицию философа во время франко-германской войны. Советские „теоретики” справлялись с обрабатываемым материалом более умело…

Гитлеровская идеология была экзотичной, но тощей похлебкой. Из вульгаризованной восточной мистики, французского плебисцитарного народолюбия, немецко-русско-английского антисемитизма… Идеи космополитического национализма поддерживали совсем другие круги: их развивала консервативная культурная элита. Внесшая свой вклад в становление системы, быстро порвавшая с ней — но сохранившая в Рейхе некоторое влияние. „В центре столкновения стоит вовсе не различие наций, а различие двух эпох, из которых одна, становящаяся, поглощает другую, уходящую… Метафизическая, то есть соразмерная гештальту, картина этой войны обнаруживает иные фронты, нежели те, которые могли открыться сознанию ее участников”. Так писал, например, Эрнст Юнгер (см. о нем выше, у Г. Ишимбаевой. — П. К.). Легко понять, какой крамолой было это „неразличие наций” с точки зрения партийного канона. „Господин Юнгер влезает в область, в которой легко не сносить головы”, — предупредил писателя гитлеровский официоз».

Александр Сопровский. «Я в тебя и в твою любовь верил как в звезды…» Письма Татьяне Полетаевой. Публикация, подготовка текста и примечания Т. Полетаевой. — «Знамя», 2011, № 11.

Я мог бы выбрать куда более «любовную» цитату. Но хочется эту, очень уж она «говорящая». 1977 год, Сопровскому — 24 года.

«Или взять мое отношение к тебе. Да, да, к тебе, моя любимая. Разве тебя больше бы устроил я начала 75 года, чем теперешний? Я глаза закрываю и вижу: как ты выходишь из вагона, в шубке, вокруг морозно, ты улыбаешься, колеса доскрипывают и замирают, бока зеленого вагона обледенели, ты идешь ко мне… И ночью ты мне снишься… А знаешь, как это ни смешно, здесь мне тоже помогла моя работа! Я еще больше люблю тебя оттого, что вижу все время нас двоих на этой исторической перекличке, посреди времен и событий.

Так ругать ли нам с тобой мою работу или радоваться, что она мне послана? Ты все-таки пойми, что мелкие дела и обязанности (при всей их необходимости; при всем том, что должен их выполнять, а выполняю плохо) — второстепенны, а первостепенна именно моя работа. И если эти дела с моей работой сталкиваются — виноваты они, а не работа.

Потому что они, эти дела, порой дают мне своей невыносимостью материал для работы. Потому что я острее всех чувствую эту невыносимость — и для себя, и для поэзии, и для других людей. Я часто вижу потерю человеческого образа там, где сам растеряха еще не догадывается о потере. Так кому как не мне спасти его? Это не пустые слова. Невыносимость превращает мои развлечения и даже мое призвание — в долг, не исполняя которого я потерял бы остатки уважения к себе, я видел бы в себе кучу г…, я не смог бы жить. И это все точно, это опять не пустые слова. А „дела” мешают мне, потому что отбирают у меня не только и не столько время, сколько (и это главное) сосредоточенность.

А мне нужно и время, и сосредоточенность. Я должен читать, писать и думать. Я должен увязывать обдуманное мной с живыми людьми, с живой жизнью, которые вокруг. Я должен видеть эту живую жизнь в том непрерывном движении, изменении и многообразии, которые присущи ее явлениям».

Сын Севера. М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. (Речь Ж. Л. Леклерка на заседании академического собрания, посвященная кончине Ломоносова 15 апреля 1765 г.) — Научно-методическая газета для учителей истории и обществоведения «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2011, № 10.

За четыре дня до речи Леклерка избрали почетным членом Петербургской академии наук, свое благодарственное слово тот неожиданно закончил поминальной похвалой Ломоносову. Академикам это не понравилось, даже в протоколе отметили, что, при предании речи гласности, надо-де в ней кое-что поправить. В конце концов ее просто предали забвению, и только в середине XIX века П. Пекарский эту речь напечатал. Было бы место — привел бы ее всю. «<…> Какой молодой орел в состоянии подражать смелости и быстроте его полета? В жилах питомца Муз тек огонь Пиндара; он наследовал лиру Горация, но его уже нет! Общество пользовалось его знаниями; ваши летописи воспользуются его славой: его будут чтить повсюду, где будут люди просвещенные. Слава тогда говорит всего громче, когда человек лишен возможности слышать ее». Ну и т. п.

Академики были взбешены: изрядная их часть ненавидела Ломоносова и желала, чтобы его имя поскорее было забыто.

Андрей Турков. Светлые портреты. — «Дружба народов», 2011, № 11 <http://magazines.russ.ru/druzhba>.

Из рецензии на книгу Дмитрия Шеварова «Добрые лица. Книга портретов. Повествование в 12 тетрадях. Эссе. Очерки. Рассказы. Беседы»:

«К его пущему смущению рискну сказать, что книга определенно находится в родне с самыми лучшими традициями отечественной литературы. Совсем не случайно в очерке об Аксакове процитированы его слова, которые, право, могут быть отнесены и ко многим „добрым лицам”: „Вы не великие герои, не громкие личности… но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь также исполнена поэзией, также любопытна и поучительна для нас…” <…> Порой же автор книги выступает, что называется, с открытым забралом, отваживаясь на откровенные декларации.

Если самоотверженный рыцарь издательского дела — сибиряк Геннадий Сапронов (ныне, увы, покойный) десять с лишним лет назад жаловался Шеварову, что „читателей, страдающих душой, все меньше и меньше” (и то правда!), то его адресат горячо размышляет о причинах этого: „В последние годы русская литература освободилась от многого, что угнетало ее. Но порой кажется, что вместе с водой выплеснули и ребенка. Потерялось вдруг то, что составляло сердечную, стержневую суть отечественной словесности, — утешительная интонация, сострадание <…>”.

Вот и писатель Виктор Лихоносов сказал как отрубил: „Иногда кажется, что литература сопереживания закончилась… Люди от несчастий, от горя стали в церковь ходить. А литература просто провалилась… А сейчас так нужны щемящие строки, абзацы, страницы и, может, целые произведения. Пронзительности — вот чего не хватает сегодня русской литературе”».

Анатолий Ульянов: «Система образования в постсоветских странах рудиментарна и аутична…» Беседовал Андрей Диченко. — «Гипертекст», Уфа, 2011, № 17 <http://hypertext.net.ru>.

Ну, конечно, этот «кибердиссидент и вольный путешественник цифрового пространства», как его тут представляют, умело эпатирует и подтасовывает. Причем в рамках распространенной и модной идеологии. Прежде всего «антиклерикальной». И всех зовет в неизбежное, так сказать, «гаджетбудущее» — с особым, узнаваемым пафосом. Между прочим, хоть и это «из другой оперы», Невзоров с Жириновским тоже ловко пользуются заданным «дискурсивным кодом», не лишенным некоторой необходимой «безуминки». …Кстати, подобные «интеллектуальные продукты», по моим наблюдениям, давно и хорошо продаются.

Ниже — финал довольно «прикольной», как это может кому-то показаться, беседы:

«Я не верю в существование общественной морали — этой преступной иллюзии симметрии и консенсуса, единого и цельного нравственного поля группы. В моем представлении, существуют разные субъективные морали, которые соприкасаются и, бывает, находят согласие в рамках общественного договора, но с точки соприкосновения и согласия не означают существования некоей универсальной, общей морали. Просто сегодня некоторые из нас договорились, что не будут друг друга убивать.

Какую позицию вы займете в импровизированной войне машин и людей?

Биологическая эволюция не знает примеров, когда сильный жалел слабого, и в этом смысле в гипотетической войне машин и людей человеку тщетно надеяться на снисхождение механизма. Но это не означает, что я противник машин и искусственного интеллекта — именно в них я вижу и новый мир, и новое будущее. Но в наших человеческих интересах как можно скорее перестать быть людьми, стать уже хотя бы киборгами, чтобы подготовить себя к диалогу и сожительству с машинами».

Нина Хайлова. Андрей Михайлович Рыкачев. — «Вопросы истории», 2011, № 11.

Об идеологе «русского культурного капитализма» с «национальным лицом», экономисте и публицисте, погибшем под Краковом в 1914 году (имея освобождение от воинской повинности, он ушел на фронт добровольцем). Ему было 38 лет. Удивительный был и, судя по всему — новый человек.

П. Струве считал, что разрозненные труды Рыкачева и работы о нем самом должны быть непременно систематизированы и выпущены книгами, чтобы «сохранить <…> как неугасимое живительное пламя, свет редкостного человеческого духа, который должен укреплять и утешать многих и многих в трудной борьбе за Россию и её достоинство». Этого, увы, до сих пор не сделано — Рыкачев прочно забыт.

Олег Чухонцев. Пером по сусекам. — «Рубеж», Владивосток, 2011, № 11 (873).

Чтобы осталась хоть горстка, исписывай гору,

гуру один говорил, а я не пишу ничего

и, забиваясь в пещеру (платоновскую), как в нору,

тем и питаюсь, что вижу из сна своего.

Немочь и мочь здесь живут

в мониторном мерцании,

сосуществуя, но русский смирится ли нрав,

что созидание выше, чем созерцание, —

трудно представить подобное, Розанов прав.

В свежем номере тихоокеанского альманаха — помимо Чухонцева и Ермаковой — публикуются также новые стихи Максима Амелина, Марии Галиной, Геннадия Русакова… Среди переводных публикаций: Пиндар (пер. с древнегреческого М. Амелина), Звиад Ратиани и Шота Иаташвили (пер. с грузинского Б. Кенжеева), Хидэнори Хитура и Минору Коно (пер. с японского А. Долина). Часть публикаций подготовлена в содружестве с редакцией нашего журнала.

Эхо рока (отклики на статьи Марины Журинской в № 8 — 9 «Фомы»: «Дети минут» и «Фатум, он же рок»). — «Фома», 2011, № 11 <http://www.foma.ru>.

«А возможно вписывание в контекст и с позиции современника; но для этого нужны два качества. То, что я бы назвал широтой охвата, — не просто эрудированность, не просто знакомство с большим количеством текстов культурной традиции, но восприятие этих текстов, создававших их людей, обстоятельств их возникновения как тела культуры, которое, как и некое другое тело, пронизано „составами и связями”. Необходимо и восприятие одного из измерений этого тела — языка — как некой целостности. Все, что сказано, продекламировано или спето по-русски, составляет некую связность, которая в свою очередь сплетена с общей связностью языков человеческих — и, я бы предположил, ангельских, — и с другой связностью — музыки, потому что речь и музыка вообще сплетены или, вернее, растут из общих корней. <…>

Тексты Марины Андреевны Журинской возвращают культуре ее целостность — целостность, в которую вписаны и вплетены и Шекспир, и поэты Серебряного века, и Виктор Цой» (Сергей Худиев, публицист).

«Рок не появился ниоткуда. Рок-музыка, рок-поэзия сегодня — ниточка, которая тянется от нас к Гомеру. Ведь в нашей нынешней культуре почти не осталось поэзии, кроме рок-поэзии, и поэтов, кроме рокеров. Они почему-то знают про список кораблей, который никто не прочтет до конца и который был прочтен до середины.

Роберт Циммерман, взявший псевдоним в честь выдающегося валлийского поэта, может быть, последнего романтика Европы ХХ века, попробовал стучаться своими песнями в небесную дверь (речь о Бобе Дилане. — П. К.). Джоан Баэз записала в 1968 году диск под названием «Крещение» (Baptism), где спела прекрасные баллады на стихи Джона Донна, Эдварда Э. Каммингса, Федерико Гарсия Лорки, Жака Превера, Артюра Рембо, Уолта Уитмена и (!) Евгения Евтушенко.

Саймон и Гарфанкел в любимейшей мною песне The Dangling Conversation поют о Роберте Фросте и Эмили Дикинсон, — той самой чудной Эмили Дикинсон, стихами которой была расписана бейсбольная перчатка Холдена Колфилда, героя моего любимого Сэлинджера; не зря первая моя публикация в „Альфе и Омеге”, куда меня позвала Марина Андреевна, называлась „Над пропастью во ржи”» (протоиерей Алексей Уминский, настоятель столичного храма Святой Троицы в Хохлах).

Составитель Павел Крючков

1 С Востока свет (лат.).

 
Яндекс.Метрика