Зинаида Линден
ПО ОБЕ СТОРОНЫ
роман в письмах

Линден (урожд. Ушакова) Зинаида Владимировна родилась в 1963 году в Ленинграде, окончила ЛГУ по специальности «шведский язык и литература». Прозаик, публицист, переводчик, кинокритик. С 90-х гг. живет в Финляндии, жила также в Японии. Пишет на русском и шведском языках. Автор трех романов и трех сборников рассказов, написанных по-шведски (второй государственный язык в Финляндии) и опубликованных в Хельсинки. В России изданы: «Подлинные истории Шахразады» (М., 2003), «В ожидании землетрясения» (М., 2005), «Танцующая на канате» (М., 2010), «Много стран тому назад» (СПб, 2014). Лауреат премии Рунеберга, премии Шведского Литературного общества. Произведения переведены на финский, хорватский, немецкий, английский, французский языки.

Роман в письмах «По обе стороны» вышел в Хельсинки по-шведски под названием «Takakirves — Tokyo» и в финском переводе в 2007 году.



Зинаида Линден

*

ПО ОБЕ СТОРОНЫ


Роман в письмах



И потекли часы, часы общего дыхания, общего сердцебиения, часы, когда К. непрерывно ощущал, что он заблудился или уже так далеко забрел на чужбину, как до него не забредал ни один человек, — на чужбину, где самый воздух состоял из других частиц, чем дома, где можно было задохнуться от этой отчужденности, но ничего нельзя было сделать с ее бессмысленными соблазнами — только уходить в них все глубже, теряться все больше.

Франц Кафка. Замок



Благодарю всех, кто когда-либо переписывался со мной.



2004


Токио, 2 января

Дорогая Ираида! С Новым годом! Извини за долгое молчание. Надеюсь, мое письмо найдет тебя. Прошлый год был для меня нелегким. Странно думать, что один лишь год может так много изменить в жизни человека!

В мае, в так называемую Золотую неделю, мы наконец побывали в России. Тещу мне брать не хотелось, но Таэко меня упросила: мол, мама давно хотела увидеть Кремль и Эрмитаж. Да и с дочкой легче будет управляться, если бабушка с нами поедет.

Тещу полагается называть «окаа-сан», то есть «мама». Я не перечу. Другой мамы все равно у меня нет уже много лет. Не в теще дело. Дело в том, что из-за этой поездки я потерял работу. Звучит дико, но факт.

Вопреки моему желанию, мы отправились в Россию не «дикарями», а с группой туристов. Скрипя зубами, я сопровождал моих дам к Царь-пушке и к Лобному месту. Среди японских пенсионеров и молодоженов я чувствовал себя не в своей тарелке. Изредка мне удавалось вырваться на свободу. Тогда я брал на руки Анну и бежал с ней на детскую площадку, где русские дети копались в песочнице.

Видимо, в песочнице Анна и подцепила дизентерию. Не буду приводить подробности этого кошмара: капельницы, которые ставили бедной моей девочке, холодные эмалевые горшки, плачущую Таэко в белом больничном халате... Все хорошо, что хорошо кончается. Спустя две недели мы привезли бледную, худенькую, но живую и невредимую Анну обратно в Токио. Петербурга мы так и не видели.

Мне в голову не приходило, что меня могут уволить! Из Москвы я отправил начальнику в Токио факс. Объяснял ситуацию и тысячекратно просил прощения за грядущее опоздание. Факс был написан на прекрасном японском языке, со старинными оборотами и дипломатическими выражениями (его авторами были Таэко и теща).


Казалось бы, невозможно вообразить себе более уважительной причины отсутствия на работе. Разве мог я оставить трехлетнюю дочку в Москве на попечение японских мамы и бабушки, которые даже по-английски не петрят?

Мог, бесстрастно пояснил начальник. И пошел я, солнцем палимый.

Уже который месяц я будто лежу в нокауте. Мои домашние, что нетерпеливо считали надо мной, как судья на ринге: «Ити, ни, сан, йон...», давно охрипли. А я не в силах понять, как же все это произошло.

Нам с Таэко пришлось отказаться от квартиры и переселиться к теще с тестем. Мы помещаемся на втором этаже. Летом тут невыносимо жарко. Общая площадь дома — пятьдесят три квадратных метра, то есть шестнадцать цубо. Комната состоит из шести татами. Размеры одного мата — девяносто на сто восемьдесят сантиметров. Больше пространства спящий человек в Японии занимать не должен. Но я занимаю! В доме тестя я занимаю чертовски много места. Кроме меня, жены и дочки в комнате теснятся два комода и столик. Над столиком висит бумажная лампа сказочной красоты, из магазинчика родителей Таэко. Они торгуют домашними алтарями и прочей традиционной, но не очень прибыльной атрибутикой. Под лампой сижу я и пишу тебе письмо. Извини, снизу зовут. Отправляемся в храм в Кавасаки, чтобы в составе многотысячной толпы просить новогоднего благословения у богов.


Такакирвес, 11 января

Дорогой Иван! Письмо получила. Почта переслала его мне на новый адрес. Мы переехали. Увы, живем по-прежнему в поселке Такакирвес, но в нормальной квартире.

Как ты там? Есть ли в Японии пособия по безработице? В Финляндии есть, но когда я числилась безработной, я на них права не имела. Считалось, что муж нас обеспечивает. Он зарабатывал восемь тысяч марок в месяц. В 1991 году это был нижний предел. Получай он хоть на пятьдесят марок меньше, мне бы платили пособие. И, может быть, даже выделили бы квартиру.

Я ничего поживаю, спасибо. Пишу новую книгу. Готовлю обеды. Вечерами вышиваю крестиком или играю с мужем и детьми в «Черного Петера».

Популярна ли Россия в Японии? Судя по твоим прежним письмам, к русским там относятся лучше, чем в Финляндии.

Не можешь ли ты мне писать по электронной почте? А то письма долго идут.

Как хорошо, что твоя дочка в порядке, после всех злоключений. Говорит ли Анна по-русски? Приятно, что у нее русское имя.


Токио, 17 января

Пока не могу писать по электронной почте. Компьютер, который я в лучшие времена купил в Акихабаре, стоит в мастерской у Таэко. С его помощью она принимает заказы и ведет бухгалтерию. К тому же, у меня нет русских фонтов.

Попытался я устроиться в пожарную часть, но безуспешно. Пожарное дело в Японии сильно отличается от того, как оно было поставлено в восьмидесятые годы в СССР. Даже если пойду на курсы, меня в пожарную часть не возьмут: староват.

Работы у меня нет, вот я и пишу тебе письма. Твой сын интересуется почтовыми марками? На конверте — марки с изображениями японских птиц.

Мой мир сжался до размеров почтовой марки. Я договорюсь с одним знакомым и установлю себе кириллицу. Тогда марки мне станут не нужны. Мой мир расширится до размеров компьютерного монитора.

На пособие по безработице я права не имею, потому что у меня есть родственники: жена и ее родители. Считается, что они меня обеспечивают.

Главное мое занятие — воспитание Анны. Ты спрашиваешь, говорит ли она по-русски. К сожалению, нет. Раньше она сидела дома то с тещей, то с Таэко, а я, как и полагается японскому отцу, целыми днями пропадал на работе.

Когда-то я пытался говорить с ней на родном языке, но этому противились мои домашние. Таэко — потому что психолог отсоветовал. Мол, второй язык приведет к отставанию ребенка в речевом развитии. А теща с тестем не понимали, зачем Анне-тян такой трудный язык, если у нее в России нет родственников.

Сильный аргумент! Безродный я. С японской точки зрения все у нас шиворот-навыворот. По традиции жена вычеркивается из реестра своей семьи и вносится в реестр семьи мужа. А у меня какой реестр? Я вроде тех безродных зятьев, которых семьи в Японии когда-то усыновляли, чтобы нести дальше свою фамилию.

Короче, не говорит моя Анюта по-русски. Я уже привык. Правда, первое время японские детские словечки мне не давались. Что собачка говорит «уан-уан», я допускаю, но вот кошка все-таки должна говорить «мяу», а не «ня-ня».

Это Таэко назвала дочку Анной. Не столько, чтобы отдать дань моему происхождению, сколько в честь японской эстрадной певицы Анны Цутийя.

Таэко изготовляет ангелов. Тесть продает обрядовую дребедень новорожденным и покойникам. Теща готовит суп «мисо» и смотрит корейские телесериалы. Все при деле, кроме Анны и меня! Чем могу помогаю по хозяйству. Таскаю мешки риса из оптового магазина, езжу на рыбный рынок. Но делаю я мало, а ем много...

Ты спрашиваешь, популярна ли здесь Россия. Дуэт «Тату» популярен. Он вызвал подражателей среди японских певичек. «Татушки» с виду хрупкие, в японском стиле. Из видеомагазинов доносится «Нас не догонят!». Недавно брал напрокат их видео с интервью. Ух и матерятся же они своими серебряными голосками!


Такакирвес, 22 января

Сочувствую тебе. Ты произвел на свет гражданку другой страны. Даже внешне она на тебя, наверное, не похожа. Мои дети говорят по-русски. Все же я боюсь, что они станут мне чужими. Их воспитывает общество — детский сад, школа.

Мой муж сам хотел, чтобы я говорила с ними по-русски. В Финляндии к двуязычию относятся положительно. Многие с энтузиазмом заявляют: дополнительный язык — лучшее, что вы можете подарить своему ребенку.

Они полагают, что русский язык не будет мешать их финскому образу мыслей. Но как привить чаду родной язык, не прививая ему своих представлений о жизни? Как и ты, я произвела на свет граждан другого государства. Когда я родила сына, мне явился ангел в белых одеждах. Это была акушерка, возвестившая:

— Благословен плод чрева твоего, новый финский налогоплательщик!

Спасибо за марки с птицами. Они понравились моему мужу. Он заядлый натуралист и филателист. К сожалению, современные мальчики больше интересуются компьютерными играми, чем марками. Мой сын не исключение.

Поддерживаешь ли ты связь с бывшими борцами сумо?


Токио, 28 января

Ираида, ты мне наступаешь на больную мозоль! В сумо поколения быстро сменяют друг друга. Молодые рикиси1 едва знают о моем существовании. Старые меня помнят, но у них своих проблем хватает после выхода в отставку. Кто-то открывает ресторан, кто-то начинает чему-то учиться. А я сижу дома с дочкой.

Ежедневно гуляю с ней в парке. Анна любит кормить хлебом черепах, уток и карпов. Представляешь, под мостиком — целая уха из здоровенных рыбищ, чуть не по десять кило каждая! Вот маленькая черепашка попала в эпицентр рыбьей битвы за кусочек хлеба. Рыбищи нещадно пихают ее со всех сторон. Она барахтается, переворачивается на спину. Ей очень страшно, но она не сдается. Вот в толщу скользких разноцветных тел врезается громадный оранжевый карп-чемпион. Он с силой бросается на хлеб, сшибаясь лбом с другими борцами. Я подпрыгиваю, будто судья на ринге. Мостик угрожающе трясется. Анна хохочет. Поединок неожиданно заканчивается долгим поцелуем: карп-йокодзуна, захватывая хлеб, приникает губищами к пасти соперника, жадно разинутой навстречу пище. Ничья!

Боже мой, как я скучаю по сумо! Бродя с Анной по зоопарку в Уэно, украдкой оглядываюсь на горилл. Угрожающие позы самцов напоминают исходную позицию борцов перед схваткой. Когда термометр показывает тридцать два градуса в тени и джинсы противно облипают ноги, я хочу облачиться в хлопчатобумажное кимоно и в просторные трусы, которые носят рикиси. Если бы хоть еще один раз в жизни услышать волшебные слова судьи, отдающиеся в стенах «Кокугикана»:

— Победил Исамасии! Повторяю: победил Исамасии!

Нет больше великого Исамасии. Согласно традиции, я сменил свой «сикона», псевдоним, под которым боролся, на другое имя, когда ушел из сумо.

Уж как знаменит я был, а забыли меня до изумления быстро! Как-то ездил с женой и дочкой на остров Эносима. На длинном мосту, соединяющем остров с сушей, меня окружили смешливые школьницы и стали по-английски просить автограф. Я был польщен. Бросил горделивый взгляд на жену. Но когда я вывел японское имя, присвоенное мне после ухода из сумо, девушки непонимающе уставились на иероглифы, разочаровано переглянулись и принялись извиняться. Через минуту они уже просили автограф у какого-то рыжего американского туриста.

Прошло всего шесть лет, а меня уже никто не узнает в лицо. Когда я начинал свою карьеру и едва мог связать по-японски два слова, ни один японец ко мне по-английски не обращался! Человек в одежде рикиси не может не говорить по-японски. Это было ясно всем. Теперь же, с короткой стрижкой, в европейской (точнее, американской) одежде, я стал анонимным «гайдзином». Невозможно убедить японцев, что я не турист, не военнослужащий с американской морской базы, не слабоумный и вообще не нуждаюсь в опеке. Вокруг полно доброхотов, которые на устрашающем английском языке пытаются навязать мне свою помощь: перевести через улицу (у нас левостороннее движение, сэр!), усадить в автобус. Я отвечаю по-японски, кланяюсь, но они мне не верят. С нечеловеческим терпением они продолжают нести любезную околесицу по-английски, пока я не удираю от них с криком:

— Я не приезжий, я здесь живу!

По нелепому капризу судьбы обо мне вдруг вспомнили наши дипломаты. Пока я был знаменит, они меня игнорировали. Летом, в связи с новым российским праздником, Днем независимости, меня пригласили на прием. Пришлось костюм надевать. Именно костюм и явился причиной растерянности в посольстве. Они ожидали, что я приду в кимоно! Когда я объяснил, что ушел из сумо, они не смогли скрыть своего разочарования.

— Не того пригласили, — слышал я шепот. — Надо было Рохо...

Рохо, «русский Феникс» — восходящая звезда сумо. Проворно поднимается по шкале рангов. Я тоже когда-то быстро поднимался. Но потом не захотел елозить вниз-вверх по шкале, как делают иные стареющие борцы. Ушел в отставку. И теперь тоскую.

Своему бывшему спонсору Ногути я посылаю осторожные новогодние открытки. Математик Стефан Хёгль, которого я обучал русскому языку, теперь, кажется, переключился на литовский. Порой мне хочется ему позвонить, но я не решаюсь. Слишком тяжко быть никем.

У тебя наверняка хватает своих проблем на новой родине. К тому же, писательская жизнь одинока. Когда-то ты писала, что в детстве хотела стать актрисой...


Такакирвес, 1 февраля

Действительно, в детстве я мечтала стать актрисой. И завести себе огромное трюмо и семерых фарфоровых слоников.

Моя прабабушка, тоже Ираида, работала Веселой Вдовой и Королевой Чардаша. Жила на Петроградской стороне, в узенькой, шириной в окно, комнатке. Коммуналка была населена краснолицыми женщинами и полупьяными мужиками в майках. И те, и другие любили мою звонкоголосую, элегантную прабабушку. Женщины мыли ей за рупь пол, мужики бесплатно ремонтировали телевизор.

Всю стену в ее комнате занимало трюмо. От этого каморка казалась почти просторной. Под зеркалом трюмо были расставлены слоники: мал мала меньше.

— Мне их подарили после войны. На счастье, — объяснила она мне однажды, надевая перед трюмо шляпку.

В тот день я твердо решила, что, когда вырасту, куплю себе таких же слоников — и сделаюсь счастливой. Когда мне было двенадцать лет, прабабушки не стало. Я набирала знакомый номер, просила Ираиду Павловну и выслушивала ответ:

— Ково? Померла...

Трюмо я действительно купила. Но фарфоровых слоников, которые были в моде после войны, я так и не раздобыла, хоть и обыскала все питерские лавки. Если ты, Иван, знаешь кого-то, кто мог бы продать таких слоников, сообщи мне.

Как давно я ни с кем не переписывалась! В юности, работая гидом «Интуриста», я объездила весь СССР. В деревушке Маштаги, под городом Баку, я посетила с туристами фабрику ковров. Там познакомилась с Хафезой. Она показала мне, как завязывать узелок на ковре. Я с трудом завязала два узелка, ножичком отрезав конец нити, чтобы получился ворс. Хафеза смеялась. За свою восемнадцатилетнюю жизнь она завязала сотни тысяч узелков. Мы были знакомы десять минут, а переписывались шесть лет. Хафеза плохо знала русский, но это нас не останавливало. Мы посылали друг другу фотографии, открытки, подарки. Я писала, что хочу выйти замуж и жить своим домом. Для Хафезы подобные амбиции были самыми естественными в мире.

Ты прав, Иван: писательская жизнь одинока. Выйдя замуж в Финляндию, я не искала славы. Я хотела стать переводчиком. Чтобы анонимно, не выставляя себя напоказ, выполнять переводы экономических текстов. Я хотела быть зеркалом чужих слов. Но тогда, в 1991 году, меня никуда не брали, даже в «Макдоналдс». В уборщицы меня тоже не брали. Судьба толкнула меня на зыбкую писательскую стезю, по которой я мчусь вот уже десять лет. Со скоростью 200 км в час. По встречной полосе.

Как-то в перерыве между рождением сына и дочери я написала по-шведски книгу. Шалость эта мне даром не прошла. Меня объявили писателем и дали премию имени Каамоса Андерсона. С почетным дипломом лауреата я обмишулилась. Для него нужно было указать свой титул. Понятия не имела, что «писатель» — это титул. Титул в моем представлении бывает графский или княжеский. Поэтому в моем дипломе даже не указано, что я писатель.

После церемонии я вместе с другими лауреатами отправилась в кафе «Барок». Находилось оно в бывшей церкви, в центре Хельсинки. Оказывается, не только мы в СССР переделывали церкви в светские помещения! Я угодила сидеть рядом с необыкновенно красивым литератором. О чем с ним говорить, я не знала. В кафе играла музыка, но танцевали лишь пожилые люди. Я не решилась пригласить красавца-литератора на танец. Вместо этого я неловко брякнула:

— Как вы думаете, буду я здесь счастлива?

Красивый Литератор изумленно вскинул на меня свои зеленые глаза:

— Вы говорите, как Эдит Седергран! Когда молодая поэтесса переехала из Петербурга в Хельсинки, она такой же вопрос задала местным собратьям по перу.

Забыв зажечь сигарету, он посидел минуту-другую молча. Потом взглянул на меня, осознал, как сильно я не похожа на Эдит Седергран, и произнес любезно:

— Ваш опыт проживания в России — это неиссякаемый источник. Из него вы можете черпать темы всю жизнь...

В этот момент меня пригласил на танец Некрасивый Литератор.

После опубликования первой книги я написала еще две. Одна из них тебе известна, Иван. Это роман про тебя. За десять лет я настрочила также массу газетных публикаций. Роман про тебя хвалили, но с оттенком разочарования. Мол, всем бы хорош роман, но к Финляндии не имеет никакого отношения.

Я рада, что японцам нравится дуэт «Тату». В Финляндии он в прошлом году тоже был популярен (хоть что-то русское — и на том спасибо).


Токио, 14 февраля

Прежде всего, насчет слоников. Были такие у моих родителей. Только не фарфоровые, а мраморные. Если ты без них не счастлива, Ираида, я готов, подобно самураю, вытесавшему каменную лампу во дворе моего клуба сумо, изготовить их из мрамора и преподнести тебе. Но странно, что ты не чувствуешь себя счастливой. У тебя есть муж, дети. Твои произведения публикуют. Разве это не самое важное?

Ты права: дочка на меня не похожа. Сам я считаю, что она ни дать ни взять японочка, только посветлее волосы и глаза! Но японцы видят в ней не азиатку, а белую.

— Жаль, она не блондинка, как папа, — вздыхает теща. — Была бы как ангел.

Помешаны они тут все на ангелах! В каждом европеоиде видят ангела. В одном Анна напоминает меня. Она унаследовала мои крупногабаритные гены. Родилась весом в 3 кг 200 г. Какая огромная, изумлялись подруги Таэко. У них тут средний вес новорожденных — два с половиной кило.

Говорят, с возрастом начинаешь жить в своих детях. Их глазами читаешь сказки, смотришь старые мультики... Но разве я живу через своего ребенка? Ведь у эмигранта и дети не такие, и книжки другие, и мультики. Значит, не живу я больше? Умер? А кто же тогда этот толстомордый тип в зеркале?

Извини, больше нет времени писать. Сегодня День святого Валентина, и мы с Таэко собрались пойти в кино и в ресторан.


Такакирвес, 20 февраля

В Финляндии 14 февраля называют не Днем влюбленных, а Днем дружбы. Многие здесь так боятся близких контактов, что даже любовь под дружбу маскируют.

Об эмигрантском родительстве скоро будут писать диссертации. Я бы могла рассказать тебе страшные сказки о детях эмигрантов — не хуже, чем про гусей-лебедей! Знаю отца девушки, которая давно живет отдельно. Когда ей двадцать исполнилось, отец поздравить пришел, а она ему не открыла. Мол, ты меня Родины лишил. Отец под дверью стоял. Плакал. Говорил, что уехал из России ради нее. Не пустила.

Юность не всегда бывает так жестока. Порой она угасает тихо, не портя жизнь окружающим. Саша, вывезенный ребенком в Финляндию, работает на почте. Зарплату тратит на авиабилеты до Красноярска. Там он ходит кругами вокруг ветхой пятиэтажки. Когда-то там бабушка ждала его из школы с горячим обедом.

Впрочем, нет ничего более раздражающего, чем ностальгия. Этого давно уже не носят, это мода тридцатых годов прошлого столетия! Последний писк иммигрантской моды — сувенирная двойная идентичность. Чтоб матрешки дружно скалились с полочки, где деревянный баран фирмы «Аарикка» прельщает своими округлыми формами. Профессия такая появилась, иммигрант. Звания есть почетные: «Иммигрант года». Получивших финское гражданство на прием в ратушу приглашают. Речи, спичи, аплодисменты. Помнишь, как нас в пионеры принимали?

Но как быть тем, кто водки не пьет и вприсядку не танцует? Тем, у кого другая Россия, которую в двух словах не объяснишь и на полочку не поставишь?

Ты спрашиваешь, откуда я черпаю темы своих произведений, если вокруг меня — изоляция. Такие же вопросы мне задает моя литературная крестная, глава издательства в Хельсинки. Она — дочь писательницы с трагической судьбой. Ту писательницу называли финской Сильвией Плат. По свидетельствам современников, она была резкой и нетерпимой особой. А ее дочь — одна из идеологов здешнего феминизма! — воплощение мягкости. Это для меня загадка.

— Откуда ты берешь идеи? — спрашивает она. — Я знаю, что изоляция огромна. Так говорила мама.

Она всегда задает мне вопросы негромким, особенным голосом. И я, застрявшая в панцире высокомерия и отчаяния, мгновенно оттаиваю. Рушатся стены, построенные мною. Рушатся стены, которые другие воздвигли вокруг меня. Она знает обо мне все. Знает, что у меня внутри вечный спор Бога с сатаной. Потому что выросла в свете своей матери. Именно в свете, хотя могла бы вырасти в ее тени. Как ей удалось обратить тень в свет? Не могла бы она записать этот рецепт для моих детей? Но нет, это нескромность. О таких вещах спрашивать нельзя.

Однако всего обо мне не знает даже она. Я сразу поняла, как я здесь неуместна с дипломом Ленинградского университета по специальности «Шведский язык и литература». Такакирвес был населен людьми, которые едва слыхивали о существовании шведского языка. Впрочем, кое-кто слыхивал. Однажды я ответила по-шведски старику, обратившемуся ко мне на улице, а тот взял и плюнул в меня! Женщине, приходившей снимать показания со счетчика электроэнергии, я призналась, что плохо говорю по-фински. В ответ она наградила меня взглядом, которым язычник Лалли окинул епископа Хенрика, прежде чем зарубить его топором.

— Да знаешь ты финский! — прошипела она. — Просто не хочешь говорить.

На этом мои попытки объясняться по-шведски в Такакирвесе закончились.

— Ну почему мы не можем переехать в Швецию? — донимала я мужа.

Швеция была населена моими туристами. В их обществе я провела всю свою юность. Чтобы не мозолить глаза домашним, я восемь лет не вылезала из гостиниц и самолетов, сопровождая туристов по СССР. В Швеции я не бывала, но в каждом ее уголке у меня были знакомые. В Финляндии у меня был один знакомый: мой муж. Но в Швеции для него работы не нашлось, и мы остались в Такакирвесе.

Ну зачем я хорошо училась в школе и на филфаке? Не знала бы ни одного иностранного языка — была бы как все. Как те, которые на момент переезда в Финляндию по-иноземному знали лишь «гуд бай» и «о-кей». Я слишком хорошо знаю шведский. Я виновата. Мой шведский — это часть меня самой. Я смутно помню, кем я была до того, как его освоила. Подобно тому, как ты, Иван, с детства строил свои мускулы, я с семнадцати лет строила свой шведский язык. Я овладела тончайшими оттенками грамматики и немыслимой терминологией. Я переводила на труднейших переговорах. Куда мне все это было девать теперь?

Тот факт, что я знала второй государственный язык Финляндии, не только не помогал, но даже мешал мне искать работу. Заслышав о нем, служащие бюро по трудоустройству впадали в ступор. Служащая позадиристее заявила, что у меня вообще нет образования, что пора оставить бредни о шведском и идти что-то изучать в вечерней школе, куда уже ходят десятка два ингерманландских уборщиц, а чем я, собственно, отличаюсь от них?

— Ничем, — смиренно согласилась я, но схитрила и в вечернюю школу не пошла. В отличие от ингерманладцев, я не получала пособий и не обязана была трудоустраиваться.

Нет у меня практики в финском. Даже с мужем. Ведь он — шведоязычный финн.

Как-то ехала я в одном купе из Питера в Хельсинки с русской женщиной. Безработная, живет в Ювяскюля. Устала, не выспалась:

— Встала в четыре утра, чтоб успеть пирожки испечь. Финскую соседку угостить. Вдруг она со мной общаться перестанет, тогда я финский забуду...

Пока я тебе писала, за окном пошел долгожданный снег. Поднялась вьюга, я оставила компьютер и не могу оторвать глаз от окна. Хлопья такие крупные, что я невольно жду, будто в детстве, — вдруг одна из этих снежинок станет расти, и вырастут из нее белые сани, выйдет из них Снежная Королева и поманит меня за собой...

Но нет, я не привяжу свои санки к саням Снежной Королевы, не объеду с ней трижды вокруг площади, не отправлюсь на край света. Я уже на краю света. У меня уже застрял в сердце осколок зеркала тролля. Да и площади в Такакирвесе нет.


Токио, 25 февраля

Ираида, зачем все так болезненно? Мне в Финляндии очень понравилось. Я бывал там на соревнованиях штангистов в 80-е годы. Финны — наши друзья! Они были почти членами Варшавского договора. Сколько лет терпели, когда наши ракеты ПВО шмякались на их территорию во время стрельб! Ездили в Ленинград, танцевали вприсядку вокруг статуи Пушкина. Водка, балалайка, матушка. Или ты забыла финские товары в магазинах нашего ленинградского детства? Куриные яйца по девяносто копеек, которые были крупнее наших «диетических» за рупь пять...

Насчет гражданства. В Японии его иностранцу получить почти невозможно. Кое-кто из моих знакомых борцов его имеет. Гаваец Акебоно, например. Но это за особые заслуги! А вообще здесь есть дети иммигрантов, родившихся в Японии, но не имеющие японского гражданства. Взять хоть корейцев или индийцев.

Чем тебе не нравятся торжества по поводу присвоения иммигрантам финского гражданства? Местные это делают по доброте сердечной! Чтоб иммигранты чувствовали себя как дома. Написал и рассмеялся. Ты права насчет приема в пионеры.

День Всех Влюбленных у нас с Таэко прошел по-деловому. Съездили в Харадзюку, посмотрели дурацкую американскую кинокомедию. Посидели в кафе на Омотесандо-дори, будто ожидая, что кто-либо из знакомых там нас увидит. Романтика — неотъемлемая часть приключения, именуемого «кокусай кеккон», брака с иностранцем. Счастливее всего Таэко бывает в июле, в сезон «ханаби2». Уважающая себя девушка ходит на «ханаби», с возлюбленным. Нигде и никогда не увидишь такого разгула романтики, как в июле! Томные вздохи, держание за руки. Другие атрибуты сезона — хлопчатобумажные кимоно и деревянные сандалии. В отличие от большинства иностранцев, я себя в этих доспехах чувствую вольготно. Уж что-что, а завязывать пояс «оби» я умею! А в сандалиях «гэта» могу не только ходить, но и бегать. Под расцветающими в небе букетами фейерверков девчонки бросают на Таэко завистливые взгляды. Парни при виде соплеменницы в обществе «гайдзина» выкрикивают ехидно:

— Глянь, этой обычного мало! Ей подавай большой, как сарделька!

В общем, полное супружеское счастье.

Но сейчас зима, холод, безработица. Счастье тает, как сахарная вата. Любовная лодка того и гляди разобьется о прозу жизни. И в этом ей помогут теща с тестем! Тесть недавно в разговоре с Таэко назвал меня «содай гоми». Так именуют крупногабаритные отходы, от которых трудно избавиться.

Чем больше времени Таэко проводит в мастерской, изготовляя продажных ангелов, тем больше каменеет ее лицо. Удары судьбы делают его похожим на лицо боксера. Каменеет не только лицо, но и другие части тела жены. О таком явлении, как секс, я скоро буду иметь понятие лишь по фильмам. Ираида, я люблю свою жену! Я ей на рождество коньки подарил фирмы «Белоснежка». Как мы жили, пока к родителям не переехали! Меня тянет привлечь ее к себе, погладить по волосам — но я не смею...

Интересно, как обстоят дела в твоей семье? Как-то ты мало пишешь о своем «кокусай кеккон», международном браке.


Такакирвес, 28 февраля

Ты прав, Иван. Я почти не способна писать о приключении, которым является мой брак. Подобные истории рассказывают не сами персонажи, а их взрослые дети.

Папа и мама любили друг друга, но не могли договориться, где им жить. Когда-то они жили в коробке из-под свадебного торта. Потом в поезде «Петербург — Хельсинки». Пытались жить на радуге, но она рассеялась. Хотели поселиться в замке, который папа нарисовал цветными мелками на асфальте, но замок смыло дождем. Одно время они жили в постели, будто Джон Леннон и Йоко Оно. Так возникли мы, дети.

Когда-то муж убеждал меня, что я тут обойдусь шведским. Он плохо знал свою родину. Сам он свободно говорит по-фински. Моих проблем ему не понять. Знаю шведоязычных финнов, которые называют финноязычных сограждан «уграми». И постоянно сталкиваюсь с финноязычными, которые не выносят финских шведов. Куда же притулиться бедному иммигранту, знающему шведский язык?

Насчет праздничного приема в гражданство. Не ты ли жаловался, что японцы иностранцев воспринимают как группу, а не как индивидов? Думаешь, в Финляндии по-другому? Показуха только увеличивает пропасть между иммигрантами и аборигенами. По мне так: коли живешь в стране давно, обществу полезен, платишь налоги, почему бы тебе не дать гражданство? Без фанфар и речей о том, кто его достоин. Финские алкаши у магазина «Алко» его имеют, хоть и не достойны.

Насчет балалайки и матрешки ты мне не пиши. Я выросла в городе, полном пьяных финнов. Как-то на Невском такой тип махал ассигнацией перед носом моего спутника, которого принимал за сутенера. Показывая на меня, он назидательно твердил:

— Я хочу, чтобы она говорила по-фински!

Тот тип не оставляет меня ни во сне, ни наяву, принимая разные обличия — неизменно очень строгие. Кстати, бумажка о том, что я знаю финский, у меня есть! Не зря я зубрила его на дорогостоящих курсах. Только применить мне его здесь не пришлось: на работу меня не брали.

Насчет того, что финны — наши друзья. Это представление распространено среди русских, не живущих в Финляндии. По последнему опросу населения, шестьдесят два процента населения страны резко отрицательно относятся к русским. Строгий финн — страшилка из моего детства. Мой папа, проживающий то ли в Канаде, то ли в Америке, мечтал, чтоб я вышла замуж за строгого финна. И чтоб на себе вывезла его, то есть папу, вместе с мамой в Финляндию. Или хотя бы его одного. В конце семидесятых он ездил в Финляндию на конференции. Поил кого-то водкой, клялся в вечной дружбе, выцыганивал батарейки.

Папе нравились финские обычаи.

— Выйдешь за финна, он будет тебя держать строго! — мечтал он. — Финн не то, что русский! У него в доме каждый листик на фикусе сияет чистотой. Если что не так, он слов попусту тратить не будет...

Тут папа многозначительно умолкал и делал красноречивый жест.

Последний раз я эту мантру слышала накануне развода родителей.

— Финн — строгий хозяин, рачительный, — упоенно бормотал папа. — Он беспорядка не потерпит, он будет жучить!

— А зачем за такого выходить, если будет жучить? — брякнула я.

— То есть как?

Папа опешил, будто я произнесла нечто кощунственное. Мысль о том, что кто-то вроде меня может добровольно отказаться от самой заманчивой перспективы, которую судьба сулила жительнице города Ленина, его никогда не посещала.

Вскоре он махнул рукой, женился на еврейке и уехал то ли в Америку, то ли в Канаду. А я, к своему изумлению, вышла замуж за финна. Только не за такого, которого мне прочил папа. Муж не проверяет состояние листочков на нашем фикусе. Не проверяет, где я была вечером. Не проверяет, с кем именно я общалась — с Некрасивым Литератором или с Красивым. Каждый день я готовлю ужин, и каждый день муж радостно изумляется этому, будто не ожидал от меня ничего подобного. Когда мы были беднее церковных мышей, он подарил мне на день рождения шубу. На нее ушел весь грант, который он получил как самый молодой и талантливый выпускник своего факультета. Эта шуба греет меня уже пятнадцать зим. А папу греет искусственный камин то ли в Канаде, то ли в Америке.


Токио, 3 марта

Судя по всему, ты вышла замуж по настоящей любви. А я женился больше по здравому смыслу. Пока у меня была работа, все было очень даже ничего. Теперь мы с женой в основном раздражаем друг друга.

Ну зачем она стремится похудеть? Вычитывает советы в журналах с самыми антипохудательными названиями — Muffin, Croissant.

— Мне не нравятся худые! — твержу я ей. — Хочешь сбросить пару кило, поработай на моем гребном тренажере. Я знаю, как вес сгонять, я бывший штангист!

Но Таэко предпочитает порошковую диету. Черт бы побрал японский культ Одри Хепберн и прочих худышек!

Стал я, грешный, вертеть головой по сторонам. Свободного времени у меня теперь хоть отбавляй. Побывал в Русском клубе. Поучаствовал в шуточном конкурсе — кто быстрее обернет девушку туалетной бумагой с ног до головы. Проиграл. Фигуристая мне партнерша попалась, хотелось помедленнее ее оборачивать. Бывшая стюардесса. Ноги от плеч растут. Муж-японец втрое старше и вдвое шире, она фотографию показывала.

Не удержались мы и посетили «love hotel». Партнерша выбрала номер, разрисованный ангелами. Мне в этом упрек от Таэко померещился. В графе «супружеская неверность» я поставил честно заработанную галочку. Правда, всего одну, да и то с натяжкой.

А летом со мной настоящее наваждение было! После поездки в Россию дрогнул мой мир, как при землетрясении. Взыграл во мне «рорикон», комплекс Лолиты. Увлекся я девушкой лет двадцати, которая живет по соседству.

У меня особая форма фетишизма — я обожаю кружева! Белые, розовые, будто цветы сакуры. Голубые, словно соцветья гортензии. Черные, хоть это и вульгарно.

Маюми явилась мне из кружевной пены, точно японская Афродита. Ее зонтик сводил меня с ума. Лента на ее шляпке волновала меня больше, чем бикини на всех европейках вместе взятых. В бикини я Маюми не видел. Она была наиболее одетой из всех известных мне женщин! В этом таился адский соблазн: одевалась она в кружева. Нет, все-таки Таэко в таком прикиде мне бы видеть не хотелось. Женитьба — шаг серьезный. Я рад, что моя жена не ажурная бабочка, а ответственная мать семейства.

Маюми не принадлежала ни к какой социальной группе. В Японии человек может быть кем угодно: хиппи, трансвеститом, татуированным с головы до пят «якудза». Но он должен вращаться в кругу себе подобных. А Маюми не вращалась. Я ее не видел в обществе других «кружевных» панков. Она всегда бродила одна.

Бродила она вокруг пруда в парке. В нашем районе, среди кумушек в кримпленовых штанах из универмага «Jusco» — для прогулок в таких нарядах требуется смелость. Я не знал об этой девушке ничего, а спросить у своих домашних не решался.

Как-то в воскресенье пошли мы на детскую площадку.

— Это что за чучело? — спросил я жену, когда мимо нас продефилировала незнакомка в костюме рококо. Моя наигранная грубость пришлась Таэко по душе.

— Это Маюми, — улыбнулась она. — Она чокнутая. Всю зарплату оставляет в магазине «Baby, The Stars Shine Bright». Живет с отцом.

— Мать умерла?

— Уехала. У нее новая семья на Окинаве. Богатый муж...

— А где работает эта Маюми?

В моем представлении такая девушка могла работать только в элегантном кафе.

— В рыбной лавке по ту сторону железной дороги! Правда, смешно?

Но мне было не до смеху. Мой идол разлетелся на тысячу кусков. Мне стало жаль себя и проведенного в бесплодных грезах лета.

Теперь зима. Маюми сменила летние платья на опушенную мехом викторианскую пелерину. Когда она проплывает мимо, мне чудится рыбный запах. Кружева напоминают мне чешую. Впрочем, я ведь всегда могу позвонить стюардессе...

Пока я тебе писал, пришел сборщик платы за газетную подписку. Я с трудом разыскал чернильную подушечку, но штампика с фамилией тестя найти так и не смог. Дома только мы с Анной. Сборщик зайдет снова завтра вечером.


Такакирвес, 8 марта

Прохвост ты старый. Стюардессы, завернутые в туалетную бумагу, кружевные девушки... Ничуть не изменился с тех пор, как я о тебе роман писала!

Сама я на сторону не гляжу. Обстоятельства благоприятствуют моей супружеской верности: мы живем в поселке, населенном ветеранами-фронтовиками.

Чем по отелям бегать, подумал бы, как раздобыть русские фонты для компьютера. Ты мне обещал перейти на электронную почту!

Насчет того, что твоя жена борется с лишним весом. Я это понимаю. Мои подружки мечтали стать кто ветеринарным врачом, кто модельером. Я же мечтала стать Худой. С тонкой талией, узкими бедрами, едва развитой грудью. Вырасту и стану худенькой. И все меня будут любить. Все-все. Даже мама.

Моя мама родилась в Ленинграде, но, видимо, происходит из Венесуэлы. Только там женщины так сильно одержимы весом своих дочерей. Пища, исчезавшая у меня во рту, причиняла моей маме страдания. Подобно Байрону, который не мог смотреть, как его возлюбленная ест, она не выносила вида дочери, поглощавшей картошку.

— Ты бы посидела на кефире и яблоках! У тебя вид, как у сорокалетней тетки!

Таков был рефрен моей юности.

— Как бы убрать эти галифе? — беспокойно бормотала мама, разглядывая мои ляжки.

Такие же были у нее самой, у ее разведенных сестер и у моей бабушки. Мне предстояла Великая Миссия — осуществить мечты трех поколений женщин, сделавшись Худой.

Папа вторил маме на разные лады:

— У тебя живот как на четвертом месяце беременности! Грудь, как у кормящей женщины!

Пересекая комнату на его глазах, я втягивала живот и горбила спину. Но все было тщетно. Как я ни прятала свое тело под мешковатой одеждой, родители все равно знали, что оно там есть. Однажды папа сфотографировал меня пониже спины, когда мы были на пляже. Снимок мама повесила у меня над письменным столом.

Тогда-то я и стала Великим Городским Шаманом. Я отказалась от пользования лифтами и общественным транспортом. Я стала бродить по Городу.

Сколько раз я брела из центра домой на окраину, надеясь таким образом сбросить хоть полкило! Однажды мы с мамой прошли пешком через весь Город. В то время мы были очень дружны. Нас часто принимали за сестер, причем меня за старшую. Шли мы всю ночь. Это была новогодняя ночь после застолья у знакомых. После той ночи я надеялась влезть в тесные джинсы, купленные мамой у спекулянтки.

Когда мне было девятнадцать, родители развелись. На развалинах семейного очага осталась я, курящая, с широкой талией и непривлекательными «галифе». Я твердо знала, что похудей я в свое время хоть на пять кило, родители бы не развелись. Ах, если бы я тогда взяла себя в руки и стала щупленькой вроде Одри Хепберн, они были бы счастливы друг с другом!

Прошло двадцать лет. По-прежнему я сижу на развалинах, подсчитывая калории и куря одну сигарету за другой. По-прежнему втягиваю живот, если мне случается пересекать комнату на глазах у мамы, когда та у нас гостит. Если бы я похудела на десять кило, то она бы перестала считать себя Жертвой. А если на пятнадцать — воскресла бы бабушка, умершая от рака. Ну а если бы я сбросила тридцать кило, то оказалась бы в той весовой категории, где у меня были молодые папа с мамой, детское тело и мечты стать то ли ветеринарным врачом, то ли модельером. Но лучше всего похудеть на шестьдесят восемь килограммов. Тогда я, миновав эмбриональную стадию, исчезла бы без остатка, и мой внешний вид никого бы больше не тревожил.



Такакирвес, 20 марта

Что-то долго от тебя нет ответа. Не обиделся ли ты, что я тебя прохвостом обозвала? Так ведь я же любя.

О любви я, кстати, много думаю. Правда, не о такой, как ты. Основная моя проблема в Финляндии в том, что я не могу полюбить эту страну. Даже в лучшие минуты я себя чувствую унылым дачником, живущим на станции Хлебниково. Не думай, что я не пыталась любить Финляндию. Пыталась. Царапалась в запертую дверь финского языка. Ходила в Финский городской театр. Штурмовала романы Мики Валтари. Пыталась полюбить некрасивые чашки фирмы «Арабиа», рок-группы «Eppu Normaali» и «Leningrad Cowboys». Хотела полюбить Хельсинки, его дворы, похожие на петербургские, старинные лифты с раздвижными решетками. Могла подолгу стоять в подъезде с таким лифтом, глядя во двор из затейливо украшенного эркера.

Могла — но не стояла. Потому что не имела права. Потому что боялась, что проходящая мимо старушка спросит меня, какое у меня дело к этому эркеру, к этому лифту. Услышав мой финский язык, она поймет, что дело нечисто. Захлопнув за собой дверь, она ринется к телефону. Приедет полиция, наденет на меня наручники и увезет в казеный дом, подальше от красивого здания. И долго еще будет мой супруг слоняться по присутственным местам, вызволяя меня из лап правосудия.

Приснилось мне, что я просыпаюсь на столе анатомического театра. Строгий голос вопрошает откуда-то сверху:

— Почему ты не развиваешь в себе финскую идентичность?

На этот вопрос я буду отвечать только в присутствии моего адвоката. Но у меня нет адвоката. У меня нет даже литературного агента. В книгах местных литературоведов я не фигурирую. Не потому, что плохо пишу, а потому, что меня не удается отнести ни к какому направлению. Кого я здесь представляю? Я родом из страны, которой больше нет, из города, которого больше нет. И живу в стране, которой нет, в «шведоязычной» Финляндии. Есть я? Нет? Науке это неизвестно.

Совесть нашептывает мне, что я высокомерна. Привезла шведский язык в Финляндию — высади в местный грунт, полей, унавозь, чтоб пустил здесь корни! А то живешь — ни Богу свечка, ни черту кочерга. Сапрофит какой-то.

Местный писатель объясняет публике, что в языке заключается смысл его существования, что язык отцов и дедов свят, несотворим, неуничтожим, — а потом выхожу я с заявлением, что мне плевать, на каком языке я рассказываю свои истории, важно, чтобы занятно выходило. И хочу прибавить, что все люди братья, что эпоха национальных государств прошла, танки глобализации подмяли под себя малые культуры, а Скандинавию населяют люди по имени Златан и Доктор Албан.

Но строгий голос продолжает вещать:

— Ты о себе не воображай. Здесь есть писатели, выросшие за границей, но они ассимилировались с нашей культурой.

Не запирайте меня! — хочется крикнуть мне. Оставьте открытой дверь, позвольте дышать воздухом разных широт, ночевать в стогу, жить на чемоданах. Не хочу я рядиться в национальные костюмы, исполнять гимны, я всего лишь скоморох, ребенок, распевающий «Сурка» под вашими окнами, заезжий шпагоглотатель! Будьте щедры. Будьте милостивы. Пощадите.

Когда-то я пыталась оправдать возложенное на меня доверие. Переселившись к мужу, в первое же утро стала культивировать новую идентичность. Надела платье в горошек, форму домохозяйки и отправилась в магазин. Повстречав старушку с авоськами, предложила донести покупки до дома. Та не испугалась необычного предложения. Но больше со мной иметь дела не захотела.

Я еще долго болталась по поселку. Копалась на участке, собирала малину, помогала какому-то дяденьке переписываться с русской дамой. Одновременно читала книгу «Тесная комната» о шведской литературе Финляндии, приучая себя к мысли, что эта комната — мой дом, что Россию нужно называть «мое прошлое», что жена да прилепится к мужу своему, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Через полгода у меня родилось подозрение, что мир больше Такакирвеса. К нам заглядывала пожилая соседка, клавшая в кофе щепотку соли. Я вдруг поняла, что с этими людьми у меня не будет коллективных воспоминаний. Не с кем будет посидеть на старости лет, вспоминая совместные приключения или злоключения. Но с жителями России у меня тоже не будет совместных воспоминаний. Я выпала из коллективной памяти. Как в «Калевале» сказано: «Выпал Куллерво из рода».

Улетучилась мое опьянение Временем. Теперь Время обволакивало меня сырыми, тяжелыми пеленами. С каждым днем они становились все толще. Их слои превращались в непробиваемый панцирь. Из энергичной домохозяюшки я превратилась в обездвиженную, загипсованную Временем фигуру. Ноги перестали носить меня по поселку. Руки перестали тревожить клавиши пианино «Красный октябрь». Мускулы в шейном отделе сделались будто цемент. Я больше не могла вертеть головой. А ведь я всегда любила смотреть по сторонам! Мышцы моего лица приняли очертания гипсовой отливки, на манер посмертной маски Петра Великого.

На негнущихся ногах, чуть не сокрушив по дороге наш внушительный, но совершенно пустой почтовый ящик, я выбралась на остановку автобуса. В нем было душно и тепло от человеческих тел. Когда я доехала до Хельсинки, гипс немного размяк в предплечьях и в шейном отделе, а также дал сильную трещину на коленях. Я осторожно вздохнула. Мои ребра приподнялись, будто два облепленных глиной крыла. Это были мои прежние крылья. Просто теперь они находились в другой части моего тела. Я приехала в Город искать работу.


Токио, 21 марта

Извини за молчание, Ираида. Здесь творятся такие вещи, что я будто новым человеком стал! А именно — у меня объявились родственники.

Недавно получил письмо, которое мне переслал мой бывший тренер Гендзияма. Письмо было из России. Увидев фамилию отправителя, я решил, что у меня галлюцинации. Это была моя собственная фамилия.

Пишет тебе вдова твоего брата Анатолия. Про тебя мы читали в газетах. Твоя племянница учится на дирижера-хоровика в музыкальном училище. Наш Череповец — побратим города Кавагоэ. Недавно делегация студентов из Кавагоэ посетила художественный колледж, где я преподаю. Мы им показывали, как плетут вологодские кружева. 15-го марта твоя племянница приедет в Японию в составе группы череповецких учащихся. Вот адрес, по которому они будут проживать.

Далее были число и подпись. Я был так потрясен, что едва обратил внимание на своеобразный постскриптум: Мы с сыном увлекаемся нумизматикой. Пришли нам японские банкноты разного достоинства, в двух экземплярах.

Чтобы придти в себя, я сделал пару дыхательных упражнений. Потом принялся высчитывать, сколько племяннице лет. Считал-считал — и насчитал двадцать два года.

...Кавагоэ — городок в префектуре Сайтама. Дома на его главной улице, загазованной и шумной, представляют ту старинную архитектуру, которой Токио лишился в результате землетрясения 1923 года. Дом, где разместились учащиеся из Череповца, архитектурной достопримечательностью не являлся. Это было одно из тех безликих бетонных зданий, которыми изобилует современная Япония.

К моему изумлению, сторож интерната сразу осознал, что перед ним великий, незабвенный Исамасии! Приседая от радости, он проводил меня на волейбольное поле, где полдюжины японских ребят натягивали сетку. По другую сторону сетки стояли в выжидательных позах их череповецкие сверстники.

Как мне ее узнать? — пронеслось у меня в голове. С трудом передвигая ноги, я подошел ближе. Сторож, не осознавая важности момента, услужливо семенил рядом.

Высокая длинноногая девушка в оранжевой куртке, с узлом светло-русых волос на затылке обернулась. Я увидел ее лицо — и земля дрогнула у меня под ногами. Это было лицо моей матери.

Не помню, кто из нас двоих к кому подошел. Племянница потом, смеясь, говорила, что у меня был такой вид, будто я ее боднуть собираюсь. Наверное от того, что я пытался сдержать слезы. А у нее слез на глазах не было.

Первое, что я помню, это была ее белозубая улыбка. И еще какое-то сияние, исходившее от нее. И вдруг — голос. Низкий, густой, удивительно к ней не шедший. Глубокое контральто:

— А на фотографии в газете у тебя длинные волосы.

...Мы сидели в прокуренном кафе на окраине Кавагоэ. Если приглядеться, она была не так уж похожа на мою маму. Но она была похожа на меня! Пожилая официантка, принимая заказ, назвала меня ее отцом.

— Ты всего на шестнадцать лет меня старше! — засмеялась племянница.

— На семнадцать, — поправил я, будто эта деталь имела значение.

Помянули мы ее отца, моего брата, повздыхали. Выпили рисового вина. Мне хотелось умыкнуть вновь обретенную родственницу к себе в Оотаку, но это было невозможно. Она гостила в Японии по приглашению города Кавагоэ. В результате переговоров с «кочо-сенсэй», директором интерната, мне удалось выторговать полдня в воскресенье, чтобы познакомить племянницу со своими домашними.

Встретили они ее, к моему удивлению, с энтузиазмом. Особенно тесть. Облачились в кимоно. Теща осведомилась, не желаю ли я как хозяин дома(!), чтобы она продемонстрировала гостье чайную церемонию. Теща гордится тем, что получила достойное воспитание.

Анна-тян была счастлива. В парадном розовом наряде она устроилась на коленях у своей двоюродной сестры. Анна украшала ее длинные светлые волосы заколками с мышкой Минни и с кошечкой Китти, повторяя:

— Химе-сама... Химе-сама.

Тесть прыгал вокруг них с фотоаппаратом. Узнав, что «Химе-сама» значит «принцесса», племянница покачала головой:

— Это не я Химе-сама, а ты, Анюта! Ты принцесса, понятно?

Анна поняла. Она принесла Барби и положила гостье на колени. Таэко умильно улыбалась. Но когда дочка притащила ангела, украшающего наш комодик (супружеской постели как таковой у нас нет), улыбка сбежала с лица жены.

— Твоя племянница так на тебя похожа!

Это было единственное, что Таэко мне сказала после визита.

— Она похожа на моего брата, — солгал я, чтобы разрядить атмосферу.

При расставании я попытался вручить племяннице три банкноты. Самой крупной из них была банкнота в пять тысяч йен.

— Десятитысячную пришлю в лучшие времена, для вашей коллекции... — смущенно пояснил я. — Вот банкнота в две тысячи йен, их недавно выпустили. Красивая, да?

— Для какой еще коллекции?

Выслушав мои объяснения, племянница закатила глаза к небу.

— Это мама тебе написала? И ты поверил?

Я уже знал, что моя невестка второй раз вышла замуж. Знал, что у племянницы есть младший брат. Знал, что музыкальная специальность была мечтой ее матери, но что поступить девушке на фортепианное отделение не удалось, поэтому учится она на неперспективном отделении дирижера-хоровика. Но в тот момент я понял, что не знаю чего-то очень существенного об их семье.

— Не возьму я от тебя денег, — мрачно сказала племянница. — Мамочка перебьется.

Помолчав, она вскинула на меня глаза и спросила:

— Я тебя еще когда-нибудь увижу?

Эти слова неожиданно пронзили мне сердце. Мы стояли на станции Исикавадай. Нас окружали японцы, японцы и еще раз японцы. Им не было дела до двух светловолосых людей, оказавшихся в их стране.

В целом мире нет человека, более похожего на меня, подумал я.

Наконец я честно ответил на ее вопрос:

— Не знаю.

— Ты бы хотел меня еще увидеть?

— Конечно! — с жаром откликнулся я. — Если бы дело было только в хотении...

Она засмеялась:

— Дело всегда только в хотении! Есть телефон, электронная почта. Мир тесен!

Ну вот, Ираида, теперь ты все знаешь. На завтра договорился с Робертом Рыбалкой (есть тут такой прыткий типчик), чтобы он установил мне русские фонты. Действительно, пора переходить на электронную почту! После встречи с племянницей я возродился к новой жизни. Будто душа воссоединилась с телом. Одна проблема: мои домашние это заметили. И теперь мне как-то совестно перед ними.

Разъясни, пожалуйста, что такое «дом фронтовика». Ты писала, что несколько лет прожила в таком доме.


Такакирвес, 28 марта

Мои поздравления новоявленному дяде! Рада появлению твоей племянницы: благодаря ей ты решил установить, наконец, русские фонты.

Тебе надо поставить особенности японской психологии себе на службу! Теща с тестем не хотели, чтобы ты говорил с дочкой по-русски. Теперь они знают, что у нее есть в России родственники. Твоя реакция на племянницу естественна. Почему мы должны перед кем-то извиняться за то, что любим своих родственников?

Мне в Финляндии трудно еще и потому, что здесь нет никого, кто знал бы меня с детства. Нет у меня фундамента, пусть я и выделяюсь среди многих. Нет-нет да и качнется все кругом, хотя землетрясений в Финляндии не бывает.

«Дома фронтовиков» были построены на участках, которые после войны выделялись ветеранам. Много лет мы с мужем по дешевке снимали домик, где время остановилось на зарубке «пятидесятые годы». Потом здесь вспыхнула ностальгия по послевоенной эпохе, и такие дома вошли в моду. Теперь они стоят бешеных денег.

Если верить статистике, заветная мечта любого финна — собственный дом. Где была бы полная независимость и полная, безоговорочная тишина. У них населения во всей стране пять миллионов. Мало им тишины.

В первый год, когда я изучала финский на курсах, я узнала, как называются разные типы жилищ.

— Мы живем в отдельном доме, — мрачно призналась я.

Мои товарищи, жившие в городских квартирах, зачарованно уставились на меня.

— Ого! Ты живешь на вилле? — воскликнула шведка из Гетеборга.

Я скрипнула зубами. Вилла представляла собой два подслеповатых окошка, а над ними — крыша с трубой. Бесполезно, однако, было бороться с разыгравшимся гетеборгским воображением, да и в классе установилась уже благоговейная тишина.

Домишко в Такакирвесе стал моей смирительной рубашкой. Один вид его вызывал у меня чувство жестокой абстиненции. У мамы, часто гостившей у нас, домик вызывал слезы умиления. Ей так нравились тишина и покой. О мое детство, золотая идиллия! Семейные вылазки на природу, тишина и покой, папа, фотографирующий мои филейные части.

Сколько дней я просидела в «доме фронтовика»? Тысячу и один день. Когда муж накопил на подержаную «Тойоту», я стала ездить в Город в поисках культуры. Муж был добрый и сидел после работы с ребенком.

В один из таких вечеров я, промчавшись шестьдесят километров по шоссе, попала на старый советский фильм без субтитров. Позабыв про все, часа два я бродила по этому фильму. Вышла из него в незнакомый город. Через полчаса поняла, что стою в центре Хельсинки. Еще через полчаса вспомнила, где оставила «Тойоту». Усевшись в нее, не могла вспомнить, где задняя передача. Хорошо, дорогу в Такакирвес нашла.


Токио, 30 марта

Пишу, наконец, по электронной почте. Не считай калории и не кури одну сигарету за другой! Не вернешь ты себе развалившуюся семью, которая, между прочим, съела, не поморщившись, твое детство! Поверь старому атлету. Мое детство тоже было съедено. Не семьей, а государственным спортивным аппаратом.

Если хочешь улучшить фигуру, займись гимнастикой пилатес. С твоим телосложением она эффективнее всего. Это я тебе как тренер говорю. А как мужчина скажу, что у тебя все замечательно! Удивляюсь, как все там в тебя не повлюблялись.

Но вообще, трудно приходится русским женщинам! С племянницей обменялся парой мэйлов. Диплом она защитила, а с трудоустройством проблемы. Предлагают работать моделью, бюстгальтеры рекламировать, танцовщицей в ночном клубе... Спрашиваю: разве мать с отчимом тебя до такой жизни допустят? А она мне: ты что, от века отстал? Первую работу мне мать присмотрела, вторую — отчим.

У девчонки музыкальное образование, абсолютный слух, да и голос абсолютный! На гитаре играет, на балалайке. Но никому ничего, кроме ее тела, не нужно.

Не знаю, что предпринять. Хотел бы пригласить ее в Японию. С хоровым пением у нас тут, правда, напряженно. Не любят японцы петь хором. Все же пусть она лучше здесь поработает, чем в Череповце. Здесь раздеваться не заставляют. В элитном клубе можно хорошо заработать в качестве «bar hostess», не расстегнув ни единой пуговки. Господи, что я плету? Я бы ни за что не позволил ей работать в баре! В прошлом году одну «hostess», англичанку Люси Блэкман, убил японский клиент.

У нас здесь «домов фронтовиков» нет, но ностальгии по послевоенной эпохе хоть отбавляй. Япония стареет, продолжительность жизни растет. Надо и семидесятилетним что-то дать на рынке забав. Предприниматели наперебой стараются вернуть старикам «эпоху Сева», когда те были молоды и исполнены светлых надежд после страшной и бессмысленной войны.

Недавно Анна-тян увидела в витрине старый телевизор и говорит:

— Вот дедушка нашего телевизора!

И мне стало грустно. Ни про что русское она так никогда не скажет.

Но я люблю свою новую родину! То чувство, которого тебе так не хватает, есть в моей жизни. Им я не обойден.

Я люблю сверхсовременный неоновый Токио, но особенно люблю Токио старинный. Парк Уэно, который старожилы называют лесом. Все здесь старинное: деревья гинкго, земля, пруд, зоопарк, даже самый воздух. В парке у пруда обитают ночные цапли. После войны здесь находился черный рынок. Мне нравится думать, что здесь было как в Питере на Сенной площади.

За «ятай», передвижными стойками с жареной гречневой лапшой, властвуют дочерна загорелые, низкорослые мужики с головами, повязанными скрученными в жгут белыми полотенцами. Их лица лоснятся от пота. Манера у этих продавцов почти горделивая. Они не угодливы, редко кланяются.

Здесь я часто бываю с Анной. Именно я — русский папа! — приучил дочку к лакомству «тайаки». Это печенье в форме рыбки, начиненное джемом из сладких бобов «адзуки». Недавно в Токио был месячник национальной одежды. В кимоно пускали бесплатно в метро. Мы с дочкой наряжались и ездили в Уэно.

Я давно перестал жить соревнованиями, победами и поражениями. А ты, Ираида, — амазонка! Все воюешь. Мчишься по встречной полосе. Живешь в режиме элитного спортсмена, чтобы однажды выскочить на арену сияющей победительницей. Получается, я живу женской жизнью, а ты — мужской. Наверное, на тебя повлиял западный феминизм. Я все не решался спросить: почему ты не пишешь о муже и детях? Неужели у тебя совсем нет друзей?


Такакирвес, 31 марта

Видеокассету «Пилатес» я уже купила по Интернету. Но фигура мне нужна лично для себя. Я не стремлюсь к тому, чтобы жители Финляндии мною восхищались. Боже меня сохрани. Здесь куртуазности нет. Если на меня загляделся мужчина, значит, он пьян. Или я бигуди забыла снять. К тому же русских женщин принято считать проститутками. Так что нетушки, я в танке! Мимо проеду, даже башней не шевельну.

Кстати, странно, что куртуазности здесь нет. Когда-то моим любимым героем из «Калевалы» был весельчак Лемминкяйнен. Я думала, это и есть типичный финский мужчина. А теперь — как ни погляжу, вокруг одни куллерво3.

Ты амазонкой, воительницей меня назвал. Ты прав. За время моего последнего крестового похода муж подзабыл, как я выгляжу без забрала.

Мой муж — орнитолог, человек науки. Он единственный из моих здешних знакомых, кто равнодушен к дебатам об идентичности. Муж делает мою жизнь возможной. Он мне как воздух, в прямом смысле слова. Когда он есть, я его не очень замечаю, но если куда-то денется, я задохнусь.

Ты ошибаешься: на меня не западный феминизм повлиял, а русские сказки! Ведь были в русском фольклоре поляницы-богатырки. Помнишь про Марью Моревну? Она на войну идет, а муж, твой тезка, дом ведет.

Писательницы не так уж часто пишут о своих детях. По этой проблеме здесь даже устроили литературоведческий семинар.

В отличие от моей мамы, я всегда хотела иметь детей. Сначала я мечтала о братиках и сестричках. Потом о своих детях, которые сидели бы чинно за столом и вместе делали из желудей человечков.

Как родитель я в Финляндии настолько беспомощна, что добровольно стала членом родительского комитета. Мои дети ходят в шведскую школу, так что с языком проблем у меня нет. Бегаю на собрания, пишу протоколы. Бюрократия — прекрасное средство против комплекса вины.

Воспитатель из меня никудышный, но я всегда была прекрасной мамой-наседкой. Готовлю борщи, пришиваю пуговицы, стригу ногти. Пока детей нужно было кормить, купать, возить в коляске, я была счастливее всех на свете. А потом они вдруг стали членами общества, которое мне чуждо. В детском садике пели песни, известные сызмальства всем родителям. Всем, кроме меня.

...Дочка хочет, чтобы я посидела рядом, пока она не уснет. Обычно я так и поступаю, но сегодня меня осенило. Нужно набросать новый рассказ. Срочно! Дочка долго хнычет, потом начинает орать. Ее заклятый враг — мой компьютер. Но как мне от него отойти, если самое главное пришло мне в голову именно сейчас? Завтра оно, вильнув хвостиком, исчезнет, оставив меня наедине с бестрепетным компьютером.

Дочка всхлипывает. Между нами дверь. Прости, дорогая. Я ухожу в царство придуманных людей и счастливых развязок — от живых людей, от бессмысленных развязок. Я никуда не денусь. Я скоро вернусь. Виновато возникну на пороге, поправлю одеяльце, перекрещу тебя. Еще один мой вечер прошел мимо тебя. Прости.

...Конечно, Иван, у меня есть здесь друзья! Во время редких приступов оптимизма я думаю, что их у меня больше, чем я себе представляю. Просто для того, чтобы это узнать, надо попасть к ним внутрь! Так, как я когда-то попала внутрь тебя, став твоим литературным медиумом. А со здешними такие номера не проходят. Они ведь тоже ездят в танках! К тому же все, с кем я общаюсь, помешались на дискуссиях об идентичности. Это касается и моих друзей, Красивого Литератора и Некрасивого. Общественность страдает боязнью пустоты. Ей нужна этикетка, чтобы спать спокойно.

Когда я слышу слово «идентичность», то снимаю с предохранителя свой пистолет.

Токио, 1 апреля

Судя по всему, у тебя нет друзей среди русских иммигрантов. И подруг тоже. Видимо, ты общаешься только с местными писателями-мужчинами.

Знаю, с русскими за границей нелегко дружить. Если ты сирый, неприкаянный, тебя пожалеют и приголубят, но не дай Бог, если ты карьеру какую сделал в новой стране! Роберт Рыбалка мне простить не может моих прежних интервью и ток-шоу. Хоть он и тогда был втрое богаче меня.


Такакирвес, 2 апреля

С русскими иммигрантами у меня тоже не вытанцовывается. Проблема не в том, что они мне завидуют. Они со здешним шведоязычным мирком не соприкасаются и попросту обо мне не слыхали. Но, переняв взгляды своих финноязычных знакомых, они считают финских шведов снобами и богачами.

Я все же пыталась подружиться с русским сообществом. Случай свел меня с бывшей официанткой гостиницы «Пулковская». Ходила я к ней на вечеринки, слушала разговоры о шмотках, купленных на распродаже. А потом она меня огорошила, намекнув, что мой муж, которого я однажды взяла с собой, в ее доме неуместен.

— Он симпатичный, хоть и финн, — сказала она. — Но здесь мы все русские...

— А как же Амаду, муж Оксаны? — возразила я. — Он из Сенегала!

— Амаду учился в Ленинграде. Он наш человек.

Дружба русских женщин в Финляндии порой имеет странные последствия. Одна хорошенькая дама, Людмила, даже в полицию попала. Финские соседи полицию вызвали. В отместку за какое-то недоразумение в общей прачечной.

— Вашу квартиру посещают по вечерам русские женщины! — разъяснили стражи порядка ошарашенной Людмиле. — Есть основания подозревать вас в сводничестве.

К счастью, ее тут же отпустили. Тем более, мужчины к ней почти не заглядывали. Но девичники у себя дома ей пришлось прекратить.

Ты прав: у меня почти нет подруг. Что из того? В Финляндии я знаю мужчин, которые дружат только с женщинами. Некрасивый Литератор тому пример.

Когда-то я играла во дворе с мальчишками. В Чапая, в ковбоев, в индейцев. У меня были игрушечный пистолет, лук и стрелы. Было у меня и две-три куклы, но попытки играть в них встречали неодобрение моих домашних. Возня с куклами в их глазах была признаком отсталости. К тому же мама боялась, что девочка слишком рано заинтересуется вопросами брака и семьи.

Моя мама стала мамой по недоразумению.

— Я не хотела детей, меня твой отец заставил, — любила она повторять.

Еще она, как и другие мои домашние, часто напоминала мне, что мое воспитание было Великой Жертвой. И что ради него они, как совместно, так и вразбивку, принесли Великие Жертвы. Я слушала, радуясь, что мои родные — самоотверженные люди, они не отдали меня в Дом малютки, не отнесли в лес на съедение волкам. Радуясь, я на всякий случай изучала народные руководства по выживанию: про Василису, забредшую к Бабе-Яге, про Настеньку в гостях у Морозко.

Эти народные героини были чрезвычайно кроткими и безропотными. Даже нечеловеческим усилием своей железной воли я такой стать не могла.

Когда мне было двенадцать лет, я записалась в кружок по стрельбе. Моя юность упоительно пахла порохом. Я стреляла с упора, с ремня, стоя, сидя, распластавшись на пыльном мате в школьном тире. Тогда все носили мини, а я удлинила школьную юбку, подшив к ней волан. Я никогда не носила мини. Даже в раннем детстве.

Когда-то я была награждена значком «Меткий стрелок». В Финляндии я скучала по оружию. В первые же месяцы принялась расспрашивать мужа, где можно пострелять. Он объяснил, что стрелки тренируются в специальных клубах.

— Там могут быть странные типы, — с беспокойством прибавил он.

Я все же попыталась записаться в такой клуб. Находился он в центре Хельсинки. Ко мне там отнеслись подозрительно.

— Почему ваше удостоверение личности временное? — мрачно осведомился бритый молодчик.

— Такое дают всем иностранцам на первые два года, — ответила я.

— Вот и приходите через два года, — отшил он меня.

Но и через два года я не стала членом клуба. В то февральское воскресенье, когда я вновь выбралась туда, улица перед клубом была усеяна машинами «Скорой помощи» и полицейскими кордонами.

Молодая женщина, член клуба, за час до моего появления расстреляла в упор из пистолета троих мужчин, ранила еще двоих и скрылась. Ее задержали в тот же день, в аэропорту. Это была тихая, неприметная особа с высшим образованием. Жила одна, с соседями не общалась. Ходила на работу, где тоже ни с кем не общалась.

В тот день она сделала одиннадцать выстрелов из «беретты» девяносто второго калибра. Замечательный итальянский пистолет! Мне из него стрелять не доводилось. Девятимиллиметровый пистолет дает очень сильную отдачу. Даже мужчине трудно с ним справиться, если стрелять много раз подряд.

Но та женщина справилась.

В газетах писали, что единственным ее другом был голден-ретривер. Что она была очень одинока. Как она ухитрилась стать одинокой? Она здесь родилась, выросла, ходила в школу. Финский — ее родной язык. Открою тебе секрет, Иван: я тоже была одинока. Мне тоже хотелось стрелять. Может быть, даже из «беретты». Я разыгрывала перед зеркалом супружеской спальни сцены из фильма «Таксист» Мартина Скорсезе.

К счастью, у меня родились дети, и одержимость оружием оставила меня. Периодически она дает о себе знать. Тогда я одолеваю друзей маниакальными монологами об оптических прицелах и прочих неактуальных в этой мирной стране вещах. Красивый Литератор огорчается. Его страшат матери семейств, владеющие оружием. Некрасивый Литератор бормочет, что женщины в Финляндии теперь тоже имеют право служить в армии, — и сконфуженно замолкает.


Токио, 3 апреля

Поосторожнее с оружием, Ираида! Ты меня смущаешь. Тем более что в армии я не служил. Нам засчитывали работу в пожарной части.

Ты часто пишешь про русские сказки. Марья Моревна идет на войну, Иван остается присматривать за домом. Так и у нас. Я читаю дочке сказки, а в это время жена сражается на ангельском фронте. Плотно сжав губы и нахмурив лоб, обмакивает переводные картинки в воду, снимает защитный слой, прилепляет их к брускам мыла.

Может, наши проблемы от того, что мы с ней в детстве разные сказки читали? Здесь сказочные персонажи какие-то странные. Только один из них мне понятен, рыбак Урасима, который попал в гости к морской царевне. Тоскуя по дому, он попросил царевну отпустить его повидаться с родными. На прощанье она дала ему ларчик, который запретила открывать. Вернувшись в свою деревню, Урасима увидел, что все изменилось. Никто его не узнавал. На земле прошли века, пока он гостил на дне морском. Опечалившись, Урасима открыл ларчик — и превратился в дряхлого старика.

Это про меня, Ираида. В России прошли века, пока я тут болтался. Тебе этого не понять. Ты часто ездишь в Питер. Ты меняешься вместе с ним. А для меня Великий Город остался царством, где время застыло навеки.


— Кагуйа-химе, — сонно бормочет Анна, глядя на меня полуприкрытыми глазами орехового цвета.

— Почитать тебе сказку про Кагуйа-химе? Про принцессу, которую дровосек нашел в бамбуковом стволе? Почему ты вдруг вспомнила про нее?

Дочка вздыхает:

— Потому что она никогда не вернется. Она ушла обратно к лунным людям. К таким, как ты... и Барби.

Внезапно я осознаю, что Анна говорит о моей племяннице. Я дровосек, нашедший лунную принцессу в бамбуковом стволе — и вновь потерявший ее. Будто в китайской пытке, этот бамбук пророс сквозь мое сердце.

— Не волнуйся, Ваня, — слышу я вдруг голос покойного брата. — Если что с родителями случится, я тебя усыновлю.

Утро застает меня в приемной господина Ногути.

— Что поделываете, Демидов-сан? — спрашивает мой прежний спонсор.

— Дочь воспитываю, — угрюмо признаюсь я. — Я «шюфу», домохозяйка.

Властитель соусной империи не видит в моих словах ничего странного.

— «Шюфу», — кивает он. — Вы мужчина, поэтому последний иероглиф здесь не такой, как в слове «домохозяйка», хотя произносится одинаково.

Он протягивает мне тяжелый стаканчик, наполненный виски.

— Вы говорите с дочерью по-русски? — осведомляется он.

Услышав ответ, Ногути разочаровано поднимает брови:

— Когда она вырастет, то, может быть, упрекнет вас, что вы ее не учили... Конечно, это ваша дочь и ваша жизнь. Что привело вас ко мне?

Просьба пригласить в Японию мою племянницу неожиданно вызывает у него сопротивление.