Павел Крючков
ДЕТСКОЕ ЧТЕНИЕ С ПАВЛОМ КРЮЧКОВЫМ
обзоры

ДЕТСКОЕ ЧТЕНИЕ С ПАВЛОМ КРЮЧКОВЫМ

«Азбуки». Глаголь Добро Есть (ч. 1)

За азбуку без слов! За просто азбуку от а-бэ-вэ-гэ-дэ до э-ю-я. Что значит — «кто заказывает музыку?»! Здесь все, что есть, заказываю я.

Анатолий Найман, «Азбука»

Б сказала:

Слушай, А,

Побежим

Искать слова!...

Александр Шибаев,

«Озорные буквы»

В 1987 году, на ранней заре «перестройки», столичное издательство «Просвещение» выпустило миллионным тиражом и седьмым изданием знаменитый советский «Букварь». Тот самый, синенький, с андреевским портретом вождя. В предисловии, начинающемся приветливым обращением «дорогой друг», сообщалось, что скоро-де «ты напишешь самые дорогие и близкие для всех нас слова: мама, Родина, Ленин».

До сих пор не могу понять, что им такого папа сделал.

Здесь все было вполне наглядно и удобно: слоги, прописи, картинки и некоторое количество прозы-поэзии, — как классической, так и на первый взгляд анонимной. Доложу вам, что иные стихи в этом букваре звучат сегодня как-то угрюмо-комично. Например, предлагая заучить «три десятка с лишком букв», кои должны стать «ключами ко всем хорошим книжкам», маленькому читателю за это пообещали оказаться однажды «и на морях и на седых вершинах»:

Найдешь ты храбрости пример

В своей любимой книжке.

Увидишь весь СССР,

Всю Землю с этой вышки.

Тебе чудесные края

Откроет путь от «А» до «Я».

Разумеется, советскому малышу было невдомек, что границы предполагаемых краев — суть пограничные вышки по контуру одной шестой. И не более того.

Некоторым буквам здесь были посвящены отдельные стихотворения. Вот на 107-й странице, ближе, как говорится, к концу алфавита, сообщалось:

Букв немало мы узнали,

Добрались до буквы Ц.

Есть слова, где Ц — в начале,

Есть слова, где Ц — в конце1.

Ну просто трататец какой-то, как говаривал мой школьный учитель по труду.

В предыдущих изданиях (перестроечный букварь вышел под «общей литературной редакцией академика АПН С. В. Михалкова») ностальгическая для многих книжка заканчивалась довольно милым стихотворением не то С. Прокофьевой, не то Г. Сапгира:

И дорогому букварю я говорю:

Благодарю!

Ты книга первая моя!

Теперь читать умею я!

На свете много книжек есть,

Все книжки я могу прочесть2.

Ну не все, конечно. До «всех» надо было некоторое время еще подождать.

Слова «букварь» и «азбука» (в значении учебного пособия для обучения грамоте) — синонимичны. Но вот с какого момента азбука начала становиться искусством, частью детской литературы, и прежде всего — поэзии, в какие стороны она развивалась?

Увы, даже авторитетное издание 1974 года — «От азбуки Ивана Федорова до современного букваря: (1574 — 1974)»3 не дает четкого ответа на этот вопрос.

И все-таки: в какой же момент методологическое побраталось с прекрасным?

В моем самом раннем детстве это случилось, наверное, когда мне доверили полистать (чистыми руками и без никаких карандашей!) толстые гизовские книги 1940 — 1950 годов выпуска. Это были, помню, переводы разных древних народных эпосов, «Витязь в тигровой шкуре» Руставели, «Анна Каренина» и тому подобные фолианты, оставшиеся от книжника-деда. Вообще-то поначалу на стопках этих книг я попросту сидел за обедом, так как без них не доставал до столешницы. Вероятно, специального, высокого детского стульчика, похожего на современное спортивное судейское место, у нас в тогдашнем обиходе попросту не было.

Удивительно, но самым интересным в этих книгах стали для меня не прекрасные иллюстрации великих художников, не Фаворский с Леонидом Пастернаком и Лансере, — но исключительно массивные буквицы, которыми открывались главы. Они были украшены причудливыми орнаментами, увиты лианами, мне вспоминаются и какие-то диковинные мифологические фигурки, плотно вплетенные во все это богатство.

Лучше других запомнилась буква «Д», — я даже решил для себя, что это бывшая «А», с которой случилось какое-то невероятное приключение.

Эти две буквы я сразу выучил накрепко.

А вот Маршак с его «Веселой азбукой про все на свете», с аистом и дятлом, который «жил в дупле пустом, дуб долбил как долотом», появился в моей читательской судьбе гораздо позже.

Сто десять лет тому назад в Санкт-Петербурге и Киеве вышло «Руководство к преподаванию по азбуке-картинке» опытного методиста и педагога Г. С. Левицкого. «Повторите с дитятей десять раз названия букв, и он не будет помнить ни одной — и только рассмотрите с ним десять картин, и он расскажет вам все их до одной, со всею их подробностию. Как рассматривание картин, так и беседы по ним ведутся дитятею с удовольствием. На другой, третий день он с таким же удовольствием будет рассматривать картины. Он не спешит к игрушкам. Таким образом, душою его в это время владеют картины!»

Стало быть, в моем случае «картинами» стали причудливо-нарядные буквицы.

Вскоре после того как Левицкий выпустил «Руководство к преподаванию…», знаменитый «мирискусник» Александр Бенуа приступил к эскизам своей будущей «Азбуки в картинах».

Работа длилась два года, и осенью 1904-го невероятно дорогое чудо книжной графики (ценою аж в 3 рубля!) вышло в издании «Экспедицiи Заготовленiя Государственныхъ Бумагъ»4.

Помимо создания и расширения ассоциативных связей между конкретной буквой и персонажами, представляющими ее на всем пространстве страницы, помимо обращения к воображению своего маленького читателя-зрителя, Бенуа обратился еще и к звуку.

Среди рабочих материалов «Азбуки» сохранился заготовленный автором словник: очевидно, именно записанные в нем слова должны были представлять в будущем издании буквы русского алфавита.

Так вот, для самой первой буквы алфавита не пригодились ни «Аполлон», ни «Ангел».

И заготовленная для буквы «Б» «Буря» — тоже не подошла.

«Азбуку» открывают «Арапъ» (причем театральный, стоящий с обнаженной саблею на подмостках и совсем не страшный) и жутковатая «Баба-Яга» (летящая в ступе над косматыми деревьями, под которыми тесно прижались друг к другу перепуганные сестренка с братишкой).

Очевидно, стараясь помочь ребенку в запоминании изображенной буквы, Бенуа подыскивал еще и такие слова, где она могла бы употребляться дважды. Нетрудно представить, как папы и мамы предвоенных, предреволюционных и еще вполне мирных лет рассматривали эти дивно изукрашенные страницы, усадив детей к себе на колени.

И повторяли вместе с ними вслух, хором: «Аап!», «Ба-ба-Я-га!»

Иногда Бенуа помещал на картине сразу два слова на одну букву («Городъ — Генералъ»), а для подкрепления рисовал дополнительные предметы, тоже начинающиеся на «Г»: гаубица, гренадер, госпиталь.

Но если вы подумаете, что город, генерал и весь сопутствующий им антураж в «Азбуке» были настоящие, «взрослые», то крепко ошибетесь.

В 1958 году, откликаясь на похвалы своей давней, уже почти забытой в России книжке, Бенуа писал одному из Кукрыниксов (А. Соколову, в семье которого «Азбуку» бережно хранили): «Спасибо за добрые слова об „Азбуке”. Но неужели, пройдя через три (!) поколения, книжка не истерлась вконец?! К сожалению, я был бы в таком случае лишен удовольствия заменить истрепанную новым экземпляром, ибо сам не владею ни единым, а гостит у меня экземпляр одной из моих дочерей — одной из тех девочек, которые фигурируют в „Городе—Генерале”, в „Маме” и „Бай-бай” (последнее иллюстрировало букву «Й». — П. К.5.

Ну конечно же «Город — Генерал» изображал события в детской комнате: братья и сестры увлеченно играют в войну.

«Генерал» — это старший брат, он на деревянной лошадке, в генеральском костюме, с саблей в руке. Игрушечный «Город» выстроен на полу перед младшим. У крепостной стены — игрушечная гаубица и полк солдатиков-гренадеров. А у окна на столике — игрушечный госпиталь, возле которого хлопочут младшая и старшая сестры. На маленьком флагштоке — красное на белом: медицинский крест.

Кстати, в «Маме» тоже идет игра — в дочки-матери (девочка понарошку кормит свою куклу). Принцип отождествления, так свойственный детям, срабатывал мгновенно.

Конечно, в своей гениальной «Азбуке» Александр Бенуа ловил всех зайцев, что называется, за все хвосты. Это и книга-театр (каждая страница тут — словно картинка из волшебного фонаря). И книга сказок: «Волшебник — Великан», «Карлик», «Рыцари», «Шуты». И музей истории с географией («Египет»). И привычная связь с Библией («Иона»). Имеется даже мягкая, шутливая полемика с тогдашними морализаторами детства (вглядываясь в некоторые картины, родители, думаю, ее вполне замечали).

В своей книге Александр Николаевич Бенуа был полностью на стороне детей.

Завершая приложенное к факсимильному переизданию «Азбуки» обширное исследование о художнике и о его своеобразном проекте-манифесте, заметив, что именно от этой «Азбуки» и пошли побеги, воплотившиеся в детских книгах Мстислава Добужинского и Владимира Конашевича, Н. М. Васильева процитировала фрагменты из дореволюционной статьи Александра Бенуа «Кое-что о елке».

Оказывается, размышляя в той давней статье о будущем детской книги, отталкиваясь от собственного эстетического и даже семейного опыта, от реакции публики на его «Азбуку», Александр Николаевич принялся мечтать, что называется, вслух.

Он мечтал, чтобы эта будущая книга смогла научить ребенка «схватывать, ценить и любить образы внешнего мира», сумела «выучить живой линии и живым краскам»; он употребил такой оборот, как «духовная пища», которая бы не губила, но культивировала в детях «самые драгоценные черты: способность ясно улыбаться и безумно увлекаться».

«Тогда только, — написал Бенуа, — подрастет у нас то нужное поколение, которое вместе с благородными мечтаниями воспитает в себе и ту яркость и бодрость духа, которые более необходимы для культуры, нежели самые умные умы и ученые слова»6.

Думаю, даже в самом страшном сне А. Н. не смог бы и вообразить, что именно и каким языком написано сегодня в сотнях и тысячах учебно-методических пособий и ученых трудов, призванных обслуживать и укреплять многообразную систему дошкольного образования в современной России. О детской и семейной психологии тоже пожалуй что умолчу. Впрочем, на фоне общей картины, с которой я немного знаком, пространство для радости и надежды все-таки остается. В конце концов, у нас есть выдающийся детский психолог — замечательная Юлия Борисовна Гиппенрейтер, и не она одна7.

Но мы забежали вперед. И для того чтобы в следующий раз мне было легче сразу перейти к азбукам, замешенным на современном сочетании ритмов и звуков, передвинусь ненадолго в совсем стародавние времена, когда Александру Бенуа стукнуло аккурат два года от роду. Ибо без всемирно известного писателя, который осенью 1872 года выпустил свой авторский букварь, свою «толстовскую „Азбуку”», нам не обойтись.

Да, действительно, ровно сто сорок лет тому назад, опираясь на более чем десятилетний опыт существования яснополянской крестьянской школы, вольно или невольно встраиваясь в идеологию знаменитой уваровской триады, на которую возлагались последние надежды на фоне окончательного выветривания православной атмосферы в образовании, Толстой сложил свое легендарное четырехкнижие для школьников того времени. «Цель книги, — разъяснял он в одном из писем, — служить руководству при обучении чтению, письму, грамматике, славянскому языку и арифметике для русских учеников... и представить ряд хороших статей, написанных хорошим языком...»

Статьи статьями (об обоснованности включения в «Азбуку» некоторых из них много спорили). Толстовская «Азбука» оказалась, представим себе, первым демократическим учебником по чтению, основанным на слуховом методе. И все это при четкой сверхзадаче: обновление духовно-нравственного воспитания детей. Здесь я с удовольствием отсылаю читателя к интереснейшей статье Л. Мумриковой (которая, кстати, много писала и о других русских «Азбуках», главным образом о воспитательном их значении), размещенной на портале «БОГОСЛОВ.RU»8. Стереоскопический портрет этой и последующей за нею «Новой азбуки» Льва Толстого (1874 — 1875) представлен тут в своей полноте. Интересно, что, создавая для детишек свои учебные книги, Л. Н. еще не успел взяться за переписывание Евангелия, отрицание таинств и догматов Церкви, еще не глумился над евхаристией. Словом, до трактата «Критика догматического богословия» оставалось еще три-четыре года, поэтому в молитвах и текстах из Священного Писания, помещенных в толстовские буквари, никакого авторского вмешательства не было.

В советские годы обе эти азбуки для детей не издавались. Но издательство «Детская литература» все-таки пару-тройку раз выпускало нарядные толстовские книжицы под несколько лукавым названием «Азбука. Страницы из „Азбуки”» (одна из последних вышла в Ленинградском отделении «ДЛ» в 1990-м).

А иначе откуда бы я знал рассказы и басни о мальчике Филиппке, Льве и Собачке, Ученом сыне и гениально минималистском «Люби, Ваня, Машу»? Правда, я очень боялся пересказанной Толстым индийской были «Слон». Это о том, как животное наступило на своего хозяина, который тут же и помер, а жена принесла и бросила под ноги чудовищному символу священной мудрости своих малолетних детушек:

«— Слон! Ты убил их отца, убей и их.

Слон посмотрел на детей, взял хоботом старшего, потихоньку поднял его и посадил себе на шею. И слон стал слушаться этого мальчика и работать на него».

Такие дела. Вообще Лев Николаевич настрогал для русских дитятей более шестисот произведений. Такую выработку трудно себе представить, как, впрочем, и то, что до бесконечных маршаковских слонов оставалось еще более полувека. В том числе — и до моего любимого, который и сегодня мирно дремлет в знаменитой «Веселой азбуке про все на свете», впервые опубликованной в ленинградском «ЧИЖе».

Спит спокойно старый слон —

Стоя спать умеет он9.

1 Именно так авторы букваря, товарищи Горецкий, Кирюшкин и Шанько, обошлись (по-научному «использовали») с длинным «азбучным» стихотворением Леонида Дьяконова: «Букв немало мы узнали, / Добрались до буквы Ц. / Есть слова, где Ц — в начале, / Где в середке, где в конце. / Цепь, цветок и цифра — тут / Ц в начале все прочтут. / А в словах Отец, боец / Ц мы пишем под конец…» И т. д.

Интересно, как к такому использованию отнесся сам Л. В. Дьяконов (1908 — 1995), автор известной повести «Олень — золотые рога»?

2 В выходных данных Прокофьеву и Сапгира представили среди авторов издания именно как «писателей» букваря; эти две фамилии идут здесь сразу за группой авторов-«методистов». Дознаться, кому же именно принадлежат стихотворные строчки, без которых не обходится ни один сценарий какого-нибудь школьного праздника чтения (в интернете этих сценариев — навалом, и в каждом помещен сей стишок), нам, увы, не удалось.

3 Составители: Богданов В. П., Карпюк Г. В. Авторы текста: Горецкий В. Г., Карпюк Г. В. Художники: Богданов В. П., Смирнов Е. Е. Фотограф: Белоус Д. В. М., «Просвещение», 1974.

4 В 1990 году этот шедевр книжной графики был переиздан факсимильно с приложением сопроводительной статьи Н. М. Васильевой (М., «Книга»). Опираясь на архивные документы, письма, эскизы и т. п., исследовательница скрупулезно проследила весь путь «Азбуки» к тогдашнему читателю.

5 См.: «Александр Бенуа размышляет…» М., «Советский художник», 1968, стр. 671.

6 «Речь», 1908, 25 декабря.

7 А применительно к сегодняшнему «азбучному» разговору мне непременно хотелось бы вспомнить и о многочисленных трудах заслуженного учителя РФ, выдающейся просветительницы, трудившейся в знаменитой 175-й московской школе, — Валентине Волиной. Вспомнить ее бесконечные «Азбуковедения», «Веселые грамматики», «Путешествия по буквам» и в особенности — великолепный, не раз переизданный «Праздник букваря», который задумывался поначалу как рабочий материал для учителя младших классов. «Почему бы не использовать на уроках рифмованные упражнения, грамматические сказки? — писала Волина во вступлении к этой богатой книге. — Ведь дети так чутки к слову, к образу, им все интересно. Почему бы не проводить устный или наглядный этимологический анализ слов? Иногда сведения из истории слова помогают учителю объяснить и лексическое значение изучаемых слов. Вообще при изучении слов, правил хорошо использовать и слух, и зрение, и руку (т. е. письмо). Стихотворная форма словарного материала (веселые стихи, рифмованные упражнения, правила в стихах и т. д.) благотворно влияет на выработку оптимального темпа и ритма речи, исподволь развивая интерес к стихам, поэзии, русской речи, языку». Одна из ее книг, между прочим, называлась «Как стать хорошим».

Валентина Васильевна умерла в 2000 году.

8 См. <http://www.bogoslov.ru/text/1448259.html>.

9 Прошу прощения, но это я цитирую по сборнику, выпущенному уже в 1966 году. В самой первой журнальной публикации 1939 года букве «С» соответствовало иное двустишие: «Сторож свеклу дал слону, / Слон просил еще одну». Примите, как говорится, и проч.

 
Яндекс.Метрика