Александр Стесин
ТОЧКА, ГДЕ Я СУЩЕСТВУЮ
стихи

Стесин Александр Михайлович родился в Москве в 1978 году. Переехал с семьей в США в 1990-м. Окончил литературный факультет Университета Баффало и курсы по французской литературе в Сорбонне. Поэт, прозаик, публицист. Автор трех стихо­творных сборников. Пишет на русском, английском и французском языках. Живет в Нью-Йорке.

Александр Стесин

*

ТОЧКА, ГДЕ Я СУЩЕСТВУЮ


О. М.


В эпилоге (недолгий сказ),

в окончательной-непостижимой

предоставленности себе, вдалеке от жизни

он еще говорит семейным, супружеским языком,

обращаясь к чужим, к сочувствующим ему

в меру своих возможностей очевидцам.

Возможности невелики: у каждого свой

нитевидный пульс времени, свой небольшой запас

одомашненных слов, и, поддерживая беседу,

смотрят вбок — то ли в согласии с обычаем, то ли

из боязни наткнуться на неподвижный взгляд,

зренье соседа, вмерзшее в зимнее небо.


Центон


Перелет в настоящее — длинный-предлинный.

Перелет-недолет.

Путь-дорога. Валун на распутье былинный

выбирать не дает

ни страны, ни погоста, ни манифеста.

С валуна письмена

не прочесть. И о жизни — сестра, мать, невеста

или кто бишь она? —

ни предметных свидетельств, ни памятных строчек.

Медь, кимвал или кто,

сам себе инструмент языка и настройщик

из элиты ЛитО,

из прошедших времен — в настоящее выйдешь,

неизвестный солдат.

Видишь, камень лежит. Что на камне увидишь,

кроме двух красных дат?


* *

*

Проверить нельзя, но скорее всего не мозги

в пробирке, а подлинный некто, хотя зачастую

не верится, что это я, уроженец Москвы

и житель Нью-Йорка, и точка, где я существую,

способна вместить еще все позапрошлые «здесь»,

и звездное небо, и звездам подобный на время

ночной самолет, неподвижно летящий Бог весть

куда с пересадкой в Лос-Анджелесе или в Риме.

Поверить нельзя и уж точно нельзя оправдать.

Отчалить решишь, а раздумав, себя уверяешь,

что поздно метаться, билет невозможно продать.

Прощаться спешишь, для звонков пять минут урываешь.

И — звездное небо, и позднее время. Усни.

Ночной самолет улетает куда-нибудь в Прагу.

Так высечен искренний проблеск, и мысли ясны,

так высвечен образ грядущего, будто и вправду —

не подлинный «я», а какой-нибудь мнимый предел

чужого сознанья. Причинная связь разорвется,

и время вернется, и мир еще не поредел.

Часы прокукуют, ребенок сквозь сон разревется.


Дежавю


Беспросветным утром в чикагском аэропорту

память подсовывает дежавю: такой же

зал ожидания прошлой зимой в Стамбуле,

где провели четыре дождливых дня,

согреваясь лоточным сахлепом в Султанахмете,

обезлюдевшем в несезон, и нам хватило

первых двух дней, на третий уже не хотелось

выползать из номера, как не хотелось и здесь,

в Чикаго, где я провел два дождливых года

в самый разгар подросткового несезона

и куда вернулся сейчас, двадцать лет спустя.

Так сознание — не поток, а тонкая струйка,

стекающая по водостоку, — впадает в детство,

и на поверхность всплывает случайная фраза

или жест, а за ним — человек, безотказный Юра,

с пятого класса служивший боксерским мешком

для школьных альфа-самцов, а к десятому классу —

их личным шофером; единственный русский сверстник,

он был первым чикагским другом, хотя, по правде,

дружба с Юрой была предлогом, а ночью снилась

его сестра, но она была меня старше,

носила стрижку каре, увлекалась Курехиным

и художниками советского андеграунда,

просвещала и нас, пару раз водила в кино,

давала мне советы по части прически —

жаль, что патлы, которые силился отрастить,

сбились паклей, и тщетное вскидывание челки

окружающие принимали за нервный тик...

Я достаю телефон, захожу в фейсбук,

ввожу ее имя, фамилию, и на фото

седеющей женщины, щурящейся из-под

приставленной ко лбу козырьком ладони,

узнаю задний план: безлюдье Султанахмета,

Голубая мечеть, дворец Топкапы... И даты

совпадают с моими — с точностью до недели,

так совпадают фоновые детали,

что при желании можно себя убедить

в том, что я — один из расплывчатых пассажиров

на борту парохода, плывущего по Босфору,

неузнаваем, как та, что на первом плане,

как и все эти люди, гляжу по команде гида

в пустоту за кадром, туда, где в солнечный день

открывается вид на какую-то древнюю крепость,

но теперь туман и почти ничего не видно.


Средний возраст


Огородный чей-нибудь эдем

на балконе с видом на Ист-Виллидж,

а внизу — ирландский бар и дым;

из эдема в дым спустившись, видишь

вывеску, уставшую гореть.

Входит Эрик, институтский кореш

(год, как не общались, за год речь

настоялась — получилась горечь).

Вечный хипстер, бывший растаман,

он не дружит с выпивкой, но, скалясь,

долго отделяет от семян

трын-траву. «Ты понимаешь, Алекс,

жить, — басит, — то некогда, то лень».

Говорит: «Не свет в конце тоннеля,

а телеэкран». Телетоннель,

где бармен, похожий на тюленя,

поглощает новости: придет

новый кризис, надо быть готовым

к худшему. А Эрик все плетет

про киносценарий, о котором

слышу лет, наверно, с двадцати

(взгляд и нечто в духе Пазолини).

Спонсоры, в чьих силах все спасти,

не звонят. Но врет, что позвонили.

 
Яндекс.Метрика