Борис Екимов
ОСЕНЬ В ЗАДОНЬЕ
повесть

БОРИС ЕКИМОВ

*

ОСЕНЬ В ЗАДОНЬЕ


Повесть


Окончание. Начало см. «Новый мир», 2014, № 9



ГЛАВА 13


Так было и в этот апрельский день, сияющий под солнцем свежей зеленью. Два дня шли дожди, а нынче разъяснело. В очередной приезд, поселковые дела завершив, Ольга хотела, но не решилась с утра уехать к мужу и сыну, зная, что от станицы к поместью дорога враз не просохнет. С утра не поехала, но что-то ее нудило, звало, ныло сердце. И она решилась. Как говорит Тимошка: «Танки грязи не боятся, а мы тем более». Она пробовала дозвониться в Большой Басакин, Аникею. Но телефон молчал.

Телефон молчал. А вот малый Тимошка в это время кричал отчаянным криком. Он бегал по своему немалому огороду, утопая в рыхлой сырой земле, и кричал что есть мочи:

А ну пошли отсюда!! А ну пошли!

Он кричал, спотыкался и падал, снова поднимался и снова кричал, размахивая руками:

Геть! Пошли!! Кызь-кызь! Пошли отсюда, гады такие!! Проклятые…

По просторному басакинскому огороду черной ордой рассыпалось козье стадо — двести ли, триста голов.

Еще час назад это был огромный ухоженный огород: большие гряды лука да чеснока с темной зеленью перьев, ряды и ряды помидор да перца, недавно высаженные из парников, молодая картофельная ботва, морковные кружевные всходы.

Все это, еще час назад, после вчерашнего дождя, под солнцем светило нежной, обмытой зеленью на жуково-черном бархате влажной земли. Теперь это было сплошное месиво: объеденные, поломанные листья, ростки, втоптанные козьими копытами в грязь.

Тимоша бегал, оскальзывался, спотыкался и падал и тут же поднимался, крича:

Кызь пошли! Проклятые! Пошли отсюда, гады такие!

До маковки перемазанный — одни лишь светлые глаза на грязном лице, — он бегал и кричал, пугая шелохливое козье стадо. И оно живой волною носилось в просторной, но изгороди, все вытаптывая, ломая и мальчика с ног сбивая. Он лежал под копытами, замерев от испуга.

Наконец, поняв, что с козьим стадом ему не справиться, Тимоша встал и закричал свое последнее, детское:

Ма-амочка-а!! Мама!!

Он закричал так истошно, отчаянно, что козье стадо шарахнулось от него и стало выкатываться за отворенные ворота огорода.

Наверное, этот отчаянный зов и услышало материнское сердце. Но слава богу, что Ольга не видела сейчас своего сына.

Обессиленный, грязнее грязи, Тимоша из последних сил, но все же упорно гнал и гнал остатки козьего стада. Наконец до ворот добравшись, он сел на землю и подняться уже не мог. И тогда лишь заплакал.

От приречных, тополевых да вербовых зарослей к разоренному огороду неторопливо приблизился всадник. Возле мальчика он не стал останавливаться, проследовал дальше, вослед козьей орде, по пути прихватив в общий гурт невеликую шайку басакинских телят.

Иван нашел сына все там же, в проеме распахнутых огородных ворот. Он возвращался с хутора, от Аникея, и еще издали углядел уже далекую, на полкургана, отару коз. Почуяв неладное, он повернул к огороду, а ближе подъехав, увидел сына, сидевшего на земле.

Он бросился к нему, поднял на руки, прижал к себе мокрого, грязного, взъерошенного жалкого воробышка, стал спрашивать:

Что с тобой? Что случилось? Кто обидел? Что у тебя болит?

Наказывай меня! Это я во всем виноват… — быстро, горячечно и взахлеб стал говорить Тимоша. — Я их не мог выгнать… Я их гнал-гнал, но не мог… Их целая тысяча… Они страшные… Но я не открывал ворота, папочка. Честное слово… Чем хочешь поклянусь… Я виноват, я не выгнал…

Тимоша ни о чем другом думать не мог: он знал, что за спиной его погубленный огород. И он в этом виноват, потому что отец, отъезжая сказал: «Гляди. Ты — за хозяина».

Я виноват, я не смог…

Иван успокаивал сына, вытирал ему слезы, размазывая грязь:

Не плачь, сынок. Не надо… Все будет хорошо. Не плачь.

Увидев погубленный огород, распахнутые ворота, он сыну поверил и разом все понял. И первая мысль была: «На машину! Догнать! Задавить! Горло перервать!»

Но на руках его тряслось от озноба, страха и боли легкое тельце сына. О нем первая забота: успокоить, утешить. Остальное — потом.

На погубленный огород не оглядываясь, Иван отвез сына к дому, умыл, переодел, тревожно спрашивал:

Что болит у тебя? Тебя козы ушибли? Ты не виноват. С такой ордой и я бы не справился. Ты — молодец, ты не испугался. Ты их все равно выгнал.

Время подступало обеденное. Пора было менять у стада монаха Алексея. Но главное, поглядеть, вся ли скотина на месте. А еще и телят найти, Тимошей оставленных.

Кое-как пообедали, собрали харчи для Алексея, чтобы, накормив его, оставить до конца дня у стада. Снаряженное ружье Иван положил в машину. С ним надежнее.

Когда от жилья отъезжали, холодком полоснула мысль: не вернутся ли они сюда к пепелищу. Настолько все открыто, и внаглую. Сейчас он уедет, а кто-то ждет этого…

Но надо было ехать.

Поехали. Оглядели, обшарили ближнюю округу, телят не нашли.

Своих коров с монахом Алексеем увидели в местах обычных, за Явленым курганом, в низине, возле речного водопоя.

Иван хотел сына оставить, но Тимоша ответил гневно:

Нет! Я с тобой!

Со мной так со мной…

Отправились в новый поиск, который оказался недолгим. На влажной земле широкая скотья сакма — след немалой отары — ясно была видна.

Отару скоро догнали. Увидели своих телят, которые устало брели, с трудом поспевая за шустрыми козами.

Перерезав дорогу всаднику, Иван остановил машину и вышел из нее с ружьем.

Ты зачем моих телят угнал?

Чеченец глядел на него с усмешкой; глаза навыкате, словно козьи.

Я никого не гнал. Они сами прибились. Без хозяина ходят.

А огород? Тоже без хозяина? И ворота сами открылись?

Не знаю, — пожал плечами чеченец, — кто открывал… Зачем… Это твой огород, ты и смотри за ним.

Иван за годы извоза, в дорогах, в чужих краях, всякого навидался. Научился отпор давать. Сейчас можно было лупануть из ружья дуплетом: сначала над головой всадника и сразу рядом с лошадью, чтобы она понесла, сбросив хозяина.

Но рядом был сын, который еще не отошел от испуга недавнего. Тимоша уже выскакивал из машины, крича:

Это наши телята! Наши! Мои! Марина! Живчик! Беляна! — стал окликать он по именам своих питомцев; и они потянулись к молодому хозяину, сбиваясь в привычную кампанию.

А за огород ты еще ответишь… — твердо пообещал Иван.

Чеченец усмехнулся и тронул коня вослед неумолчной, суетливой козьей орде, а потом и вовсе прочь поскакал, оставляя ее.

Басакины возвращались к дому неспешно. Уставшие телята шли медленно. Но добрались понемногу.

Оставив телят пастись на видном месте, недалеко от дома, пошли к погубленному огороду, на котором не только рассада и всходы овощные были объедены, выдраны, втоптаны в землю, но даже молодые ягодные кусты, плодовые деревца: яблони, вишенки, сливы. Для козьего племени это самая сладость — похрумтеть молодыми веточками.

Здесь, на огороде, их и застала Ольга, которая счастливым случаем — «попуткой» добралась до хутора быстро. Увидев, во что превратился ее огород, которым вчера еще любовалась, увидев гибель трудов своих и еще не веря, Ольга обомлела. Роняя на землю сумки, она еле устояла на ногах и не могла слова вымолвить, лишь рот открыла.

Тимоша бросился к ней:

Это козы! Это все козы наделали! Это козы напали! Их было тысяча штук! Они тут бегали, жрали, топтали… Я их гнал-гнал и выгнал… Я не виноват, мама… Я не виноват… — и слезы выступили у него на глаза.

Иван выразительным жестом показал жене: «Молчи…» Она и так молчала, лишь озиралась, не веря самой себе. Вчера еще гряды, лунки, рассада, парники. А нынче — сплошное месиво. Сколько трудов…

Позднее она все поняла, мужа слушая, и горячечные речи Тимоши, и увидев его грязную одежду. Поняла и стала успокаивать:

Ничего… Ничего, милый. Конечно, ты не виноват. Ты — молодец. Ты их все же выгнал. И все мы сделаем. Все будет хорошо… Картошка поднимется, лук и чеснок тоже отойдут… Рассаду мы новую привезем, посадим, успеет еще вырасти. Все будет хорошо, мой милый.

Она говорила, успокаивала, а в душе была горечь, боль. Такие труды… Спину не разгибала. Но самое страшное: Тимошка… Он здесь один был. Только представить, что он чувствовал, когда кричал, звал ее и плакал.

Она выпытывала его:

Тебя не ушибли? Тебе нигде не больно? Головочка не болит… Слава богу… — обнимала его, целовала.

Тимоша отвечал такой же искренней лаской, но со слезами. То страшное, что он видел, чуял и пережил, еще не ушло из него, лишь понемногу остывая в душе, но порой снова оживая. И тогда хотелось плакать от страха и боли. Но слава богу, что рядом были родные. К маме можно было прижаться, и тогда страх понемногу таял. Мальчик задремывал, а потом заснул. Он очень устал. Но даже сон его был неспокоен, с бормотаньем и вздрагиванием. И потому Ольга от постели его не отходила.

Иван же поехал на хутор, чтобы застать Аникея.

Тот все понял с полуслова, уточнил:

Горбоносый, с бородкой?

Да, — подтвердил Иван.

Асланбек. Беспредельщик. Отморозок. Он всегда где-то шлялся: уедет, приедет. Промышлял. Скот у людей угонял. Его ловили, отец откупал. А сейчас Ибрагим доживает, совсем плохой, позвал его, все же — старший сын. Он сроду скотину не пас. А тут сам погнал. Все понятно. Но разговаривать с ним бесполезно, слов не понимает. С Ибрагимом надо говорить. Поедем.

Может, вызвать милицию? Составить акт? В суд подать?

Бесполезно, — ответил Аникей. — Никто не будет заниматься.

Тогда стрелять, что ли? Этих коз ли, коров… Или хозяев. Они же завтра снова это сделают.

И стрелять бесполезно, даже себе в убыток, — повторил Аникей. И объяснил: — За хозяев в тюрьму посадят. За скотину будешь платить вдвойне. Это уже проверено. Бахчевника-армяна они так и выжили. Он ругался, потом стрелял, себе в убыток. По суду заплатил и все бросил. Да разве он один? Наши на Рынах, на Чиганаках сеяли хлеб, озимку. Для кого? Для скотины Якуба и Джабраила. И жаловались, и в суд подавали. Что проку? Днем и ночью скотина на хлебах пасется. Гурт за гуртом идет, отара за отарой. Какой может хлеб уцелеть? Черная земля остается. Судись… Получишь сто рублей возмещения. Помучились год-другой и все бросили. Нет… Надо говорить с Ибрагимом. Чего он хочет? Поехали. Мне в ночь — плавать, а завтра в отъезд. Сашка! — закричал он. — Готовь на постав «тридцатки» и «сороковки». На «плав» чехонь попытаем. Говорят, она внизу себя показала.

Рано, — откуда-то из глубины погреба-ледника сипло отозвался Сашка.

Сейчас не поймешь. Как бабки говорят, навовсе поломалась стихея.

Все понял, — ответил Сашка.

Чеченец Ибрагим еще при колхозе объявился в этой округе: он работал и жил на чабанском становье в урочище Кисляки, на краю колхозных земель, рядом с военным полигоном, где паслась порой вольно его скотина.

Дощатый дом, кирпичом обложенный, скотьи стойла под шиферными крышами, сараи, базы — обычное гнездо степняка-скотовода, какое от колхоза осталось. А вокруг — голая степь. И потому чужую машину увидели издали и засуетились, спеша укрыться в тесноте малых строений.

Племянники прячутся, — усмехнулся Аникей.

Какие? — не понял Иван.

Чужие, — ответил Аникей. — На отдыхе. После тяжелых трудов. Одни уезжают, другие приезжают. Все считаются племянниками, гостями.

Когда подъехали к дому, на воле оставались женщины и дети. Аникея тут знали.

Зовите хозяина, — поздоровавшись, сказал он.

Женщины с детьми ушли. Вышли хозяин и старший сын его.

Старый Ибрагим с трудом дошел и уселся на скамье, возле дома. Сын остался стоять.

Ибрагим, мы друг друга знаем давно, — начал Аникей. — Жили мирно. Правильно говорю?

Мирно, мирно… — согласился Ибрагим.

А зачем этот беспредел? Ты — старый человек, мудрый, аксакал. Чего ты хочешь добиться?

Хочу жить так, как жил. За речкой — ты и Вахид. Я туда шагу не шагнул. А здесь моя земля. Моя, — подчеркнул он. — Тридцать лет здесь живу. Чужих я сюда не звал. И не разрешал селиться у меня под носом.

Во-первых, совсем не под носом. Земли вокруг — хоть заглонись. А во-вторых, он — не чужой, — ответил Аникей. — Это брат мой. Тоже Басакин. Ты говоришь, тридцать лет живешь?

Да, тридцать. Все знают, это моя земля…

Ты тридцать живешь, а мы, Басакины, триста тридцать. Ты понял? Я по отцу — Иванович, по деду — Селиванович, по прадеду, — возвысил он голос, — Устинович и дальше до шести колен насчитаю. И у него — деды и прадеды, все здесь. А ты — лишь тридцать лет, и уже завладал. Ты пришел и сел на готовое, считай, на чужбинку. Этот дом, кошары ты не строил. Это — колхозное. Наши отцы и деды построили. Электричество кто провел? Столбы, провода, трансформатор, водяная скважина… — все они делали. Наши отцы и деды. А овцы, отары? А скотина, гуляк? Ты их из Чечни пригнал? Это все — наше, колхозное. Трактора, косилки… Все подгреб. На дуру да за копейки. Так что особо не гордись. Ты пришел на готовое. Сел, растопорился, работаешь, живешь. Вот и живи. Но не наглей. У Ивана — есть права на землю, официально оформленные двести двадцать гектаров. Это его земля, по закону. Ты туда не лезь.

А мы и не лезем, — вступил в разговор сын Ибрагима. — Это козы лезут. Ты им документ свой показывай, они, может, поймут.

Аникей оборвал его:

Молчи! Старшие разговаривают. Спросят — ответишь. И ты еще ответишь за беспредел. Мальчишку бы хоть пожалел. Ребенка… Ибрагим, — снова обратился он к старику. — Я тебя уважал всегда. Мы жили мирно. Приструни его, — показал он на сына. — Тем более ему тут не жить. Ты лучше меня это знаешь. Набузит, набаламутит и снова увеется, ищи-свищи. Муса — твой, младший. Тот будет работать, жить. А этот — баламут, лучше меня знаешь.

Ты чего приехал учить меня! Учи своих! — вспыхнул Асланбек.

Смолкни! — снова оборвал его Аникей. — Старшие говорят. Постыдись отца.

Скрипнув зубами, Асланбек повернулся и ушел в дом.

Ибрагим… — вздохнул Аникей. — Пойми, другое время сейчас. Сам видишь. Поговори с Джабраилом, с Якубом, Юнусом… Они подтвердят. Воля кончается. Землю надо оформлять по закону, платить налог. Скот надо показывать: сколько голов имеешь. И платить налог. У Ивана тридцать голов, он налог платит. У тебя тысяча, и ты ничего не платишь. Да еще и творит твой сынок, — и через паузу, со вздохом: — Перед Иваном надо повиниться. Не тебе, а сыну твоему. И надо заплатить за погубленное. Там целый гектар, люди работали, деньги вкладывали. Можно скотиной… — повернулся он к Ивану, ища согласия. Тот кивнул головой. — Ты старый человек, мудрый. Надо жить мирно. Вы разве обижены? Все колхозное, какое век строилось, — все вам досталось. Венцы, Ерик, Гремячий, Большая Голубая, Теплый… Куда ни кинь… Фермы, кошары, дома, попасы — все стало ваше. Чеченцы, дагестанцы, азербайджанцы… Все забрали. И все — миром: не воевали. Так получилось. Но ведь и нам надо как-то жить, кормиться. Нам некуда уходить. У тебя два гурта, две отары — это не меньше тысячи голов. У Ивана — тридцать голов. И он тебе помешал? Ибрагим, ты меня знаешь: я тоже могу жестко ответить, мало не покажется. Но давай по-хорошему: Ивану заплатите. Асланбека приструни. Объясни, с кем дело имеет. Надо по-людски жить, Ибрагим, по-соседски. Как жили раньше. Земли у нас… — Аникей обвел взглядом простор немереный. — Всем нам земли хватит. Надо жить мирно.

Ибрагим был стар, к тому же — смертельно болен. Он очень устал от своих лет и болезни. Конечно, он понимал, помнил: с Басакой они жили всегда мирно. В чужие дела не лезли. Но зачем сейчас про новые законы говорят? Вот он умрет, пусть тогда живут по-новому. А сейчас он — хозяин. А потом, после его смерти, Асланбек будет жить здесь, никуда не уедет. У него — жена, дети. Зачем ему смелость показывать, молодую удаль; тем более бегать по горам, стрелять, убивать. Пусть спокойно живет здесь, в месте насиженном, прочном. Пусть долго живет. Рядом с братом. Здесь место хорошее: просторное и безлюдное.

Ибрагим был тяжко болен, чуял скорую смерть. Но уходя из этого мира, он хотел своим сыновьям и внукам оставить прочное родовое гнездо, особенно беспокоясь за сына старшего.



ГЛАВА 14


В холмистом, степном Задонье апрельские дожди, майское тепло торопят, а порою гонят весну, приближая жаркое лето.

На прогретой воде просторных донских разливов: в протоках, ериках, озерцах, затопленных луговинах — с шумом и плеском кипят рыбьи свадьбы. Цветет шиповник розовым цветом и алым: это — знак, это — пора нереста, икромета.

Займищный лес, тополя да вербы, стоят по колено в воде. Сюда, для любовных игр, из года в год приходят тяжелые большие сомы.

Над полой водой, меж деревьями и кустами, днем и ночью слышится легкий неумолчный слитный звон. Это поет весна.

Но слышат ее не все. У хуторского народа в пору весеннюю много работы: в полях, огородах, садах, на дворах, возле скотины и птицы.

Иное дело — люди заезжие. «У вас тут клево…» — сообщал родителям старший сын Василий, оглядываясь да шумно вдыхая весенний пахучий вей. А дядька его, Яков Басакин, вовсе голову терял, все чаще навещая брата: лодка, удочки, спиннинг, вентеря, малые сетчонки. «Какие щуки…» — стонал он восторженно. Щуки были большие, малахитовой зелени. «Какие лини…» Лини и впрямь словно дорогие слитки: тяжелые, золотистые. Рыбу Яков продавал, оправдывая перед женой свои отлучки. Получалось душе — отрада. Но лишь набегом, на короткий час.

Старый Басакин к воде и рыбалке был равнодушен. Он тянулся к земному. И потому, услыхав про беду с огородом, тут же примчался. Все увидев своими глазами, он даже лицом изменился: потемнел, поугрюмел.

Это же настоящая «любская»… — горевал он возле погубленной вишенки. — А это «краснощековский ранний». А это «павловское» яблочко. «Красностоп» — старый сорт, из Нижнего Чира привезли. Это что же за гады такие?.. Зверье. Не люди, а точно — зверье.

Он все оглядел, горюя, но потом сказал твердо:

Восстановим. В пятницу приеду, привезу.

Старый Басакин и впрямь все привез на машине с прицепом: ящики рассады, новые саженцы. А еще — Яков с дочкой на своей машине подъехали; и с хутора помощь пришла: Аникей с работниками, кухарка Вера, дед Атаман.

За день управились. Огород снова зазеленел, радуя глаз ровными грядами, лунками: помидоры, перец, клубника; саженцами яблонь, вишен, малины. Теперь лишь поливай, рыхли, и все быстро поднимется. Тепла и солнца, слава богу, хватает.

Тревожило иное. Об этом мужики за столом говорили, отобедав и распустив помощников по домам, на отдых, к весенним забавам.

Остались втроем: Аникей, Иван да старый Басакин, который привез из райцентра добрые вести. Ивану наконец-то дали давно обещанные деньги «на создание фермерского хозяйства». Пришло из области подтверждение: «целевые», на покупку скота. Не больно великая, но подмога.

И о другом разговор шел: сегодня огород снесли, в открытую, внаглую. А завтра чего ждать?

Бычка или телку пригнали? — спросил Аникей.

Телушка. Какая-то горбатая… На базу держу, пусть обвыкнется.

Кто пригнал?

Работник, бич, — и отцу объяснение: — Ибрагим прислал, за потраву, за огород.

Пусть горбатая… Но все же понял, — сказал Аникей и продолжил: — С Ибрагимом можно договориться. А с этим дураком Асланбеком бесполезно. Не дай бог, Ибрагим помрет… Асланбек — старший сын. Вовсе узды не будет. Дуракам никакие законы не писаны: ни наши, ни чеченские. Тем более когда характер сгальный, занозистый. С ним и отец намучался. А уж без него…

Старый Басакин посетовал:

Плохой сосед, конечно, не радость. Но от таких, — сказал он твердо, — надо отгораживаться… Землей, — подчеркнул он. — Собственной ли, арендной, но своей, по закону. Двести пятьдесят наших — это для скотины и для сена мало. Я поглядел, прикинул, и еще на семьсот гектаров подал заявку.

На какую землю, крестный? — встревожился Аникей.

Твою не трону, — ответил старый Басакин. — Хотя ты дождешься, что ее из-под носа уведут, пока свою долгую думу думаешь да разговоры разговариваешь. Мы берем по этой стороне речки, вправо до Иловатских граней и вверх до мелов, какие москвичи забрали. Земля будет оформлена по закону — это уже гарантия. По закону можно и действовать. Ты понял меня? — спросил он Аникея в упор.

Понял, крестный. Давно понял. Да все некогда. Колгота. Но на неделе подъеду. Ты мне подскажешь. Паев я уже набрал на луг… И с попасами вроде определилось. Сказали, можно подавать заявку. Замотался с этой рыбой. Путина… — оправдывался он. — Сам знаешь, самые деньги. Тем более — думаю менять стадо. Заниматься надо всерьез. Настоящую брать скотину. Не гнутую, не горбатую — поеныши да оборышки — сплошная квель, какую кохать надо да бабчить, а заводить настоящее, маточное, чистопородное стадо. Моховы, я слыхал, из Германии, даже из Австралии привезли скотину, — позавидовал он со вздохом. — Тутов — вроде из Дании. Нам до них, конечно, не достать рукой. И молочная порода нам не с руки. Абердинов бы, а лучше — геренфордов. Они проестные: полынь ли, донник, колючка — им все в сладость. Шерсти на них по зиме — шуба. Холодов не боятся. Круглый год на попасе. Из-под снега корма берут. Я их помню: в Суровикино да в Голубинский совхоз привозили целые гурты из Англии. Не скотина, а мамонты. А потом все — на мыльный пузырь: под нож да на свалку. Но до геренфордов нам как до луны. А вот казахская белоголовая есть рядом, в Паласовке. «Красный Октябрь» — могучий был совхоз, племенной. Нынче остальцы доедают. Но скотина еще есть. Я узнавал, разговаривал. Продают. Чистая порода. Подмесу нет. Дороговато. Но напрягусь. Кредит брать придется. Но возьму полсотни хороших телок. Отделю их на ферме. Нынешних буду убирать. Не враз, но будет у меня настоящее элитное стадо. Чистопородное. Казахская белоголовая. И можно ее облагородить. Теми же абердинами. Гораздо дешевле получится. Настоящий будет мясной скот… За него можно и цену брать соответственную.

Хорошо говоришь… — похвалил его старый Басакин, но закончил жестко: — Но прежде оформляй землю. И на своей земле разводи кого хочешь. Хоть верблюдов, хоть страусов. Потому что земля в руках. Твоя земля. А пока ты — на подвесе.

На этой же неделе, — сказал Аникей. — Тебя попрошу, подпрягу главу администрации. Понедельник — день тяжелый. А во вторник буду как штык, — поставил он твердую точку и поднялся, чтобы уехать к иным заботам.

Но задержали его Яков с племянником Тимошей, которые ездили на рыбачий промысел, но уж больно быстро вернулись.

Не клюнуло? — посмеялся над ними Аникей.

Тимошка и Яков вели себя как-то странно: молчаком из машины вышли.

Поехали ко мне, — продолжил подсмеиваться Аникей. — В моем леднике всегда клюет.

В ответ ему Яков открыл багажник машины и поманил пальцем.

Аникей подошел и глазам своим не поверил: в багажнике машины лежали большие, еще живые щуки. Одна из них — вовсе огромная, в полпуда, не меньше.

Это когда же вы их? — недоуменно спросил Аникей. — Как? Чем?

Руками.

Руками?

Сам бы никогда не поверил, — со вздохом подтвердил Яков.

И это было чистой правдой. Он охотился и рыбачил всю жизнь. Но такого не видел. И даже в рыбачьих байках не слыхал.

С Тимошей они не рыбачить поехали, но промяться, поглядеть места, по весне неезженные: Голубинский затон, малые озерца в хвосте его, Линево да Карасево в полой воде. Что там и как…

Пробрались, подъехали на берег и поначалу не поняли. Странное дело: день стоял тихий, тем более в укрыве высокого берега и вербовой уремы — ни ветерка. Но невеликое озерцо не гладью стелилось, а словно кипело из края в край. Вышли из машины и обомлели: это была рыба. Много и много рыбы. Резали воду черные плавники, пятнистые темные спины. Рыба ходила ходором по мелководью, порою билась.

Что это? — тихо спросил Тимоша.

Щука… — так же тихо ответил Яков, словно боясь спугнуть.

Хотя трудно было остановить голосом этот могучий весенний праздник любви — щучий бой, когда, теряя рассудок, возле пузатых, ленивых от сладостной истомы икряных маток терлись и бились опьяненные весенней похотью проворные самцы.

Щучий бой… Икру мечут, — объяснил племяннику Яков. — Со всего Дона сбежались. Вот это нам повезло, — пришел он в себя от зрелища невиданного. — Сейчас мы поохотимся…

Куда они икру мечут? — спросил Тимоша.

В воду, куда же еще. Икра, из нее мальки, рыбки растут, щурята… — на ходу, уже о другом думая, пояснил Яков и пожалел: — Ружья — нет, остроги нет… Ну ладно. Сачком обойдемся.

Он достал из багажника сетчатый сак на обруче, быстро натянул высокие, до пояса, резиновые сапоги-«забродни», в которых далеко брести не пришлось. Возле самого берега он выхватил, считай, руками, выплеснул щуку, другую сачком уцепил.

Зеленого малахита, пятнистые рыбины, жемчужно-белопузые, бились на берегу, оставляя на сером песке желтые потёки крупной спелой икры. С третьей щукой Яков справился не сразу, но все же вытащил, вытолкал ее на кромку, а уж потом рукой цапнул, как положено, за голову, пальцами во впадины глаз. Большая была щука, сильная.

В багажник их… — приказал племяннику Яков.

Но мальчик его не слышал. Он стоял и глядел, остывая от первого удивленья и пытаясь понять… Невеликое озеро кипело от рыбьего боя.

Чего стоишь?! — окликнул Яков. — В багажник тащи. По башке оглоушь и тащи. Сейчас мы тут с тобой хапнем!

Еще одна щука упала рядом. Тоже икряная, в желтых потеках на белом пузе.

Нет, нет! Хватит! — закричал Тимоша. — Пускай они лучше разводятся! Пусть их много будет! Хватит ловить. Поехали!

Яков остолбенел, потом вышел на берег.

Почему хватит? — недоумевая, спросил он племянника. — Наловим. Всех угостим. Бабушку, деда, Федора Ивановича, деда Атамана… И на продажу. Деньги пополам. Тебя все похвалят.

Нет, нет… — перебил его мальчик и продолжил горячечно, убежденно: — Пусть они разводятся, пусть их будет еще больше. Поедем отсюда, пожалуйста, — попросил он, глядя снизу вверх, жалобно. — Пожалуйста, поедем… Не надо их больше ловить. Пусть разводятся.

В голосе, в лице, в глазах Тимоши было что-то необычное: пусть и детское, искреннее, но словно больное, которому нельзя отказать.

Яков стоял на берегу, опустив руки, и, услышав еще одно «Пожалуйста…» плечами пожал, усмехнулся:

Что ж, поехали…

Он медленно поднимал и уносил в багажник пойманных рыб, одну за другой, надеясь, что мальчик успокоится, передумает.

Но Тимоша пошел в машину. Он сел и ждал, напряженный, словно испуганный, и шумно выдохнул, лишь когда машина завелась и поехала прочь от воды, которая, как и прежде, кипела весенним боем.

В недолгом обратном пути Яков бурчал:

Какая тебя муха укусила… Никто не поверит…

Тимоша молчал. И лишь на подъезде попросил:

Пожалуйста… дядя Яша… Пусть это будет наша большая тайна. Пожалуйста…

И снова почудилась Якову в голосе мальчика что-то больное. А может быть, не больное, а всего лишь иное, которое ему, человеку взрослому, было трудно понять.

Хорошо, хорошо… — успокоил он племянника. — Пускай будет тайна.

Конечно, родным показали пойманных щук, похвалились удачей.

В закоске… Отмежевались… — на ходу придумал Яков. — Голыми руками взяли.

Им поверили. По весне всякое бывает.

Яков уехал домой не сразу. Пил чай, с родными разговаривал, порою поглядывал на Тимошу, который был непривычно тих. Яков понимал его: такое не вдруг забудешь. При отъезде, прощаясь, он приобнял племянника и, в чем-то еще пересиливая себя, шепнул ему: «Ладно… Пускай разводятся».


На вторник, как и обещал крестному, Аникей договорился о встрече в земельном комитете района.

Понедельник, как, впрочем, и всякий день по весне, для него выдался трудным: всю ночь работали плавными сетями, на чехонь; рано утром, на белой заре, проверяли сомовьи вентеря да аханы на разливах, снимали «ставные» сети, потом сортировка рыбы, отправка в город и на посол в ледник — словом, обычное, весеннее.

Потом он спал, не в доме, а во дворе, на воле, и разбудили его детские голоса.

Это Тимоша прибыл на хутор погостевать в свой «законный» выходной день. Они уже успели с Зухрой схороводиться и теперь вместе колесили по хутору. Веселая звонкоголосая детвора… Пришли чаевничать к Вере:

Я о тебе беспокоился… Ты не болеешь? У меня теперь маленький барсук может появиться. Я тебе его покажу!

Аникей недолго полежал, слушая Тимошкины речи, потом поднялся.

Разбудили тебя, — посетовала Вера. — Голосистые…

Ничего... Когда же им еще голосить? Детвора.

Детвора… — подтвердила с улыбкою Вера.

Тимоша пел и пел: