Андрей Василевский
ПЕРИОДИКА
обзор периодики

ПЕРИОДИКА

«Афиша», «Газета.Ru», «Известия», «Итоги», «InLiberty.ru/Свободная среда», «Коммерсантъ Украина», «Литературная газета», «Литературная Россия», «Московские новости», «НГ Ex libris», «Новая газета», «Новая реальность», «Новое литературное обозрение», «Новые Известия», «Однако», «Отечественные записки», «Перемены», «ПОЛИТ.РУ», «Православие и мир», «Приход святой Екатерины Александрийской», «Российская газета», «Русский Журнал», «Топос», «Частный корреспондент», «Citizen K», «OpenSpace», «SvobodaNews.ru»

Кирилл Александров. Неизвестные потери и забытые союзники. — «Новая газета», 2012, № 49, 4 мая <http://www.novayagazeta.ru>.

«Через тридцать лет нас станет на 20 — 25 миллионов меньше. О прочих прогнозах лучше не думать. Об этом говорят часто. Но до сих пор во всеуслышание не говорят о том, что исчерпание русского населения — естественный результат историко-демографической катастрофы, растянувшейся во времени между 1917 и 1953 годами».

Александр Архангельский. Где горит огонь. Беседу вела Анна Данилова. — «Православие и мир», 2012, 30 мая <http://www.pravmir.ru>.

«„Эсквайр” для моих студентов — это то же самое, что для шестидесятников „Новый мир”. Мы просто это не опознаем, не считываем. Нам может нравиться „Эсквайр”, не нравиться, но пока Филипп Бахтин там работал, он им типологически давал то же чтение, которое давал когда-то Ефим Дорош в журнале Твардовского».

«Мои младшие дети читают какую-то полную ахинею про каких-то воителей-котов. Я им не мешаю, потому что потом они естественным образом сделают следующий шаг к не-котам и не-воителям».

«Я знаю, например, как обсуждался вопрос, подписывать ли письмо в защиту Зои Крахмальниковой. Покойный отец Вячеслав Резников, который был не робкого десятка, своим духовным детям говорил так: „Ты сам решай. Я тебе ни благословения, ни запрета не даю. Но ты должен понять, что ей это не нужно. Она захотела пострадать за Христа и пойти на крест. Ты что, хочешь попросить ее снять с креста? Если ты сам хочешь идти на крест — пиши. Не для нее, а для себя. Но тогда потом не сворачивай”».

Андрей Битов. «Мы взяли все худшее и потеряли все лучшее». Беседу вел Игорь Панин. — «Литературная газета», 2012, № 21, 23 мая <http://www.lgz.ru>.

Интервью в связи с 75-летием писателя. «В картах есть такой термин — „слам”, когда двое сговорившихся шулеров играют с незнакомым партнером. Подобную ситуацию можно наблюдать и в нынешнем литпроцессе, где авторы тусуются, премии организуются, а места в табели о рангах распределяются. Мои вещи живы уже полвека, меня по-прежнему читают, и я не вычеркнул из написанного ни одной строчки. Я вошел в литературу давно, и, наверное, некоторые литдеятели решили, что меня уже как бы и нет, что со мной можно не считаться. А я ведь пишу до сих пор. И не хуже, чем раньше».

«Вот сейчас [пишу] о прозе Ломоносова, например. Для кого? Кто будет это читать? Понятия не имею, но пишу. Просто я прочел работы Ломоносова по минералогии, в которых он описывает камни. И я увидел, как это сделано! Настоящая литература, без преувеличения! А я, окончив в свое время Горный институт, вполне могу это оценить».

Андрей Битов. «Служить и подчиняться я не могу». Беседу вела Веста Боровикова. — «Новые Известия», 2012, 28 мая <http://www.newizv.ru>.

«Ахматова, кажется, сказала, что чтение — удел молодости. Я читаю с большим трудом всю жизнь. До сих пор читаю практически по складам. Поэтому могу прочесть только то, что можно прочесть с такой скоростью. Это должна быть очень хорошая литература. Я могу по запаху, по вкусу определить, хороша ли книга. Но читать я не буду. Иногда, когда я попадаю в жюри, вынужден что-то читать. Это большая работа — читать. Поэтому я читал только хорошие книги. И за всю жизнь прочел их не очень много. Я интеллектуал каким-то другим путем. Мне иногда приходят в голову дельные мысли. Часто оказывается, что все они до меня уже у кого-то были. Например, у Платона».

См. также: Андрей Битов, «Каждый день можно обработать как роман…» (беседовал Дмитрий Бавильский) — «Частный корреспондент», 2012, 27 мая <http://www.chaskor.ru>.

Инна Булкина. Долгое дыхание. Сергей Жадан выпустил новый сборник стихов. — «Коммерсантъ Украина», 2012, № 69, 25 апреля <http://www.kommersant.ua>.

Сборник Сергея Жадана «Вогнепальні й ножові» («Огнестрельные и ножевые») выпущен харьковским издательством «Клуб сімейного дозвілля»; в него вошли его стихи последних лет, по большей части «библейские и криминальные баллады».

«Мы привыкли к тому, что поэты у нас, как правило, лирические. Жадан — поэт эпический, он тем и оригинален, что пишет историю. Причем в поэзии это у него получается даже убедительнее, чем в прозе. Он схватывает в стихах не столько ощущение конкретного момента (остановись, мгновение!) и переживания в нем себя любимого — это делают все поэты, а у хороших это даже получается; нет, он сохраняет ощущение общего для всех времен, приподнимает наше обыденное время — и нас вместе с ним — до былинных масштабов. Он вписывает наше малое историческое время (какие-то 20 с небольшим лет) в большую историю. Там за фигурами криминальных героев 1990-х маячат тени библейских апостолов с именами революционных командармов. Там все города по утрам похожи, и непонятно, где кончается Харьков и начинается Чикаго и где будут нанесены новые раны».

Полную версию рецензии Инны Булкиной см.: «Стенгазета», 2012, 11 мая <http://www.stengazeta.net>. Цитата оттуда: «<...> весь этот условный „киплинг”, который неизбежно встает за „хрониками украинского Востока”, объясняет еще одно парадоксальное свойство Жадана: кажется, он первый и единственный из больших украинских поэтов абсолютно свободен от „виктимного комплекса” постколониальной литературы».

Дмитрий Быков. Почему невозможен сегодня русский роман — ни на современном, ни на историческом материале, да и фантастика давно не видела прорывов? — «Новая газета», 2012, № 49, 4 мая.

«Почти всякий современный роман — увы, не только русский — являет собою коктейль, шейк из нескольких давно известных ингредиентов (как говорил в 1987-м, кажется, году Вл. Новиков, сегодня достоинством является не первичность, почти невозможная, а мера отрефлексированности вторичности); вопрос в том, насколько ингредиенты совместимы».

«Вечная проблема сочинителя, занимающегося еще и критикой, — упрек в попытке выдать личный творческий кризис за тенденцию; но что поделать, я и сам с великим трудом заставляю себя возвращаться к недописанному роману, потому что роман может расти не на всякой почве».

«Впрочем, есть и оптимистическое объяснение. Какой смысл писать семейный роман в шестнадцатом, а военный — в сороковом? Страна явно на пороге серьезных перемен, и ближайшие два-три года вполне могут отменить все, написанное нами сейчас. Стоит ли в таком случае огорчаться, что у нас сегодня нет романов? Зато у нас есть будущее. Это всяко важней».

Vita sovietica. Неакадемический словарь-инвентарь советской цивилизации. Под редакцией Андрея Лебедева. — «Топос», 2012, 6 и 23 мая, 7 и 23 июня <http://www.topos.ru>.

Авоська. Байдарка. Дача. Двор. Кино. Среди прочего: «Но я все равно не люблю советского кино, как не люблю своего детства и ностальгии по нему. Возможно, это пример к словарной статье „Вытеснение”. Вот только вопрос: разбираться с ним нужно на западной кушетке психоаналитика, за водкой с Афоней или как-то по-новому в новом российском кино, до которого пока столько же лет, сколько от того советского кино до нас?» (Александр Чанцев).

Вселенная из «пузырей». Интервью взяла Екатерина Синельщикова. — «ПОЛИТ.РУ», 2012, 3 мая <http://www.polit.ru>.

Говорит физик, профессор Артем Юров: «Теперь мы понимаем, что наблюдаемая нами Вселенная, скорее всего, является всего лишь „пузырьком”, а таких „пузырей” на самом деле очень много. Все вместе они и составляют мультиверс. Исторически так закрепилось, что под словом „вселенная” принято понимать все, что есть в мире. Поэтому для отдельных вселенных, составляющих мультиверс, правильнее использовать термины „пакетные вселенные” или „домены”. Грубо говоря — вселенная, в которой мы живем, это раздувающийся пузырь и существует огромное количество других, подобных нашей, расширяющихся пакетных вселенных».

«Конечно, возникает такой вопрос: если внутри наша пакетная вселенная бесконечна, то где остальные? Это интересная штука, но сложна для представления без математики: вселенная бесконечна только для тех, кто находится внутри нее».

«Я хочу сказать, что доверять физике и уравнениям, даже когда они говорят самые странные вещи, гораздо, ГОРАЗДО надежней, чем доверять абсолютно всему, что мы говорим словами в повседневной жизни».

География и ангелы, или Кто живет в России. Круглый стол «Народ — это...». 30 ноября 2011 года. — «Отечественные записки», 2012, № 1 (46) <http://strana-oz.ru>.

«Татьяна Малкина: Я совершенно согласна с Симоном Кордонским в том, что народа не существует. Но кто-то же здесь есть. Хотелось бы понять, кто.

Симон Кордонский: Что значит, не существует? Он есть. Народ есть постольку, поскольку есть интеллигенты, которые о нем рассуждают. И в рассуждениях появляется народ.

Т. М.: Но он зачем-то ведь появляется?

С. К.: Появляется, потому что у интеллигентов места нет. Они хотят найти место с народом вместе».

Анна Голубкова. В своем углу. О рецептивном характере современной поэзии. — «Новая реальность», 2012, № 38 <http://www.promegalit.ru>.

«Во-первых, современное стихотворение нельзя вырывать из исторического и литературного контекста, без которого его просто невозможно правильно прочесть. Соответственно, такое стихотворение не может быть перекодировано из другой теоретико-литературной позиции или даже просто прочитано с другой точки зрения».

«Во-вторых, положение читателя здесь жестко закреплено, и от него требуется заранее определенный набор усилий по восприятию и интерпретации данного произведения, что означает полное отсутствие свободы или хотя бы какой-то многовариантности прочтения».

«В-третьих, современное стихотворение не может существовать без читателя профессионального, то есть критика, который обязательно должен обозначить контекст и показать, как именно нужно читать это стихотворение, фактически обойтись с поэтическим текстом как с сырым материалом, требующим дополнительной интеллектуальной обработки».

«Эта особенность литпроцесса делает его главной фигурой вовсе не поэта, а критика или даже издателя поэтической серии. <...> Поэт в таких условиях — вовсе не „ты царь, живи один”, а всего лишь скромный поэтический работник, чьи усилия в полной мере зависят от отношения других членов команды».

Александр Григоренко. «Предсказуемость — это грех!..» Беседу вел Дмитрий Бавильский. — «Топос», 2012, 16 мая <http://www.topos.ru>.

«Многое о „Мэбэте” я начал понимать спустя довольно много времени, после того как поставил точку».

«Только начав писать текст, я понял, что оказался в пространстве практически совсем свободном от давления истории (такова вся дорусская тайга) и тем более от какой бы то ни было публицистики. Тайга позволяет смотреть на человека как такового, вне всяких концепций. Сказания народов тайги (я имею в виду не литературно обработанные сказки, эпос) абсолютно неисторичны, вневременны и представляют собой по большому счету „нефильтрованную” память о сюжетах из частной жизни — людей, зверей, духов…»

«Теперь о герое. Мое убеждение: пространство, не знающее трагедии, повествования, затрагивающего бытийные основы, — необитаемо. Таковым для русского человека и является тайга. Этнографы, краеведы выполняют свою миссию, очень важную, но специфическую, не имеющую прямого отношения к литературе. Для оживления тайги там должен появиться свой Эдип или Одиссей или какой-нибудь другой выдающийся страдалец».

«„Мэбэт” — мой, русский, миф о тайге, и если он имеет отношение к чистой этнографии, то самое косвенное».

Михаил Гронас. Наизусть: о мнемоническом бытовании стиха. Авторизованный перевод с английского А. Вдовина. — «Новое литературное обозрение», 2012, № 114 <http://magazines.russ.ru/nlo>.

«Воспроизводство культурных форм прекращается не тогда, когда истощаются их (на самом деле неистощимые) ресурсы, но в тот момент, когда на них падает спрос. В этом заключается сущность гипотезы, которую я намерен предложить. Я попытаюсь показать, что в случае с традиционным стихом такой спрос поддерживается мнемоническим бытованием поэзии — сетью культурных практик, связанных с запоминанием, воспроизводством и трансляцией религиозных или литературных текстов. Эти практики, в свою очередь, зарождаются и поддерживаются внутри систем воспитания и образования, которые навязывают школьникам представление о ценности заучивания стихов наизусть и вырабатывают в них соответствующие навыки».

«Метр, рифмы и строфы представляют собой не что иное, как мнемонические средства. Когда общество перестает запоминать поэзию наизусть, средства ее фонической (и мнемонической) организации оказываются невостребованными, что и произошло на Западе. В советской же России и у власти и у населения были причины продолжать заучивать и запоминать, поддерживая тем самым жизнеспособность рифмы и метра. Иными словами, пока читатели читают по памяти, поэты пишут для памяти; а если прекращается первое, отпадает необходимость во втором».

«Ниже я попытаюсь обосновать причинную связь между форматом (заучивание наизусть) и поэтической формой и остановлюсь подробнее на нескольких эпизодах мнемонической истории поэзии на Западе и в России».

Далее в этом номере «Нового литературного обозрения» развертывается дискуссия, в которой принимают участие Александр Уланов, Кирилл Корчагин, Илья Кукулин, Дмитрий Кузьмин и другие авторы.

Григорий Дашевский. «Двенадцать» и «Анти-Двенадцать». — «Citizen K», 2012, № 6 (27), 4 июня <http://kommersant.ru/citizen_k>.

«Книга Евгении Ивановой „Александр Блок: последние годы жизни” (СПб. — М., «Росток», 2012) вышла очень вовремя. Когда возобновляется движение истории, когда, как сказал бы Блок, начинаются „события”, все участники и наблюдатели стараются понять нечто неуловимое, называемое „настроения масс” или „глубинные течения” или еще как-нибудь неопределенно».

«За словами „Двенадцати”, как за любыми словами, мы инстинктивно ищем того, кто говорит, или хотя бы то, что говорит, — и не находим. <...> В советских учебниках правильно говорилось, что Блок в своей поэме „приветствовал революцию”, — только приветствовал он ее не от своего имени, а от имени чего-то надчеловеческого. Блок это „нечто” мог называть „мировым оркестром”, советские литературоведы — законами истории или всемирно-исторической правотой, религиозные философы — бесовством, но в самой поэме оно, это „нечто”, не имеет ни имени, ни облика — только голос, то издевательский, то торжественный».

«Оно, стихотворение [„Скользили мы путем трамвайным...”], говорит об убийствах от имени жертв и человеческим голосом — и потому его действительно можно читать как антитезу „Двенадцати”. Но свидетельствует ли оно о возврате Блока к человечности (как, видимо, подумал Гумилев) или только об его бесконечной усталости и опустошенности, этого из стихотворения узнать нельзя».

Гейдар Джемаль. Войны не будет. Статья 1. Термоядерный Армагеддон уничтожит технологическое превосходство Запада. — «Однако», 2012, № 14 <http://www.odnako.org>.

«На платформе существующей Сети грядет пришествие интерактивного социума, который действительно явится в роли глобального искусственного интеллекта, опирающегося на „костыли” интеллектов органических. Под последними подразумеваются интерактивные пользователи, замкнутые в мировой Сети и производящие интеллектуальный продукт, который станет главным продуктом будущей экономики. Собственно говоря, финальная стадия политэкономического отношения человечества с окружающей средой и с самим собой есть виртуализация товара, при которой утрачиваются собственно товарные свойства».

«Мир постпотребления будет одновременно и миром нового энтузиазма, в котором инфантильные молодые мозги погрузятся в бесконечные лабиринты интерактива (как сегодня погружаются в компьютерные игры), решая одну предлагаемую проблему за другой, получая за это очки и обменивая их на минимальные средства поддержания жизни, которые можно заказать в интернет-магазинах. Деньги исчезнут. Интеллектуальная рабочая сила не будет стоить буквально ничего. Прикованных к терминалам интернет-зависимых пользователей дополнят мощные суперпрограммы, которые будут решать любые материальные проблемы через роботизированные системы производства».

«Вся эта инфернальная сеть сведется всего лишь к нескольким процентам от общей доли человечества; масса же тех, у кого доступа к этой сети нет, будет лишена технологий, знаний, способности каким-либо образом повлиять на ход событий. Ее ждут атаки различных эпидемий, голод, дефицит питьевой воды и прямое точечное насилие там, где потребуется купировать бунты. Бенефициаром этого разделения на микросоциум и макроаутсайд станут очень узкие элитные круги, непосредственно ориентированные на приход Антихриста и наступление нового золотого века».

Статью вторую и третью из этого цикла см. в № 15 и 16 журнала «Однако».

Сергей Загний. 4'33" — «Топос», 2012, 19 мая <http://www.topos.ru>.

«Сразу нужно сказать, что 4:33 возможна только в той культуре, где уже вполне оформились такие категории, как композиторы, опусы, исполнители и публика, и где главная и наиболее уважаемая форма бытования музыки — концерты».

«Что же, собственно, делает Кейдж? Можно, конечно, сказать, что он дает нам возможность послушать тишину, но этого недостаточно. Чтобы послушать тишину, можно обойтись и без Кейджа, и без 4:33 (для сравнения: чтобы послушать мазурку Шопена, без Шопена и без мазурки не обойтись). Точнее будет сказать: Кейдж помещает тишину в раму».

«По моим наблюдениям, из тех, кто знаком с 4:33, очень немногие знают, что там три части (0:30 + 2:23 + 1:40). А когда я сам узнал об этом, то был сильно разочарован».

Замедление времени. Беседу вел Дмитрий Волчек. — «SvobodaNews.ru», 2012, 9 мая <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Дмитрий Волчек: «Двуязычный сборник, подготовленный к печати славистом Петером Урбаном, в России замечен почти не был, и лишь сейчас полное собрание стихов Геннадия Гора вышло в Москве, в издательстве „Гилея”. В сборник „Капля крови в снегу” вошли 95 стихотворений 1942 — 1944 годов. Эта книжка, вышедшая скромным тиражом — 300 экземпляров — событие в русской поэзии».

Говорит Кира Гор: «Мы с мамой разбирали дедушкин архив и нашли ее [рукопись] на даче в старинном резном столе. Дедушка был очень скромным человеком и любил только красивые письменные столы, у него в городе и на даче были очень красивые резные столы. Там мы нашли связку этих пожелтевших листков. Мы о них много слышали от деда, но он их никогда никому не показывал, никому не читал».

Говорит Борис Парамонов: «Конечно, нетрудно заметить, что в стихах Гора преобладает — единоприсутствует — поэтика обэриутов, причем всех сразу: и Хармса, и Введенского, и Олейникова; о Заболоцком я уже говорил. <...> Он [Гор] поэт вторичный, работающий в чужой поэтической системе, но у него исключительно точное эстетическое чутье и единственно верная художественная реакция».

Андрей Зорин. «Ничему нельзя научиться в душной аудитории». Беседу вел Александр Горбачев. — «Афиша», 2012, 2 мая <http://www.afisha.ru>.

«Мне недавно одна девушка сказала, что Сталин жил в XVII веке. Это дословная цитата. Проблема же не в том, что она не знает, в каком веке жил Сталин, — в „Википедию” залезет и узнает. Проблема в том, что она не понимает, что такое век. Она не понимает, что бывают разные исторические эпохи, что одна сменяет другую и что то, что возможно в одной эпохе, невозможно в другой. А в таком случае „Википедия” не поможет. Если у тебя нет в голове этой матрицы, знание годов жизни Сталина тебе ничего не даст».

См. также: Андрей Зорин, «В 16 лет студент не должен выбирать специальность на всю жизнь» (беседу вела Анна Данилова) — «Православие и мир», 2012, 15 мая <http://www.pravmir.ru>.

Протоиерей Алексий Ионов. Записки миссионера. — «Православие и мир», 2012, 8 мая <http://www.pravmir.ru>.

В основе фильма Владимира Хотиненко «Поп» и одноименной книги А. Сегеня лежат воспоминания члена Псковской миссии, благочинного Островского округа (1941 — 1943 гг.) протоиерея Алексия Ионова, опубликованные в 1954 году в Калифорнии.

«Следует указать и на тот факт, что со стороны немецких властей никаких инструкций специального или специфического характера Миссия не получила. Если бы эти инструкции были даны или навязаны, вряд ли наша Миссия состоялась. Я хорошо знал настроение членов Миссии. С немцами мы все считались по принципу — „из двух зол выбирай меньшее”. Что немцы — зло, никто из нас не сомневался».

«Итак, мы тронулись в путь. Направление — Псков — Новгород. Единственная цель — помочь народу, впавшему „в разбойники” (Лк. 10). Некоторые из нас предполагали встретить в России пустое поле в религиозном отношении. Они очень ошиблись. Там мы нашли такую напряженную духовную жизнь, о которой за рубежом и не догадывались. Но все это — при полном отсутствии, конечно, нормальной церковной жизни. Устроить, организовать приходскую жизнь и стало нашей задачей».

Каким видят ближайшее будущее России писатели-фантасты. Беседу вел Виктор Резунков. — «SvobodaNews.ru», 2012, 3 мая <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Андрей Столяров: «Если фантастика представляет модели будущего, значит, будущее есть. Если фантастика о будущем не пишет, значит, будущего нет, никто его не хочет, никто его не ждет. Так вот, за последние 10 лет в российской фантастике не появилось перспективных моделей будущего. Галактическое будущее или фантазийное будущее с магами и драконами — это все не то. А вот реального будущего практически не присутствует. И только за последнее время, буквально 1 — 2 года, вновь вроде бы понемножку стали появляться произведения о будущем. Одно из них рассматривалось на Конгрессе фантастов, премию не получило, хотя это, на мой взгляд, очень сильное произведение. Роман Сергея Кузнецова „Живые и взрослые”. <...> А второй роман — это мой роман о будущем России».

Максим Кантор. Почему шарлатаны побеждают. — «Частный корреспондент», 2012, 7 мая <http://www.chaskor.ru>.

«Любопытно, почему в постсоветском искусстве победил концептуализм? В СССР было много сильных школ и влиятельных художественных кланов, а победил самый хилый и не имеющий школы. <...> Заметьте: за реалистами стояла внятная школа, за абстракционистами и идеалистами — стояли великие фигуры предшественников. Концептуализм же представляли пять человек — далеко не ярких дарований. И следом — отряды ополоумевших подростков, кураторов, комиссаров, культурологов и пропагандистов».

«Почему шарлатаны победили? Однажды ответить нужно, как необходимо ответить: почему в 17-м году победили большевики? В России партий было много — в теориях недостатка не было. Эсеры, кадеты, меньшевики, анархисты, народники, патриоты, монархисты — выбор был огромен. <...> В победе большевиков использован ровно тот же социальный механизм, как и в случае победы концептуалистов».

«Книжная поляна в России слегка бетонированная». Интервью с главредом издательства Ad Marginem Михаилом Котоминым. Беседу вел Алексей Крижевский. — «Газета.Ru», 2012, 10 мая <http://www.gazeta.ru>.

Говорит Михаил Котомин: «Книжный русский рынок монополизирован и руинизирован, в связи с чем мы уже не первый год наблюдаем печальную статистику. <...> У нас действительно ситуация ужасная: очень мало книжных магазинов, полное отсутствие конкуренции, сращенность дистрибуторов с издательствами и, как следствие, продвижение только одного типа авторов и наименований. Вместо того чтобы развивать инфраструктуры магазинов и издательств, нас пытаются убедить, что люди должны ходить вот в эти магазины, которые есть, и покупать то, что хочет нам продать монополист. При этом во Владивостоке осталось, например, два книжных магазина».

«Пираты очень полезны, потому что они последние искренние читатели, они по-настоящему чувствуют литературу. С ними надо не бороться, а учиться у них и взаимодействовать с ними».

Кирилл Кобрин. Конец культурной ренты. — «OpenSpace», 2012, 11 мая <http://www.openspace.ru>.

«Универсальным кодом была до недавнего времени русская литературная классика, „золотой век” (и отчасти „серебряный”). Однако, глядя на сегодняшнюю Россию, понимаешь, что классика потеряла не только универсальность, но и живой общественный смысл, превратившись в нечто вроде Пекинской оперы — восхитительный, самодостаточный, прекрасный, мертвый культурный феномен. Произошло неизбежное; остается понять механизмы былого функционирования этого кода, а также признаки и причины его смерти».

Кирилл Кобрин. Л. Я., М. М. и В. В.. — «OpenSpace», 2012, 23 мая.

«Очень важно помнить: [Лидия] Гинзбург не отказывается ни от идеи революции, ни от марксизма, как это сделали более трусливые или истеричные ее современники и потомки. Более того, ее, на мой взгляд, можно считать крупнейшим марксистским философом прошлого века, по крайней мере, наиболее последовательным; аналитическая работа Гинзбург разъедает ткань жизни и общества без остатка, мир предстает в ее прозе как совокупность исторически обусловленных социокультурных и социопсихологических механизмов, за ним не остается ничего больше. Последовательный атеист, Гинзбург не питает иллюзий; она беспощадна — прежде всего к себе. „Человек за письменным столом, подсчитывающий свое достояние перед лицом небытия”. Все это доведено до уже совершенно агуманистической концентрации в ее блокадной прозе».

«„Другие берега” Набокова представляются мне скрытой полемикой с „Перед восходом солнца”. Известно, что В. В. любил Зощенко; наверняка он следил за его книгами в сороковые; будучи человеком порядочным, Набоков не мог позволить себе, сидя в Америке, в открытую полемизировать с затравленным властью писателем. Но задачу себе он поставил ту же самую — разобрать чердаки детства и юности, чтобы отыскать там первопричину... только не психотравмы и несчастья, а счастья. „Другие берега” — удивительная для русской литературы вообще и для словесности двадцатого века в частности книга о счастье».

Когда меня нашли черкесы. Записал Илья Колодяжный. — «Литературная Россия», 2012, № 21, 25 мая <http://www.litrossia.ru>.

Говорит Андрей Битов: «[Сергея] Чудакова я хорошо знал. Яркий был человек. Однажды, когда он лежал в психушке, я общался по его просьбе с главным психиатром Морковкиным. Я выдал Чудакова за своего литсекретаря. Но Морковкин первым делом раскрыл большую амбарную книгу, в которую меня стал записывать как посетителя. „А это зачем?” — поинтересовался я. „Такой порядок”. И это меня, признаюсь, напугало. То есть получалось, что я уже хотя бы раз обращался в психушку и тем самым попадал на заметку».

«Бродского я знал давно, мне понравилось его поведение на суде (я там был), но его поэзия доходила до меня дольше. Мне показывали его поэму „Шествие”, где меня привлекли отдельные фрагменты. Ну, талантливый и талантливый. Но столько у Иосифа было показного гонора, что я не воспринимал его до тех пор, пока не прочитал его „Разговор с небожителем о поэзии”. И тут меня пробило. И с тех пор остальные стихи, как в таблице Менделеева, стали на место».

Сергей Козлов. Победа и поражение Лидии Гинзбург. — «Новое литературное обозрение», 2012, № 114.

«Оказывается, что „промежуточная проза”, идею которой Гинзбург негромко, но твердо отстаивала в поздний период своего творчества, была лишь паллиативом, чтобы не сказать — хорошей миной при плохой игре. Оказывается, что Гинзбург считала жанр записных книжек „литературой для импотентов”, а подлинное свое призвание видела в создании романа в духе Пруста, — романа, предполагающего сотворение особого мира. Оказывается, что на этом пути она достаточно далеко продвинулась. „День Оттера” и „Рассказ о жалости и о жестокости” заставляют напряженно гадать о том, каков мог бы быть этот роман в своем конечном виде. Оказывается, что с этой точки зрения блокадная жизнь была для нее не величайшим несчастьем, а исключительным шансом, давшим ей небывалый опыт. И оказывается, что своей задачи она в конечном счете выполнить не смогла».

«Это историческое фиаско Гинзбург поражает своей масштабностью именно в силу масштабности достигнутых результатов. <...> Я знал все эти суждения Гинзбург о нереализованности, понимал их автобиографический подтекст и все равно считал Гинзбург победительницей. Теперь я вижу ее колоссальное поражение, и мне от этой трагедии больно».

Выступление на презентации книги Лидии Гинзбург «Проходящие характеры» 21 декабря 2010 года в кафе «Март». Англоязычный вариант текста публикуется в сборнике «Lydia Ginzburg Multiple Identities» (Peter Lang, 2012).

Сергей Костырко. Аксенов в 2012 году. — «Русский Журнал», 2012, 2 мая <http://russ.ru>.

«Ценность книги [Дмитрия] Петрова, прежде всего, в том, что здесь уже не „наш Аксенов”, то есть не Аксенов глазами нашего поколения, и не Аксенов Попова и Кабакова, — перед нами Аксенов в восприятии человека, сформированного позднесоветскими (на излете) и перестроечными годами, культурный горизонт которого формировался уже чтением Борхеса, Набокова, Солженицына и т. д. Петров в своей книге не вспоминает, как вспоминают Кабаков и Попов, а именно реконструирует эпоху Аксенова. То есть автор рассказывает об Аксенове на языке сегодняшней русской жизни».

Юрий Лепский. Англоязычник. Бродскому удалось сделать прививку английского русской поэзии и прививку русского британской ментальности. — «Российская газета» (Федеральный выпуск), № 116, 24 мая <http://www.rg.ru>.

«Александр Кушнер писал в своих заметках о Бродском, что, когда они встретились в Нью-Йорке после десятилетней разлуки, в лице Иосифа появилось что-то новое. Кушнер предположил, что постоянная жизнь в английском языке заставила развиться группу лицевых мышц Иосифа, которые раньше были неразвитыми.

Не знаю, так ли это, — продолжила [Валентина] Полухина, — но вот то, что он с удовольствием подражал Уистену Хью Одену, которого считал величайшим поэтом двадцатого века, — совершенно точно. Он перенял оденовскую интонацию „королевского английского”. По замечанию лучшего переводчика Бродского Алана Майерса, он с удовольствием использовал псевдоаристократические выражения Одена типа „это было бы чрезвычайно мило...». Алан рассказывал мне, как Бродский выпросил у него какое-то старое мешковатое пальто с капюшоном и деревянными пуговицами и с удовольствием носил его, только чтобы походить на Одена. Луи Макнис как-то угрюмо заметил об Одене: „Все, до чего он дотрагивался, оказывалось сигаретой”. Как и Оден, Бродский курил непрерывно до самой смерти. Как и Оден, он предпочитал „LM”».

Лечащий поэт. Беседу вела Ирина Ермак. — «Приход святой Екатерины Александрийской», Санкт-Петербург, 2012, 22 мая <http://catherine.spb.ru>.

Говорит Борис Херсонский: «Бродский оказал влияние на те мои стихи, которые прямо или опосредованно ему посвящены — то есть в них могут быть скрытые (ну, скрытые только для тех, кто его не знает) цитаты. Например, в стихотворении, посвященном Бродскому, о Венеции есть слова „легато мостиков” (Легато мостиков соединяет то, что могло/ быть мелодией, но стало набережными). Это, конечно, цитата. Игры для посвященных, внутреннее цитирование — пожалуй, это часть современной эстетики. Или: минареты как ракеты — там непосредственная отсылка к его „Путешествию в Стамбул” (Минареты каменные ракеты типа земля воздух / взлетают и пробивают ночное небо в крупных исламских звездах). Но большинство моих стихов все же иное. Иные темы. Да и, собственно говоря, иное время».

«Я очень люблю иконопись, особенно старорусскую. Даже написал с другом монографию о старообрядческой иконе: „Липованская икона”. Она вышла в 2002 году. Кстати, именно сегодня в Одессе открывается выставка старообрядческой иконы, которую я должен был открывать, но приехал в Киев на фестиваль».

Марк Липовецкий. Что такое постмодернизм? Записал Станислав Львовский. — «OpenSpace», 2012, 5 мая <http://www.openspace.ru>.

«Для меня главное в постмодернизме, главная его логика — не в приемах. Постмодернизм — не гротеск, не игровое начало, не „цитатность”, не тотальная ирония, не фрагментарность, как мы когда-то писали. Главное — в проблематизации и подрыве (это разные операции, не обязательно связанные друг с другом) древней и трудно преодолимой культурной привычки к мышлению бинарными оппозициями, когда один член привилегирован по сравнению с другим: оппозиции добра и зла, сакрального и профанного, слова и тела (с этим много работает Сорокин), своего и чужого, наконец, себя и „другого”».

«Проблематизацию и подрыв бинарных оппозиций часто путают с моральным (и прочим) релятивизмом — однако это совершенно неверный взгляд. Постмодернизм предполагает вполне определенную этику, просто связана она не с категориями, а, так сказать, с операциями. Прежде всего, он ищет сложное зрение и отторгает упрощения — именно как этическую опасность».

«И тут мы подходим к следующему важному аспекту постмодернистской этики и эстетики — сопротивлению эссенциализму. Эссенциализм — это представление о вечных и неизменных категориях, которые лежат в основании тех самых бинарных оппозиций, о которых мы все время говорим».

Андрей Немзер. И Розена барона нет? Максим Амелин составил (и выпустил под маркой «ОГИ») антологию «Лучшие стихи — 2010». — «Московские новости», 2012, на сайте газеты — 5 мая <http://www.mn.ru>.

«Басня о Петухе и жемчужном зерне здесь ни при чем. Во-первых, Амелин не случайно натыкался на тексты, а целенаправленно их искал. Во-вторых, искал он скорее „самоцветы”, чем „драгоценности”, тексты характерные (разумеется, для разных, но реальных направлений и индивидуальных поэтических систем), а не шедевры. Если угодно, Амелин строил (и выстроил) хрестоматию (учебное пособие, путеводитель), а — вопреки подзаголовку — не антологию. Строительство которой, на мой взгляд, дело безнадежное».

«Отдавая должное эстетической широте и терпимости Амелина, я не верю, что ему — или кому-нибудь другому — могут по-настоящему (хоть бы и не в равной мере!) нравиться стихи 129 поэтов. Это касается не одной лишь современности, но любой эпохи. Хоть золотого века, хоть серебряного. Досягнем когда-нибудь платинового (мечтать не запретишь) — и там такого изобилия не случится».

«Все ли собранные Амелиным „лучшие стихи” вызывают у меня добрые чувства? Нет, нет и еще раз нет. Книга как целое нравится — и весьма. От некоторых же вошедших в нее опусов волком завыть хочется. <...> И хоть чужая душа — потемки, сдается мне, что в иных случаях Амелин составит мне дуэт».

Олеся Николаева. Три линии жизни. — «Православие и мир», 2012, 28 мая <http://www.pravmir.ru>.

«То, что вы называете „творческим кризисом”, который, конечно, у меня время от времени наступает, я воспринимаю как состояние душевного помрачения, то есть как состояние сугубо греховное. Из него я пытаюсь выйти, как все церковные люди, через покаяние, молитву, чтение Священного Писания и Святых Отцов и церковные таинства. И мне кажется, что иного пути нет».

Ностальгия и меланхолия. Беседу вела Елена Фанайлова. — «SvobodaNews.ru», 2012, 13 мая <http://www.svobodanews.ru>.

Говорит Григорий Дашевский: «И оказалось, что Бродский — это, без преувеличения, эмблематический поэт 90-х именно для людей, готовых в одиночку расставаться с общим прошлым. И вся та образность, которую Бродский применял лично к себе, строя на личной своей биографии — любовного разрыва, эмиграции, поэтического величия, одиночества и так далее, из-за того, что он придавал ей максимально абстрактную форму, она становилась общезначимой. И какие-нибудь стихи, вроде „Осеннего крика ястреба”, которые можно считать биографическими, — про то, что человек достиг высот поэтического величия и личного одиночества, где у него нет ни друзей, ни соперников, — эти стихи людьми, строившими свой бизнес и наплевавшими на друзей, родственников, кинувших их, например, заставивших их продать квартиры и так далее, этими людьми они читались как личный манифест. Что это они живут теперь в какой-то стратосфере, и снизу им кто-то кричит на непонятном языке: „Зима! Зима!”».

«„Окаянные дни” есть, а „Несвоевременных мыслей” почему-то нет». Профессора британского и американского университетов спорят о сорока важнейших текстах 20 века. Беседу вела Елена Рыковцева. — «SvobodaNews.ru», 2012, 31 мая <http://www.svobodanews.ru>.

Профессор Университета Колорадо Марк Липовецкий и профессор Шеффилдского университета Евгений Добренко беседуют о списке из 40 произведений, представляющих русскую невымышленную литературу ХХ века (речь идет о проекте в рамках премии «НОС»).

Говорит Евгений Добренко: «Что меня поразило? Отсутствие, например, такого текста, который взорвал советскую (сегодня в это трудно поверить, но это правда)… Я имею в виду Эренбурга „Люди, годы, жизнь”. Когда печатались мемуары Эренбурга, это было открытие понятия „мемуары” после десятилетий сталинизма. И вот текст Эренбурга — абсолютно ключевой в историко-литературном смысле — отсутствует вообще здесь».

«Например, „Окаянные дни” Бунина есть, а „Несвоевременных мыслей” Горького нет. Вот „Несвоевременные мысли”. Найдите другой текст, который был бы настолько против течения! Я хочу заметить, что „Окаянные дни” были очень даже в русле эмигрантской литературы. А вот „Несвоевременные мысли” были не в русле ни в одном, ни в другом — ни в советском, ни в антисоветском».

«Меня также немножко удивило, что здесь все-таки очень литературоцентричный подход. Естественно, что писатели пишут мемуары. А, например, мемуары Козинцева „Черное лихое время”, которые просто удивительный документ эпохи, его нет. Я привожу в пример Козинцева, каждый может привести еще десятки чего-то. Просто мне кажется, что список как бы сильно зациклен на литературе».

Елена Петровская. Арт короток, искусство вечно. — «ПОЛИТ.РУ», 2012, 17 мая <http://www.polit.ru>.

«Можно смело утверждать, что слово „арт” вытеснило привычное „искусство”, как и связанный с ним эпитет „художественный” (то есть „имеющий отношение к искусству”, в том числе изобразительному)».

«Уже давно возникло ощущение, что современное искусство не позволяет устанавливать генеалогическую связь между искусством старым и новым, или, в свете сказанного выше, между „искусством” и „артом”. <...> Скорее, дело в том, что между искусством в его традиционном понимании и современными художественными практиками по сути дела пролегает пропасть. Говоря предельно коротко, если прежнее искусство (включая и многие формы собственно искусства современного) ориентировалось на осязаемый конечный результат — или хотя бы на сильный одноразовый эффект, — то в последнее время акцент все больше переносится не просто на процессуальность (это было известно и раньше под именем хэппенингов и др.), но и на продленный эффект таких „художественных” действий, от которых неотличимой оказывается их политическая сторона».

Статья также публикуется в № 3 журнала «Диалог искусств» («ДИ») за 2012 год. (Журнал «ДИ» является преемником «Декоративного искусства», с 2003 года «ДИ» — издание Московского музея современного искусства).

Андрей Попов: «Возможен ли сегодня новый Чайковский?» Беседу вел Дмитрий Бавильский. — «Топос», 2012, 21 мая <http://www.topos.ru>.

«Скажем, я считаю, что в наше время симфония совсем не актуальна, не соответствует ни ритму времени (горизонтали), ни его наполнению (вертикали). Конечно, симфонии и сейчас пишутся, и даже в изрядном количестве, особенно в Восточной Европе. Но тут, скорее, имеет место инерция недавнего закрытого общества и соблазн прямого высказывания, желание композитора сказать что-то очень важное и значительное миру. Но, увы, практика показывает, что сказать-то можно, но вероятность быть услышанным минимальна».

«Да, симфония мутирует в сторону саундтрека, как и роман в сторону киносценария. Я бы даже сказал, что саундтрек — это нынешняя форма бытования этого жанра. И то, что современные авторы называют симфониями, все более и более походит на саундтреки».

«Когда я учился в консерватории, наши генералы готовили нас к прошедшей войне. Помимо блестящего теоретического и практического образования мы получили целый комплекс неврозов. Мы боимся быть неоригинальными, боимся не стать великими, боимся, что о нас скажут что-то нелицеприятное, поставят под сомнение талант и профессиональную подготовку. Боимся простых решений, боимся быть несовременными и неактуальными или, напротив, уйти от традиции и утратить корни. <...> И мы никогда никому не признаемся в этих страхах, что вынуждает нас не жить, а играть какую-то роль».

«Сейчас нет в музыке фигур, равных Чайковскому, не потому, что композиторы разом вдруг все обездарнели и оскудела талантами Земля Русская. Просто новый Чайковский не нужен ни времени, ни обществу. Он, как и все великие люди, занял нужное место в нужный момент времени и именно в таком качестве остался в истории».

Постчеловеческое состояние человека. Полина Барскова и Ирина Сандомирская беседуют о книге Сергея Ярова «Блокадная этика: представления о морали в 1941—1942 гг.». — «OpenSpace», 2012, 16 мая <http://www.openspace.ru>.

Говорит Ирина Сандомирская: «Есть большая разница между описанием человеческого распада от первого лица в дневнике очевидца и пересказом от третьего лица. Всякое высказывание в третьем лице превращает того, о ком говорят, в вещь. Есть большая разница между выражениями „у меня моральная дегенерация” и „у него моральная дегенерация”. Сам язык, простейшая грамматическая манипуляция способны отчуждать предмет говорения от самого себя. Чтобы писать в третьем лице, как положено историку, у Сергея Ярова не было готового языка. Перевод из первого лица в третье приводит к этически сомнительным высказываниям о блокадниках: „признаки моральной деградации”, „размывание этических принципов”, „отступление от моральных устоев”, отсутствие „брезгливости” как признак потери „цивилизационного навыка”, утрата „человечности”, „патология” и пр.».

«Только краем глаза замечает он [Сергей Яров], что достойное поведение могло мотивироваться не только христианскими ценностями (не совсем понятно, откуда они могли возникнуть в массе атеистического населения), но также и убеждениями и принципами, т. е. феноменами самосознания, а не веры. Оно могло мотивироваться и социалистическими идеалами общественной солидарности и равенства (которые характерны для интеллигенции, равно воцерковленной и невоцерковленной). Оно могло мотивироваться и коммунистическими, в том числе советскими ценностями коллективизма (сначала помогай товарищу, потом себе), которые не имеют никакого отношения к религиозности. Сергей Яров, кажется, исключает также (или упоминает это очень косвенно), что достойное поведение могло диктоваться и соображениями обычной порядочности, принятыми у атеистов. Необязательно было быть святым, чтобы совершать добрые поступки — можно, например, было быть просто сочувствующей соседкой или ответственным коммунистом».

Захар Прилепин. Мои отношения с родиной давно определены. Беседу вела Лада Кашкова. — «Однако», 2012, № 16.

«<...> литература демонстрирует совершенно удивительную вещь, то, что мы находимся в стадии исхода этноса, исхода духа, исхода государственности и даже исхода языка. Вы знаете, человек, когда умирает — есть такое выражение, — он обирается, он всего себя трогает. Вот литература находится в этом состоянии, она обирается, трогает себя руками и делает это интенсивно. <...> У нас много сильнейших литераторов, которые работают на очень высоком уровне, но это вовсе не признак расцвета, национального расцвета. Потому что, если почитать то, о чем они пишут… ощущения, апокалиптические предчувствия, они просто изъедают эти тексты».

Евгений Рейн. Речь на вручении премии «Поэт» 24 мая 2012 года. — «OpenSpace», 2012, 25 мая <http://www.openspace.ru>.

«Я хорошо помню, как Ахматова с очевидной продуманностью сказала: „Вы думаете, я, акмеистка, не знаю, что последней действительно великой идеей в русской поэзии был символизм”. Вот и сейчас, уже после авангарда и Бродского, после всего, что произошло с русской поэзией, я думаю точно так же. Возникает вопрос — почему? Ведь русскому символизму как школе суждена была короткая жизнь, какие-нибудь пятнадцать лет. И он был благополучно умерщвлен, в основном руками своих эпигонов. Однако не забудем, что символизм вообще соприроден поэзии. И в каком-то смысле символистами были и Пушкин, и Тютчев, и уж наверняка самый великий символист в истории мировой поэзии Данте. А в нашем веке, безусловно, поздний Мандельштам, и разве „Поэма без героя” — не символистическое произведение?»

«Прекрасно понимаю, что акмеистическая вещность — это основа всего, что почти сто лет делается в нашей поэзии. Когда-то академик Жирмунский назвал свою известную статью „Преодолевшие символизм”. Почему бы не сказать обо всех наших попытках, в том числе и авангардистских, деструктивных (если они, конечно, не ерунда, которой тоже хватает в мире), „преодолевшие акмеизм”? Это преодоление может быть только намеком, заимствуя термин из музыкальной литературы, общим фоном всей оркестровки. А без этого не спасет ни дарование, ни виртуозность».

См. также: Михаил Айзенберг, «Случай Рейна» — «OpenSpace», 2012, 25 мая.

«Русские государи не стали главными в Европе. Это сделали русские писатели». Беседу вела Лиза Новикова. — «Известия», 2012, на сайте газеты — 15 мая <http://izvestia.ru>.

Говорит Александр Архангельский: «Мы в литературе вступили в счастливую пору, когда направлений больше нет. А есть набор приемов. В этом романе автор может быть реалистом, в другом — постмодернистом. Раньше, если ты записался в деревенщики, изволь быть деревенщиком от начала до конца. Написал „Школу для дураков” — не вздумай браться за бульварный роман. Но сегодня это кончилось».

Здесь же напечатан отрывок из нового романа Александра Архангельского «Герой Второго Уровня».

Ольга Седакова. О слове. Звук и смысл. — «Православие и мир», 2012, 1 мая <http://www.pravmir.ru>.

«О поэзии в наши дни чаще всего говорят в связи с языком — или даже с Языком, представляя поэзию как служение Языку (как это делал У. Оден — и вслед за ним И. Бродский). Это справедливо, но, по меньшей мере, односторонне. Есть другая составная поэзии — условно говоря, музыкальная, — и она борется с языком».

«Иначе говоря, слова в стихотворении соединяются совсем не по языковым законам — по сонорным, ритмическим, композиционным, и происходит это под действием той силы, которую старые поэты называли Музой, или вдохновением. В этих неожиданных соединениях отдельное слово приобретает другой смысловой вес (или, наоборот, другую легкость), другую отчетливость (или, наоборот, другую смутность), чем в обыденной речи или в словаре, так что оно может оказаться обыкновенному носителю языка просто „непонятным”».

«Уникальность человеческого, словесного языка, по модели которого строятся искусственные языки, в том, что он принадлежит не интеллекту, а всей телесности человека».

«Интересное и, как мне кажется, никем, кроме поэтов, не принятое всерьез обстоятельство: человеческий язык — не внутрикультурная вещь. Наше говорение сближает нас со всеми тварями, которые что-то высказывают, издают звуки, по-своему артикулируют <...>. Язык — феномен на грани культуры и органики (или природы)».

Дмитрий Строцев. Потрясенность не позволяет поэзии преступить человечность. Беседовал Александр Марков. — «Русский Журнал», 2012, 15 мая <http://russ.ru>.

«Человек не просто не хочет видеть реальность, он не может в нее смотреть, это зрелище для него невыносимо. Поэзия же, вовлекая человека в игру, в свое мистериальное действие, обладает способностью удержать его внимание на ужасном и тем восстановить разбитую на осколки человеческую личность».

«Имена Вениамина Айзенштадта и Елены Шварц наиважнейшие для русской поэзии второй половины ХХ века. Оба поэта по-разному рискнули, дерзнули посмотреть в глаза последним вещам, отдать голоса аффективному человеку. <...> Оба платили по полной: Вениамин Михайлович — провалами в безумие, Елена Андреевна — обвинениями в демонизме. Жили изгоями и умирали тяжело».

«Однажды мы обедали вдвоем с Еленой Андреевной [Шварц] у нее дома. Я стал рассказывать, что некоторые стихи танцую. Она попросила показать. Я встал из-за стола и станцевал „Ерусалим”. Е. А. необыкновенно воодушевилась и затанцевала в ответ свой стих, стуча ребром ладони по краю стола».

Андрей Тесля. О беге времени, актуальности и современности. — «Перемены», 2012, 14 мая <http://www.peremeny.ru>.

«Стремление быть „современным” всегда означает отставание — ведь „современность” в этом случае нам дается, она уже есть — и тем самым уже обернулась прошлым. Подлинная современность — это то, что пока еще не существует как таковое, не предъявлено как данность, а становится — ускользая от окончательного высказывания, жесткой формулировки. Подлинной современности еще только предстоит оформиться — и быть предъявленной как „современность”, за которой будут торопиться остальные, боясь отстать и тем самым вечно оказываясь за порогом современности».

«Проблема в том, что никакого другого существования, кроме существования во времени, нам не дано — и, следовательно, вопрос лишь в том, развернется для нас это время в историю или так и останется пустым временем, уносящим в своем течении народы, царства и царей».

Андрей Тесля. Беспощадно зрячая. — «Новое литературное обозрение», 2012, № 114.

«Смотрение со стороны — собственно и есть вся „промежуточная литература” [Лидии] Гинзбург: среда, поддерживающая нормы, если нет социальной среды — то такой средой становится литература, возможность создать дистанцию по отношению к себе (тот „внешний взгляд”, который в нормальной ситуации дает общество)».

«Лидия Гинзбург не станет фигурой первого плана — она не может предложить простых ответов, универсальных формул. Единственное, что она может дать, — техники жизни, техники осмысленного существования — и пример собственной жизни, прожитой без счастья».

Елена Фанайлова. «Я разочарована литературой как делом, которым я занимаюсь». Беседу вела Линор Горалик. — «OpenSpace», 2012, 3 мая <http://www.openspace.ru>.

Четвертая публикация из цикла Линор Горалик «Частные лица: биографии поэтов, рассказанные ими самими». Три предыдущих материала — автобиографии Натальи Горбаневской, Сергея Гандлевского и Владимира Гандельсмана.

Говорит Елена Фанайлова: «Вот я вроде бы человек, выросший в России, который всю жизнь в ней прожил, но я себя чувствую абсолютно чужим здесь психоэмоционально, интеллектуально — всячески я себя чувствую чужим России человеком. Я не могу сказать, что я ее не люблю, что я ее не понимаю, но я так со многим не согласна в ее устройстве, и это несогласие уже взрослое».

«У меня такое ощущение, что русские хотят умереть, когда говорят о проблемах демографического порядка. Это какая-то чудовищная биологическая нелюбовь людей и к себе, и к другим, и желание самоубиться».

«Кинематограф стал инструментом социального и инструментом геополитического, если угодно, инструментом и больших политик, и эстетических тенденций. И в этом же смысле мне интересно за модой смотреть, но кино тебе и моду покажет. Я разочарована литературой как делом, которым я занимаюсь. Не скажу „поэзией”, но скажу „литературой”. Та сфера человеческой деятельности, которая называется русской прозой, меня в двухтысячные совсем не устраивает. В области смыслопорождений ничего нового для себя не нахожу, в области энтертейнмента она повторяет западные ходы, а поскольку у русских эсхатология мощная в подсознанке, она демонстрирует какие-то страшные сценарии бесконечные».

«Ну, я вообще-то не поэт. <...> Ну, то есть антропологическим инструментом я себя чувствую вполне. В Германии есть такие исследования, которые о поэзии как раз говорят как об антропологическом инструменте, а не как о литературе, поэзию выделяют специальным образом. Я себя поэтом в русском смысле не чувствую».

Алексей Цветков. Правда и притча. — «InLiberty.ru/Свободная среда», 2012, 17 мая <http://www.inliberty.ru>.

«Если вернуться к Набокову, давшему в свое время уничтожающую характеристику Достоевскому и отдавшему полное предпочтение Толстому, приходится признать, что во многом он прав. Да, сюжеты Достоевского ходульны, приемы фельетонны, персонажи картонны и лишены, за редкими исключениями, схемы внутреннего развития, особенно женские: какая-нибудь Настасья Филипповна эффектно выбегает на сцену, исполняет две-три головокружительные фигуры и падает замертво. И да, проза Достоевского неряшлива — у него вместо поместья в Ясной Поляне были сплошные долги и дедлайны. Но это фактически суд над Достоевским с позиции Толстого, а о том, что эта позиция не обязательно объективна, мы знаем хотя бы из его отношений с Шекспиром».

Шестидесятник. Беседу вел Николай Зимин. — «Итоги», 2012, № 21, 21 мая; № 22, 28 мая <http://www.itogi.ru>.

Говорит Евгений Евтушенко: «Главное, что он [Бродский] мне рассказал историю, которую никому потом не повторял. К нему в лагерь приехал, услышав по „Голосу Америки” о диссиденте по имени Бродский, секретарь местного райкома партии. С бутыльком, со шматком сала... Спросил, не обижают ли. Попросил почитать стихи. Бродский почитал. Секретарь плечами пожимает: ничего-де предосудительного не вижу. И еще к нему приезжал. Дал указания, чтобы поэта физической работой не перегружали. А потом, отобрав несколько стихов, напечатал их в районной газете».

«В ресторане было холодновато. Вижу, Иосиф ежится в своей спортивной куртчонке. Я инстинктивно снял пиджак, накинул ему на плечи. Он сбрасывает его и говорит так, с нажимом: „Я не люблю пиджаков с чужого плеча”. Признаюсь, мне неприятно было это слышать. Ну ничего, мы не поссорились, продолжили разговор. Я ему свои стихи почитал, он мне свои».

«Мне один раз сказал нечто одобрительное. По поводу стихотворения „Идут белые снеги”: „А вот тут ты даже не догадываешься, что написал. Пока будет жив русский язык, это стихотворение будет жить”. Я поразился: так неожиданно это было. Свидетельницей была только девочка, за которой он тогда ухаживал».

Сергей Шулаков. Две бездны. О человеке, киноведе, жене. — «НГ Ex libris», 2012, 26 апреля <http://exlibris.ng.ru>.

О новой книге Сергея Есина «Валентина» (М., 2011), посвященной его умершей от долгой и неизлечимой болезни жене — Валентине Сергеевне Ивановой. Она была киноведом, кинокритиком, писателем; ее документальная повесть «Болезнь» публиковалась в «Новом мире» (1998, № 11). Цитата из рецензии: «Семейную жизнь автора нельзя назвать безоблачной, и Сергей Есин пишет об этом вполне по отношению к себе беспощадно, не скрываясь за стилем, стилистические ухищрения ему вообще несвойственны. „В каком-то смысле Валя всегда оставалась маленькой девочкой со своим миром и своими тайнами”, куда, видимо, автор допускался неохотно. „Покинув меня навсегда, Валя дала мне реванш за мое определенное равнодушие к ней и все унижения тех далеких времен”»

Составитель Андрей Василевский

 
Яндекс.Метрика