Павел Крючков
ПЕРИОДИКА
обзоры периодики

«Знамя», «Иностранная литература», «История», «Литературная учеба»,

«Посев», «Рубеж», «STORY»


Павел Басинский. Контуженная муза. — «Литературная учеба», 2014, № 2 <http://www.lych.ru/journal>.

«Ее литературный источник (прозы Виктора Астафьева — П. К.) — в несуществующем жанре „письма XX века”, с которым мы постоянно имеем дело, даже не обращая на него внимания (почему манера Астафьева и кажется удивительно знакомой). Известно, что в архивах страны хранятся тонны писем никому неведомых людей, оказавшиеся там по самым разным причинам; и вот пока наши историки с раскаленными от гнева очками спорят, был ли Иван Грозный прогрессивным или нет, весь этот бесценный материал лежит без движения. Но „письмо века” — это не только письмо с фронта или старухи из деревни к сыну. Это и трогательно „литературные” эпитафии на могилах, которые еще можно встретить на старых городских кладбищах. Это и совсем уже экзотический жанр домашних мемуаров, написанный в назидание детям. И, наконец, это художественные опусы никому не известных провинциальных сочинителей <...>».

«Виктор Астафьев — командированный в столицу, полномочный представитель этой культуры. Она его выбрала, отметила. Это можно понять даже не по манере, а по „душе” его прозы. И не он оказал ей услугу, сделав неграмотные строки в школьных тетрадях фактом высокой литературы, а она подарила ему легитимное звание русского писателя, за которое другие сражались в коридорах литературной власти на смерть».

Обновленный вариант исследования П. Басинского — из множества материалов, составивших специальный «астафьевский» номер. Помимо статей, интервью, эссе, писем и пьесы дочери В. А., — здесь полтора десятка «опросных листов» «Астафьев-анкеты»: от Игоря Золотусского и Олега Павлова до Дмитрия Шеварова и Леонида Юзефовича. Один из четырех вопросов анкеты звучит так: «Как вы расцениваете строки из астафьевского „завещания”: „Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать Вам на прощанье”».

Мне особо запомнилось «семейное» интервью друга Астафьева, писателя Бориса Ряховского Марии Ряховской («Писатель должен всех жалеть»).


Лора Белоиван. И морские котики. Рассказ. — «Рубеж», Владивосток, 2013, № 13 (875).

Об авторе здесь сказано, что ныне она живет в п. Тавричанка Приморского края и «содержит реабилитационный центр для морских животных».

«В первый свой по-настоящему большой шторм, внезапно перестав укачиваться и испытав от этого эйфорию, пыталась подняться на мостик. На мостик мне понадобилось срочно, по делу: была ночь, а мне нужны были свидетели того факта, что я больше не блюю. Во-вторых, хотелось посмотреть через лобовое стекло, как выглядит шторм снаружи. Изнутри я его наблюдала уже сутки, изнутри он мне страшно надоел — целые сутки ничего нового. И вот беспомощная, слабосильная каракатица пытается ползти по трапу: откуда она вообще тут взялась? Кто заменил ею моего лирического героя „я”?»

«До Ирландии оставалось всего полгода. Двадцать лет осознанных попыток прочитать „Улисса” — в пользу трапа, что толку от оставшихся шести месяцев? И тут — внезапно — неожиданно — вдруг — как снег на голову — такая возможность, от которой дыханье прочь. В последний момент, перед выездом в аэропорт, вдруг вспомнила, что забыла чтение; сунула в рюкзак первое попавшееся — оказался Джойс — и в одно пасмурное утро, не выспавшаяся из-за ночного шторма, вдруг увидела, что стою коленками на камнях и дощечкой соскабливаю говно с морского льва.

Да, это так и называется: „совершенно внезапно и неожиданно для себя”. Совершенно внезапно и неожиданно для себя моя лирическая героиня „я” очутилась в научной экспедиции по подсчету сивучей. Еще мы там ставили горячие метки на сивучевых щенков. Мой муж-ветврач был в экспедиции анестезиологом. Меня взяли туда за компанию: говночистом».

Из прозаических публикаций в очередном номере тихоокеанского альманаха отмечу главы из книги «Повесть и житие Данилы Терентьевича Зайцева» (см. публикацию других фрагментов в майском и июньском номерах «Нового мира» за прошлый год), новеллу легендарного писателя-эмигранта Михаила Щербакова (1890 — 1956) «Луна над Россией», жесткие рассказы живущего в Санкт-Петербурге приморца Игоря Кротова «Чилима».


Михаил Жилин. Последние месяцы плена. — «Знамя», 2014, № 5 <http://magazines.russ.ru/znamia>.

«В плену М. Жилин пробыл с ноября 1941 по апрель 1945 года, за это время он прошел через ряд лагерей для военнопленных, о чем и написал эти воспоминания, начатые сразу после смерти Сталина и сохраненные его дочерью Еленой Михайловной Поликарповой. <…> Здесь естественно возникает вопрос, как пребывание в плену сказалось на семье и послевоенной судьбе мемуариста. Ответ удивительный: формально — никак. Формально — потому что дочь считает его раннюю смерть следствием постоянного страха репрессий. Его много раз вызывали в органы, но не арестовали — возможно, потому, что он не был членом партии и был ценным специалистом. Дочь вспоминает, что в сентябре 1945 года он появился на пороге их квартиры ночью и был в немецкой форме — такое обмундирование освобожденным узникам выдали американцы. Как он добрался в таком виде домой от места, где их высадили союзники? Ждал ночи, шел пешком — это запомнила дочь из его рассказов жене. Во всех анкетах дочь указывала, что отец погиб на фронте» (из редакционного вступления).


Владимир Колесин. Операция «Оверлорд». — Научно-методический журнал для учителей истории и обществознания «История» (Издательский дом «Первое сентября»), 2014, № 4 <http://his.1september.ru>.

Несмотря на все меры предосторожности, рукописные записи тегеранских решений «сохранить в тайне от врага», как писал дипломат и личный переводчик Сталина В. С. Бережков, — не удалось.

«Как стало известно уже после войны, вся эта информация попала через германского платного агента Эльяса Базна, камердинера британского посла в Турции, к гитлеровцам. Э. Базна, получивший из-за обилия важных материалов, которые он поставил немецкой секретной службе, кличку „Цицерон”, пользуясь беспечностью посла, регулярно фотографировал секретные депеши и передавал их немецкому резиденту в Анкаре. Впрочем, судя по тому, что высадка войск союзников в Нормандии явилась полной неожиданностью для нацистского руководства, оно не использовало в полной мере эту бесценную информацию. Не обогатился на этой шпионской операции и сам „Цицерон”, о чем он с болью пишет в своих мемуарах, опубликованных после войны: 300 тыс. фунтов стерлингов, которыми с ним расплатились гитлеровцы, оказались фальшивыми».


Янка Купала. «За землю родной Белоруси…» Вступление и перевод с белорусского Виктора Куллэ. — «Рубеж», Владивосток, 2013, № 13 (875).

К переводам из Янки Купалы Куллэ подвигли «Песняры», точнее, творчество Владимира Мулявина.

«Но погружение в таинства беларуской мовы не прошло даром. Началось с того, что в классических стихах Янки Купалы едва ли не случайно обнаружилось поразительное. Оказывается, строка: „Завецца жспадчына мая / Ўсяго Старонкай Роднаю” — из песни, которую многие наизусть помнят — означает совсем не то, что я подразумевал. „Старонка” — это не только „родная сторона”, но и „страница”. Синонимичность, слитность в языке письменной страницы (сиречь, поэзии) и родины меня потрясла. Перевод получился практически сам собой. После этого я углубился в „Гусляра”. В любой западной истории рок-музыки ему отведено почетное место — рядом с монументальными программными вещами раннего Рика Вэйкмана. Увы, во времена моей молодости легендарная рок-опера была практически недоступна» (из вступления).


Ирина Лукьянова. Долгожданное дитя. — «STORY», 2014, № 5 <http://www.story.ru>.

О Мурочке (Марии) Чуковской, младшей дочери писателя, прожившей всего 11 лет и скончавшейся от костного туберкулеза.

«Мура умирала, кричала от боли, теряла сознание, а он, как привык, зачитывал ее книгами, заговаривал ее боль, отвлекал, уводил в Диккенса, в Жуковского, в Сетон-Томпсона, и она цеплялась за книги, за поэзию. Но и это не держало... „Она такая героически мужественная, такая светлая, такая — ну что говорить? — писал он сыну Николаю. — Как она до последней минуты цепляется за литературу — ее единственную радость на земле, но и литература умерла для нее, как умерли голуби... умер я — умерло все, кроме боли”. <…>

Счастье кончилось. Музыка прекратилась. И кончились сказки — совсем, впереди будет только неудачная, вымученная „Одолеем Бармалея” в войну, да послевоенный „Бибигон”, счастливый взлет первого мирного лета, где можно летать на стрекозе, сражаться с индюком и срывать в саду звезды, словно виноград, „Бибигон”, обгаженный и истерзанный критикой. Мурочкина смерть словно вынула из него душу, как будто она была у них общая — музыкальная, впечатлительная, отзывчивая и поэтичная душа».


Анатолий Найман. Было что потерять. Стихи. — «Знамя», 2014, № 5.

Из финальной части «Трилистника на гроб Денису Новикову»:

«<…> К компании по кличке жизнь / взывал. Никто не отозвался. // А и плевать. Сам голос — цель. / не говоря уж что для эха! / Гармоний колыбель, он щель / рыданий, а не вымя смеха. / Теплом, и смолкнув, веет из / себя — пред смертью не продышишь / глазка прозрачнее, Денис, / не скажешь лучше, не напишешь».


Александр Нилин. Поверх заборов. Из романа частной жизни. — «Знамя», 2014, № 4.

«Я все же думаю, что увела Фадеева из жизни вина перед собой.

Как опять не согласиться с Эренбургом, сказавшим Фадееву, что больше, чем перед всеми остальными писателями, виноват он перед писателем Фадеевым.

Я так понял Илью Григорьевича, что, держись Фадеев настойчивее себя — писателя, поставь не на власть, а на литературу, неизвестно еще, как бы все обернулось.

Будь у Александра Александровича за душой хоть одна законченная вещь из тех, какие сам он собирался написать, а не по заказу.

Или, добавляю от себя нынешнего, наоборот, бросил бы он лучше мысли о литературе вовсе, уйдя в любезную себе власть безоглядно. <…>

В кого стрелял Фадеев?

В себя — министра или в себя — писателя?

Склоняюсь теперь к выводу, что все-таки в себя — писателя, когда ощутил, что не в состоянии жить без власти, которой наделяют министра».

Кстати: в новом номере дальневосточного «Рубежа» публикуется интересное исследование Василия Авченко «Вернуть Фадеева» с таким финальным заключением: «Парадоксально, но самоубийство Фадеева способствовало продлению его жизни. Добровольный уход с громким хлопком дверью — предсмертным письмом — придал текстам и биографии Фадеева новое звучание, навсегда сопроводив их эхом револьверного выстрела в собственное сердце».


Валерий Перелешин. Поэма без предмета. — «Рубеж», Владивосток, 2013, № 13 (875).

Публикации первой и седьмой песен из этого стихотворного постпушкинского романа предшествует статья Ольги Кузнецовой, в которой, помимо прочего, рассказывается об уходе Перелешина в монастырь и последующем снятии с себя сана.

Ниже — XXII и XXIII части Первой песни.

«(XXII) Сибирь была тогда богата / (и как о прошлом не вздохнуть?). / Отец мой, Франц-Эразм, когда-то / кругобайкальский строил путь. / В Иркутске, за год до Великой / войны я в мір ниспослан дикий / и, если б не стряслась беда, / не выпадал бы из гнезда: / ведь нам казалось в годы эти, / что мне широкий путь открыт, / что изучал бы я санскрит / в Московском университете / и труд писал бы в тишине / о Грече или Княжнине. // (XXIII) Меж тем к России и Европе. / приложен мощный был рычаг, / и понеслись в калейдоскопе / Сибирь, союзники, Колчак, — / взвились разбуженные мухи. / Плеть голодовки и разрухи / хлестнула больно и по мне: / я оказался в Харбине. / Чита кеты и сахарина / исчезла в дымке без следа: / с тех пор я больше никогда / не видел банки керосина, / ковров за хлеб не отдавал / и валенок не надевал».

Трогательное примечание к XXIII части: «Строчки с тремя „и” кряду встречается в „Полтаве”: „Враги России и Петра”».


Павел Проценко. «Великое шатание» на киевских холмах: 1918 — 1920. — «Посев», 2014, № 5 (1640) <http://www.posev.ru>.

Фрагмент из книги о поэте и священнике Анатолии Жураковском (1897 — 1937), которая готовится сейчас к изданию.

Среди прочего: «Народная учительница Прасковья Кучерявенко, всегда с содроганием вспоминавшая о годах гражданской войны, проведенных ею в Киеве, писала о кровавых событиях, связанных с кратким правлением Петлюры и Винниченко: „<…> Мне рассказывал мой отец, как один гайдамак, покончив со своей жертвой на соседнем дворе, вскочил в наш дом с окровавленным ножом в руке, вытер нож и руки о свои шаровары и принялся считать награбленные деньги. Затем он потребовал подать ему обед, но предварительно спросил, что приготовлено. На ответ мамы, что борщ сварен со свининой, т.к. негде и нечего было купить, он ответил, что в постные дни он не ест скоромного, и пристыдил моих родителей за нарушение поста. Так он и не пообедал, пошел искать ‘нескоромного‘. Такова была психология этого бандита”».

Валерия Пустовая. Журнальная проза второй половины 2013-го — начала 2014 года. — «Знамя», 2014, № 5.

«Впору вписать [Марианну] Ионову в ряд самых строгих, чистопородных теперешних реалистов — в их движении к правдивому осознанию реальности. Роман Сенчин выдергивает жизнь из-под покрова человеческих ожиданий и непрестанно горюет об этом. Дмитрий Данилов выдергивает жизнь из-под покрова человеческих ожиданий и непрестанно этим утешается. Марианна Ионова видит в жизни, лишенной человеческих ожиданий, кем-то другим, высшим, вложенный смысл, и непрестанно о том радуется. В христианской лествице душевных состояний эти три типа реалистической прозы назывались бы, пожалуй, покаянием, смирением и благодатным покоем» (о повести «Песня», опубликованной «Новым миром» в январе текущего года).


Геннадий Русаков. На задворках словесности. Стихи. — «Рубеж», Владивосток, 2013, № 13 (875).

«<…> Ах, просторное имя любви, / утешенье ни к спеху, ни к ладу! / Чтоб ни вспомнилось — / только живи, / только траться, / делись до упаду! / Раздари себя в каждой строке, / детской нежностью к людям болея — / и плыви по небесной Оке, / слыша запах соснового клея» (из диптиха, посвященного памяти Михаила Поздняева).

Среди стихотворных публикаций нового выпуска «Рубежа» — Евгений Рейн, Наталья Аришина, Светлана Кекова, Амарсана Улзытуев, Владимир Семенчик.


Рамон Гомес де ла Серна. Грегерии. Перевод с испанского Всеволода Багно. Вступление Бориса Дубина. — «Иностранная литература», 2014, № 4 <http://magazines.russ.ru/inostran>.

Б. Дубин напоминает, что «феномен и тайна» изобретенного Гомесом де ла Серной в 1910-х годах афористического жанра грегерий родился, по словам автора, от соития юмора и метафоры. «В конце концов, осколок зеркала — это тоже зеркало, а любое зеркало вмещает лишь часть, так что и оно — осколок. <…> Конечно, дон Рамон писал и романы (да он, собственно, писал все, кроме стихов), но если в чем этот тысячерукий полиграф ярче всего и воплотился, так, пожалуй, в двух-трехстрочных репликах своих, по выражению Борхеса, „многоцветных грегерий”, этих стеклышек гигантского калейдоскопа в их бесконечных хитросплетениях и перекличках. Кортасар, по его благодарному признанию, учился у дона Рамона искусству фуги. Так что дополню и уточню сказанное выше: фрагмент — не только осколок, руина мысли, но и зародыш, начало искусства».

Отдельное внимание в этом номере «ИЛ» привлекает обширный труд Игоря Ефимова о знаменитом «чемпионе литературных пряток» Филиппе Роте (и, разумеется, его бесконечном альтер эго — Натане Цукермане), построенное как «диалог» Баса и Тенора. Несмотря на «объяснительно-примиренческий» вывод исследователя, укрывшегося за двумя певческими голосами, впечатление от личности Ф. Р. — тягостное. По мне, так от этого «спелеолога», «спускавшегося в самые темные пещеры человеческого бытия и не боявшегося вопить оттуда об опасных змеях и ящерах, скрывающихся за туманом приличий» (Бас) стоит держаться подальше.


Литтон Стрэчи. Последние пьесы Шекспира. Эссе из сборника «Книги и герои». Перевод Т. Казавчинской. — «Иностранная литература», 2014, № 5.

«Трудно не прийти к выводу, что Шекспиру все это наскучило. Наскучили люди, наскучила реальная жизнь, наскучила драма. Наскучило все, кроме поэзии и поэтических грез. Нередко ощущается, что ему больше не интересно, кто какую реплику подал и что происходит в пьесе, если там нет места для высочайшей лирики, какого-либо неожиданного ритмического эффекта, глубокого мистического монолога... Наверное, в этом состоянии он и писал свою часть „Двух благородных родственников”, предоставив Флетчеру (совтору последних пьес — П. К.) придумывать сюжет и выбирать героев, а себе оставив лишь цветистые строфы; наверное, в этом состоянии он бросил на полпути унылую историю „Генриха VIII”; наверное, в этом состоянии он сочинял, нещадно эксплуатируя свою риторику, бессильную, архаичную часть „Перикла”».

Эссе гениального английского биографа и критика Д. Л. Стрэчи (1880 — 1932), переведенное составителем этого специального номера (который назван «Беспокойное бессмертие: 450 лет со дня рождения Уильяма Шекспира») входит в раздел «Как будто в „Буре” есть покой…». Майская книжка журнала воистину «коллекционная», «идеологический стержень» ее — мифология, причем взятая широко, помимо «темы авторства», которой тут уделено не слишком много места. Эссистика Грэма Грина, Честертона и Одена; интервью Питера Гринуэя, фрагменты книг Теда Хьюза, Дэвида Кристела, Джеймса Шапиро… Из архивных публикаций: отрывок из перевода хроники «Ричарда III», выполненного поэтом Александром Величанским. Открывается номер большим вступлением/обзором Тамары Казавчинской, многое объясняющим в его стратегии.


Сергей Чупринин. Попутное чтение. — «Знамя», 2014, № 4.

В частности, о новой поэтической книге Владимира Рецептера «День, продлевающий дни...».

«Отрокам и отроковицам, чей день только начинается, эти стихи ни к чему. Зато у тех, у кого, как и у поэта, как и у многих из нас, „за два года прибыло пять смертей”, они вызовут несомненный отклик. Петроград — Ленинград — Петербург теперь открывается Рецептеру прежде всего как некрополь, и мысленный разговор с ушедшими (от Елены Шварц до Алексея Германа) стал, похоже, для него важнее, чем попытка войти в резонанс с поколениями, еще только едущими на ярмарку».



Составитель Павел Крючков


 
Яндекс.Метрика