Елена Генерозова
КАРГО-КУЛЬТ ГЕННАДИЯ КАНЕВСКОГО
рецензия


*

КАРГО-КУЛЬТ ГЕННАДИЯ КАНЕВСКОГО


Геннадий Каневский. Подземный флот. Нью-Йорк, «Айлурос», 2014, 76 стр.


Борис Дубин в одной из своих давних рецензий развивал мысль, звучащую примерно следующим образом — на сегодняшний день пространство лирики сужено и сужение продолжается, но это, как ни странно, может обеспечить нам и новые возможности, которых на данный момент как минимум две. Первая — еще дальше сужать вышеозначенное пространство, «возгоняя речь до лабораторной чистоты», вторая — обживать остальной мир, обогащая им свой и — как следствие — чужой язык в самом широком понимании этого слова1.

Шестая книга московского поэта Геннадия Каневского, вышедшая недавно в нью-йоркском издательстве «Айлурос»2 спустя два года после предыдущей, на мой взгляд, обеспечивает реализацию обеих возможностей, хотя и тяготеет преимущественно к последней.

Мир-пространство, некий пейзаж, создаваемый автором, нам хорошо знаком — визуальная перспектива легко рисует человека «в самом расцвете сил», а значит — не очень молодого (а значит — с хорошей памятью), мерзнущего на юру зыбкой и неуютной современности, смотрящего в обозримое (до известной степени) будущее, и то и дело оборачивающегося на памятное и такое недавнее прошлое, со всем его горьким опытом, атрибутами и артефактами советской и постсоветской эпох — реальность текстов до боли знакома, и все, о чем пишется, происходит здесь и сейчас.


еще концертов по заявкам

в рабочий полдень слышен всхлип

а там где все иным порядком

уже снимают первый клип

там джонни роттен он же лайдон

и трое сбоку наших нет

вот говорят «веб-узел найден»

и «ожидается ответ»


Пишущий, какие бы задачи он перед собой ни ставил, всегда в той или иной степени занимается отображением времени. Ходовыми инструментами для создания зеркал сегодняшних дней давно стали пресловутая «нисходящая метафора», суровая мужская ирония и самоирония, да в придачу к этому еще целый набор, однако у разных авторов эти инструменты далеко не всегда оправданы — но не в случае Каневского. Его инструментарий использован строго по назначению и оправдан на все сто, однако есть еще некоторое количество других приемов и отличительных признаков, принадлежащих только этому поэту.

Именно они достаточно резко отделяют автора от большинства, и тут, пожалуй, уместно подчеркнуть, в каких местах «возгонка речи», или, напротив, обживание «прозы мира», ведет к автономности, которую можно и нужно назвать собственным голосом.

Тут мы имеем дело с как бы двумя точками фокусировки, которые условно можно назвать позицией автора и объектом внимания автора, если сказать более зримо — где автор стоит сейчас и куда он смотрит.

Если говорить о позиции автора, то стихотворения Каневского — в подавляющем большинстве случаев обращение. Это обращение не к пустоте или к вечности, не к великим или малым, часто — к самому себе, но еще чаще это диалог с Другим. И этот Другой не то чтобы с автором на короткой ноге, однако — всегда на равных. В отличие от множества современных стихотворений, как бы написанных аутистами для внутреннего использования, живое слово, обращенное вовне, оставляет ощущение, которое, возможно, во многом есть оправдание художественного текста вообще — это ощущение того, что ты не один.

Авторская сосредоточенность на реальном и равновеликом собеседнике (без подзорной трубы, обращенной к небу, без микроскопа, нацеленного на мелких насекомых) обеспечивает право автора на прямое высказывание, и, если стихописание хоть в чем-то соревнование и рыцарский турнир, то тут все по-честному, с открытым забралом, без ряженых и напускной двусмысленности («я люблю филологическую поэзию / я люблю филологическую критику / я люблю филологов / это не шутка»; «ночь пришла и оно дышало / день пришел и его не стало // исчерпалось / выбрало квоту // я опаздывал на работу // я любил тебя мало»).

Есть масса стихов, не освобождающих нас от сентиментальности, — в конце концов, каждый может позволить себе немного слез — но, признаться, я не помню, когда последний раз мужчина-поэт так открыто, не стесняясь, говорил о своей любви.

Но даже в диалоге с собой или с Другим поэт держит в поле зрения вторую точку фокусировки из вышеуказанных — его интересуют не столько люди, события, внутренний и окружающий мир вообще, сколько их движение, перемещение или исчезновение, их фантомы, проявляющиеся в динамике времен и пространств, та самая «ускользающая красота», которую если и можно заметить, то очень трудно пресуществить в слово. Но автору удается и это.


эта земля

<…>

с почтовыми ящиками

куда опускают воздух

с тёплыми тапками

в которых хоронят

мелких домашних питомцев

с конторскими счётами

на чьих костяшках

съезжают с гор

любители национальных видов спорта

с вишнёвыми и яблоневыми садами

которые устанавливают со стуком

рабочие сцены

<…>

с тёплым утренним хлебом

особенно с тёплым утренним хлебом


В целом, хороший текст всегда являет собой динамическую структуру, а если мы говорим о текстах Каневского, то статичность вообще невозможно себе представить, но бережное отношение к личному прошлому, видимо, диктует автору бережное отношение к словам — и к их расположению на листе. Можно провести параллель с архитектурой: чуть больше увлеченности механической прочностью — и скучные коробки строений эпохи развитого социализма тут как тут, чуть меньше знаний поэтического сопромата и больше аморфности, вязкости и устремления в горние выси — и конструкция может рухнуть.

Стихам Каневского удается счастливо избежать и того и другого. Следование классическим традициям и вместе с тем исключительное современное звучание; интерпретации сродни джазовым, аллегорические образы, графика расположения слов на бумаге, смысловые маяки, сложный гармонический синтаксис, прекрасная разболтанность формы обеспечивают уникальную пластику речи. Даже в паузах и пустотах, возникающих как следствие зыбкости стихотворных границ, мы слышим не тишину, но эхо. Михаил Айзенберг называет такой эффект «акустикой сложносочиненных пространств»3.


дни

на глазах обрастают ветром


ночью

мимо дома

носят флаги твоих бессонниц

подготавливаясь к параду


зависть к валериане

к овцам

которых ты недосчитался


Уравновешенная, здравомыслящая поэтика Каневского честно смотрит на вещи мира, однако следует иметь в виду особенность уже не автора, но мира — мир наш, с каждым днем становящийся чудней любой придуманной истории, без преувеличения есть юдоль скорбей, лик его страшен, и иной раз, если честно и прямо смотреть на него, возникает желание если и не умереть сразу и без мучений, то хотя бы стать вышеупомянутым аутистом.


вот уже высаживают дверь

руку дай и ничего не бойся

жаль что тексты не успели сжечь


вот уже бросают из окна

прямо на подставленные колья

помнишь главку про стрелецкий бунт?


и толпа беснуется кричит

плотная до самой ленинградки

и еще куда хватает глаз


Как уже было сказано, ирония, фирменное противоядие и от надоевшего пафоса, и от печали, живет в книгах Каневского давно, но в последних двух (а предыдущая, «Поражение Марса», вышедшая в том же «Айлуросе», имеет безусловное сродство с только что вышедшей), кажется, проявляет себя в несколько ином качестве.

Не в том ее смысл, чтобы сильно снижать градус восприятия, а в том, что она позволяет подчеркнуть игровые особенности. Ибо книга Каневского — вместе с игрой в слова — это игра взрослого в самолеты и корабли, в летчиков, разведчиков и прочих бравых солдат. Несмотря на здоровый скептицизм автора, викторианство (а не критический реализм, возможный и предсказуемый в нынешних беседах о несовершенстве бытия) с его научно-техническим базисом, помноженным на странности и фантазии тогдашних литераторов, есть основа этой мальчишеской забавы. Осколки чужих эпох, пыльные шлемы комиссаров, искусно воссозданные взлетно-посадочные полосы, радиорубки, поэтическая азбука Морзе и сигнальные огни: единственно возможный для Каневского способ нейтрализовать всеобщий страх — найти в нем ненастоящее.


свистящая прохладная игра

касанье щек подслеповатой бритвой

и капитан выходит к экипажу

и тихо произносит «виден берег»

и имя твое тихо называет

все думали что индия ан нет


Это сказочное викторианство есть не что иное, как карго-культ, создание гибридных миров для привлечения поэтических богов, которые нет-нет и облегчат участь тех, кто верит. Каждый притирается к реальности, как может, и без фирменной иронической уcмешки Каневского суровую и страшную реальность его антропогенных ландшафтов нам не одолеть.


мы отступаем.


каждый поет

о далеком доме.

нежный лелеет переворот

с девкой в соломе.

каждый конину зубами рвал.

мечтал о плене.


мы отступаем.


порвите, мой генерал,

каблограмму

о наступленье.


И уж если мы говорим о «флоте» как о воплощенном культе, то интересно задаться вопросом, почему он именно «подземный».


мы бражники ночные мотыли

мы осторожно подлетаем к лампе

но тут же исчезаем на свету

ты не лови нас даже не пытайся

а то пыльца останется на пальцах

чужая пыль подземных берегов


До недавнего времени поэтический цех имел дело если не с военно-морской флотилией, то хотя бы с небесной: «И над поверхностью земли — / как фимиам в Господнем храме — / невидимые корабли / плывут воздушными морями» (Б. Кенжеев).

Подземные флот — это что-то новое, требующее интерпретации. Образ прибытия незримых кораблей с невидимыми матросами может, в принципе, означать многое — и тайное предчувствие внешних перемен, и близкую смену поэтических дискурсов, и взгляд из воображаемого тупика, но для меня новая книга Каневского, учитывая уровень его поэтической виртуозности, означает в первую очередь конец игры, выход из нее и, возможно, необходимость нового поиска.

Это поэт с узнаваемым стилем, и его мастерство и талант у многих (и у меня) не вызывают сомнений. Но много лет он разрабатывает одни и те же принадлежащие ему богатейшие словесные месторождения. Когда-нибудь он выберет всю руду — и что тогда? Куда он двинется? Будет ли это выход из-под земли? Выберет ли автор после сакрального вопроса «куда ж нам плыть?» новые горизонты и среды, или продолжит траекторию на давно заданной глубине?

Поэтому, как ни странно это может прозвучать сейчас, будем ждать следующей книги Каневского. В конце концов, совершенно новое приплывает совсем не с той стороны, с которой обычно ожидается.


Елена ГЕНЕРОЗОВА


1 Дубин Борис. Книга неуспокоенности. — «Критическая масса», 2006, № 1.

2 С поэтическими книгами издательства «Айлурос» можно познакомиться на сайте издательства <http://www.elenasuntsova.com>.

3 Айзенберг Михаил. Сквозь стену. — «OpenSpace» от 16.03.2012 <http://www.os.colta.ru/literature/projects/130/details/35203/>.

 
Яндекс.Метрика