Андрей Лебедев
НА ГОБЕЛЕНАХ
повесть


Лебедев Андрей Владимирович родился в 1962 году в подмосковном поселке Старая Купавна, где жил до отъезда во Францию в 1989 году. Доцент русского отделения парижского Института восточных языков и культур (INALCO). Автор книг прозы: «Алексей Дорогин» (Париж, 1991), «Ангелология» (Москва-Париж, 1996), «Повествователь Дрош» (М., 1999), «Скупщик непрожитого» (М., 2005), «„Беспомощный”. Книга об одной песне» (совместно с Кириллом Кобриным, М., 2009), а также книги-интервью с Евгением Терновским «Встречи на рю Данкерк» (Франкфурт-на-Майне, 2011). «Беспомощный» и «Встречи на рю Данкерк» впервые были опубликованы на страницах «Нового мира» (2008, № 5; 2010, № 2).



Андрей Лебедев

*

НА ГОБЕЛЕНАХ


Малая проэзия




Мы говорим здесь о метафизике, дабы обозначить то, что вызывает в нас чувство ничто: есть метафизические места, моменты, опыты.

Выкурить сигарету, иногда.

Проснуться ночью.

Попытаться вообразить, как конкретно умирают от голода.

Смотреть на поток автомобилей с моста автодороги.

Следовать за машиной скорой помощи.

Скучать.

Вернуться в место своего детства.

Смотреть на других, не слушая их, или отключить звук у телевизора.

Войти в родильное отделение или операционный блок.

Смотреть на море или звездное небо.

Выйти из кино.

Поесть после долгой ходьбы.

Взять случайный предмет и рассматривать его в малейших подробностях.


Жан-Поль Галибер. «Философские приглашения к размышлению о ничто»



ПЕРЕЕЗД



Переезжающему

Тема для систематической медитации во время спуска (без лифта), погрузки и доставки ящиков на новую квартиру, а также последующей расстановки вещей. Китайская пословица гласит:

Для жизни необходимо семь предметов: дрова, рис, масло, соль, соя, уксус и чай.


Если бы не спешка с переездом, хорошо было бы пожить на два дома: в первом — ты прошлый, во втором — новый, желаемый. Не торопясь перевозить (переносить) только то, что действительно необходимо во вновь обустраиваемой жизни. И не чемоданами, а поштучно. Торжественно шествовать от старого к новому жилищу с китайским чайничком, плоским камнем, подобранным на океане и служащим пресс-папье.

Сходил на старую квартиру за почтой.

Возвращался в обнимку с колбой, в которой хранится букет сухих роз. Убедился, что нужны.


Отказ от книг

Переезжающим, как беременным, следует давать декретный отпуск. Саморождается новый человек, пусть он будет лучше прежнего или хотя бы иным.

Домашняя библиотека — и это все перевозить?!

Заметки, что ли, делать на книгах, когда открывал их в последний раз?

Если не брал в руки год, максимум два — продавать, дарить, выкидывать.

Переписывать любимые книги от руки. Лучше, чем за переписыванием, их не прочитаешь.

Практиковать нечтение как активное действие. Полтора часа читаю — полтора не читаю, причем строго по часам.

Или — хранить дома только словари, перейдя наконец от чтения комбинаций слов к словам как таковым.


Cворачивающийся пол

У Кастанеды пол-ловушка в доме магини, делавшийся в течение нескольких лет, сворачивается под взглядом другого мага, теряет свои свойства. Вспомнилось вчера, когда зашел на старую квартиру. Для чего я все мастерил? И пол, и остальное. Чтобы завлечь самого себя?

Новый ковролин настелили с Ц. весной. Он еще забрал для инсталляции длиннющую картонную палку, на которую был намотан материал.

В старой квартире уже холодно без отопления. В новой тепло. По рассеянности засунул телефонный аппарат в холодильник. Когда обнаружил, чтобы проверить сообщения на старый номер, положил обратно. Какая разница... Когда человек покидает жилище, вещи теряют смысл. Холодильник перестает отличаться от этажерки, этажерка — от вешалки, вешалка — от того же холодильника.

В новой квартире холодильник тоже пока ничему не служит. К нему не пробраться сквозь груды неразобранных вещей: пылесос, шляпа с крылышками, теннисная ракетка… Но у того по крайней мере есть будущее. Какая-нибудь бутылка бургундского, которой предстоит провести в ледяной гостинице несколько дней. Масло. Сыр. Ветчина.

Тихо-тихо ухожу, не заглянув к консьержке. Надо бы сообщить ей о переезде. Но отчего-то трудно. Трудно.


Постмодернизм и роликовые коньки

Побывал в левобережной префектуре сообщить насчет переезда.

Выяснилось, что мне теперь не к ним, а в районную. Спрашиваю трех полицейских на выходе, где находится сие заведение. Объясняют. Первый иронично добавляет, что районное здание такое же красивое, как и то, в котором мы находимся (нищая бюджетная архитектура семидесятых). Второй берет дом под свою защиту: памятник эпохи, дескать. Третий резюмирует: постмодернизм. И до полицейских докатилось.

На автобус не сел, решил пройтись в сторону дома по Монпарнасскому кладбищу. У входа дядька лет пятидесяти на роликах обиженно спрашивает смотрителя: «Так я не могу навестить собственную бабушку?» Смотритель смеется, но не пускает.



ВЕЩИ


Карманные пепельницы

Миниатюрные, круглые, они идеально подходят для ваточек, пропитанных оливковым маслом. Когда играешь на ситаре и струны натирают подушечки пальцев, хорошо повозить указательным или средним в такой ваточке, и кожа мягчеет.


Смириться и принять: дорогие зонтики и солнцезащитные очки — не для меня. Забываю, теряю. Зонтик с созвездиями, купленный на улице Иакова в магазине для путешественников, увидел через несколько лет в доме друзей. Он стал частью их быта, им пользуются дети. Не решился попросить назад.

Покупать за гроши на развалах, чтобы не расстраиваться в случае потери.


Очки

При тщательном разборе перевезенного имущества обнаружились четыре пары очков.

Для плавания (хранилась вместе с купальной шапочкой).

Солнцезащитные оранжевые. Мир выглядит в них веселее, чем в обычных черных. Купил по случаю наступления нового тысячелетия.

Для наблюдения солнечного затмения, с линзами из серебряной бумаги.

Для рассматривания объемных фотографий Китая, сделанных шофером Альбера Кана в начале прошлого века.

А я считал, что у меня хорошее зрение...


Счеты

Поэзия чайных коробочек.

Внутренний Вьетнам.

Улица антикваров в Сайгоне.

Отчаянные тук-тукщики, ничтоже сумняшеся едущие наперерез таким же отчаянным водилам машин.

Натерпелся. Зато привез корзину для пикника, чайные причиндалы, счеты. Странно, но в каждой второй лавке — счеты. С перегородкой, разделяющей костяшки надвое. Примета победившего социализма?

Провинциальные бухгалтеры, подсчитывающие солнечные вьетнамские трудодни. И пьющие чай.


Пыль

Штришки на полу, оборачивающиеся палочками. Беспаспортные лазутчики, дворняжки миропорядка.

Откуда столько мелкого бесхозного дерева?

Татуировки на линолеуме, сделанные прежними хозяевами.

Кто там борется с отметинами на моем ковролине?

Разлитое вино, опрокинутые десерты. Чай, который одолело любопытство, охота к перемене мест.

За время уборки можно написать небольшую статью. Но я не пишу, я стираю, готовлю белый лист для своих и чужих рассыпчатых рук.

Есть только пыль и вода, хроника войн Пыльной и Белой Роз.


Хранить пробки

Фарфоровая чашечка, специальный отсек в ящике кухонного шкафа с еще одним, вставным, разделенным планками на вилко-ложечно-ножевые и пр. пространства (детали никогда не были столь значимы). Предчувствие вина, для которого не окажется затычки. Рефлекс самогонщика? Каногалилейского гостя? (Ищу сведения о женихе и невесте.)

Как известно, в жизни нет ничего важнее бесполезных вещей. Пробочный холмик — знак веры в чудо. В появление таинственного вместилища spirit — esprit — spirituel — spiritueux. (Французы обозначают «духовное» и «остроумное» одним словом.) Откуда взяться этой бутылке? Открытой, приглашающей к продолжению пира, преображению пьяной трезвости в трезвое пьянство?

Никто не знает, но все ждут.


Металлические коробки из-под бурбона выбрасывать жалко. Решил использовать их для хранения сухой пищи. Надписей пока не делаю. Помню и так:

хлебцы;

ригатони (толстые макароны);

сушеные грибы (привез из Италии; Н. прав: заметно вкуснее французских).

Руки знают последовательность расстановки. Но тень Платона уже маячит у кухонного шкафа. Сколько еще коробок я должен поставить в полочный строй, прежде чем начать забывать, где что? Анамнезис, вспоминание, главная функция письма.

Размышляю о наклейках. Бумажки с названиями черной шариковой ручкой в тон коробки? Вырезки с упаковок? Хочется сохранить память пальцев, контакт с предметом, не опосредованный словом. Позволить рукам и впредь определять меню.

Относиться к кажущейся ошибке как к волеизъявлению тела: хотел макароны — открыл коробку с гречкой.

Смириться, варить крупу.

Остаться в пространстве всезнания, выраженного молчанием.


Открытки и деревянные тарелочки на книжных полках — они закрывают нечто или открывают? Два очевидных критерия: обозреваемость и цвет корешков. Есть подозрение — в домашнем пространстве существуют астральные вытяжки. Картинки (или тарелочки) прикрывают их, являются знаками — Брейгель, конфуцианцы, Дюшан.

Обозначить контакт. Жить не в металле, но в яблоке, сыре — мягком пространстве, в котором возможно рытье ходов.


Мышь некогда, любя святыню,

Оставила прелестной мир,

Ушла в глубокую пустыню,

Засевшись вся в галланской сыр.

Ломоносов


Воображать дом благоустроенным тайными лестницами, проемами, куда можно выйти, а если не выйти — крикнуть и получить ответ.

Не от того ли так трудно передвинуть эти тонкие кусочки бумаги: охотников, мудрецов, шахматистов, снега, птиц, собак? Чувствительны ли они к пыли? Менее, чем к внезапному беспокойству суетящихся с тряпкой, уплощенных нежданным сомнением.


Не могу найти две скатерти: одну — привезенную мамой из Москвы, вторую — купленную в Камбодже. Пространство дома — ограниченное. Вещей немного. Места в таких случаях делятся на:

точно там;

может быть;

точно не может (но смотришь).

Назначение быта — уверять человека в том, что он верен самому себе. Что его вкусы и маршруты мысли стабильны. Демонтирование совершается вне дома, но вновь собираешь себя, вытянувшись на диване, занеся локоть под точно определенным углом на подушку с вышитыми номерными табличками американских машин.

Интеллепогибельные тропы со временем меняются. Вслед за ними изменяются угол локтя, выбор подушки, сторона дивана, сам диван. В общей сети очевидных когда-то ассоциаций

(верхний кухонный шкаф — голубая рамка для фото — металлическая коробка из-под «Джек Дэниэл’з № 7», в которой хранится гречка, или ящик для библиографических карточек — деревянная таиландская черепашка)

происходит сбой. Голубое — металл — бурбон больше не означают крупу, а библиография — южно-азиатские сувениры.

Начинается паника.

В шахтах памяти обнаруживаются завалы, темноты, ведущие в никуда.

И ты с неохотой, переходящей в заинтересованность, затем — в страх, затем — в апатию, понимаешь, что.

Как русла рек.


Отказ от шкафа

День посвящен поискам шкафа для одежды. При этом я его не хочу. Не хочу упираться взглядом в параллелограмм, у которого взгляда нет.

Он встанет в углу, в нем будут висеть пальто, куртки, плащи, пиджаки, рубашки. Рубашки можно сложить и поместить в сундук или корзину. Куртку тоже куда-нибудь пристроить. Больше всего места занимают вещи, которые надеваются реже всего. Как часто я залезаю в пальто? Неделю в год. В плащ? В сумме дней десять. В костюм? Чуть больше. Но из-за них в доме должна присутствовать безликая громада, цель которой напоминание о том, что самое главное в жизни — быть готовым к «очень холодно» и «очень мокро».

Я не согласен.

Я затаюсь.

Куплю на время дешевый и легкий шкаф, который собирается, а главное — разбирается очень быстро.

И буду думать.

Хотя, может быть, его просто следует расписать. Или украсить. Разновалютными купюрами с изображениями животных. Фантиками от шоколадок парижских кафе. Спичечными коробками: «Будда-бар», «Палет», «Вилла» (последнего, джазового клуба уже не существует). И тогда очень холодно и очень мокро получит достойный отпор.

Как шутили старые конферансье: «На улице идет дождь, а у нас идет концерт».


Прощай, треугольный шкаф!

Меняю его на китайский.

Вещей в нем умещалось мало, зато внешне был интересен.

Отвез утром. Пока ехали, было ощущение, что везем особый, масонский гроб.


В доме новый предмет. Одушевленный ли, неодушевленный — пока решается.

Я не против домашней живности и растений. Однако брать на себя ответственность даже за горшок герани не готов. Время от времени меня посещает чувство, что в определенный момент мне предстоит отправиться куда-то. Немедленно. Не собирая чемодана. В один конец. Наверное, ерунда, но новые откровения о жизни у меня уже вряд ли появятся, поэтому следует исходить из уже имеющихся.

На прежней квартире я дружил с водопроводным краном. Иногда тот начинал дрожать и выбрасывал струйку воды. Причем оказывалось всегда уместно, к мысли. При широком подходе — живое существо.

На нынешней квартире кран исправно молчит. А, бывает, хочется живого присутствия в доме. Тихого. Но ощутимого.

В общем, подарили мне африканскую статуэтку.

Молодая женщина. С красивым овалом лица. Мягкими, пусть и скупо намеченными чертами. Несмотря на две грудные пупочки, никакого эротизма. Скорее ребенок на пляже. Из объяснения следовало, что это магическое изображение богини плодородия, которое девушки носили в надежде успешно выйти замуж и основать семью.

Статуэтка подошла.

Во-первых, в тон с мебелью. Ровно такого же натурального темного цвета, как садовая мебель: столы, большой и маленький, бочонок. Как трубки. Как рассыпанная горсть каштанов.

Во-вторых, она удивительно быстро нашла свое место: подсадил ее на шкаф, куда она запрыгнула и стоит.

С другой стороны, что я богине и что мне богиня? Особенно плодородия. Впрочем, даря статуэтку, пожелали многих плодотворных мыслей.

Поглядываю на нее. Нравится. А главное — не надо ни кормить, ни поливать.



ВЫЙТИ НА УЛИЦУ


Зачем тебе солнце, если ты куришь «Шипку»?


Бродский


Спички кончились в семь утра. Даже в безразмерной коробке «Хозяйственных», давно обладающей статусом концептуального, а не бытового объекта.

Вышел на улицу. У первого прохожего огня просто не оказалось.

У второго была сдохшая зажигалка, и трубку раскурить не удалось.

Лишь третья попытка оказалась удачной — спички нашлись у мясника, открывавшего лавку.

Зато с удовлетворением выяснил, что ближайшее кафе-табак не только закрывается в час ночи, но и рано открывается. Если буду продавать квартиру — обязательно укажу в объявлении.


Стирка

Хорошо, что можно, запустив стиральную машину в прачечной, вернуться домой — на 45 минут. Выложить из сумок стиральную жидкость и смягчитель, а сами сумки оставить на пороге — в преддверии вторичного похода.

Впрочем, я встречал людей, главным образом старушек, которые остаются в прачечной. Иное соотношение времени и усилия.

Редкие выходы из дома, переживаемые как событие. Домой не забегают, есть в этом что-то подозрительно легкомысленное, как и в решении одновременно нескольких дел. Стирая — стирай! Сидение близ урчащего бока машины — с кроссвордной брошюрой. Проживание цикла. Неподнимание глаз.

Иногда я застаю высокого баритонального господина (или он застает меня, всех нас — постиральцев, простирников, стироделов). Пастух машин, он внятно обозначает присутствие власти — жестами, звоном ключей, бонжурами-месье-дам, оревуарами-месье-дам. Месье-дам оживляются, реагируют на реплики, утверждают через контакт с посланником высших сфер всепроникающий характер социального порядка.

Самым насыщенным метафизически моментом является сушка белья. Домой не слиняешь — слишком мало времени. В себя не уйдешь — ввиду специфики места. Невозможность привычного обживания паузы превращает ее во встречу со здесь-бытием.

Человек выходит на улицу, поднимает глаза к небу или всматривается в пейзаж улицы, открывая его уникальность, выясняя наконец, что это за контора напротив, мимо которой он ходил столько раз (небольшое техническое издательство). Или завороженно следит за одеждовращением в сушильном барабане: кульбиты рубашек и простыней, малолеток-носков. Вознесение, парение, ниспадание.

Просветленный, утишенный, чуть пристыженный в своей нелюбви к быту, четверговый постиралец, стихийный стиродел, он возвращается домой. Где задумчиво, расположившись в кресле, выкуривает трубку под Генделя или Зеленку. И грезит, грезит о грядущих утрах, начинающихся чистой рубашкой, о новой, чистой, радостной жизни — идущей весело, как любимые часы на руке, с ремешком из кожи ящерицы.


Fureur de vivre

Третий день кочевником питаюсь в ближайшем кафе.

Стойка, зал со столиками, в самой глубине — кухня, из которой иногда поддают запах горячей еды. Стену напротив стойки украшают три большие засаленные афиши: Хамфри Богарт, юная Беатрис Даль, вечно юный Джеймс Дин. За стойкой народ: водила из автобусного парка по соседству, хозяин типографии, располагающейся в моем доме, племянница типографа с рюкзачком позади и роскошной грудью впереди себя самой. Мужичина, говорящий с гулькающим акцентом парижского простонародья, вежливый дядька-кабил — приятель хозяина. Посетители входят, но не выходят. Обед.

Животы, носы, усы, бюсты.

Морщины, сутулость, утробный смех.

Кинозвезды в упор смотрят на жующую-пьющую компанию. Кто-нибудь из компании — очень редко — бросает равнодушный взгляд на них. Что рождается на перекрестке взглядов? Отдал бы бумажный Богарт свои бутоньерку и полосатый пиджак за стакан кот-дю-рона в грязненьком шумном кафе?

Фильм со скончавшимся в 24 года Дином называется «Жажда жизни».


Повороты за угол

Первый, по выходе из дома. Резкий, непредсказуемый. Идти по улице, по которой в любое время суток отмеряют свои пять метров взад-вперед существа с мобилами.

Второй, угол игрового кафе. За аквариумными стеклами — коробки с иными реальностями и игроки, путешествующие в них. Угол обтекается плавно, без сюрпризов, кажется, тоже в измененном состоянии сознания.

Третий. Вечно праздничная кондитерская, просматриваемая насквозь.

Затем выбор: либо быстро идти по мертвой зоне проспекта, либо «взять» параллельную улочку, где ощущаешь себя и происходящее вокруг.

Если второе — тогда еще один поворот, у кафе «Симпатик» с неразговорчивым хозяином (название побеждает), и еще — после почтового ящика, которому доверяешь. Последний — выходя на улицу Монжа, на два медленных светофора, мигающих вразнобой.

Далее — великий бытовой путь, Муфтар, с библиотекой, рыбной и винной лавками. В правой руке — книги, в левой — еда.

Туда — спешишь, оттуда — шествуешь, ловя глазом события.

Ярмарка

На Гобеленах ярмарка старьевщиков и антикваров. Один из продающих мебель обедает в своем полиэтиленовом шатре: сидя за старинном столом, в старинном кресле, на фоне прочих старинностей. На столе блюдо, на блюде курица (свежеприготовленная, нестаринная); там же — старинный графин с вином. В двух шагах — машины, толпа.


Поздно вечером в пятницу с площади Италии по проспекту Гобеленов катят люди на роликовых коньках. Их тьмы, и тьмы, и тьмы. Давно не видывал такого количества людей, объединенных по одному признаку. Настоящее массовое движение. Стертая политическая метафора оживает, и становится немного не по себе.

А если они однажды превратятся в партию? Чего захотят? Только ли повсеместной разметки трассы для экологически чистых движенцев?


«Макдональдс» на углу бульваров Араго и Пор-Руаяль

Единственный в своем роде из виденных мной. Минимум фастфудовского декора, элегантные стулья с витыми металлическими ножками. Две картины: одна — абстрактная, на второй изображена рука, держащая нечто таинственное.

И макдональдсы поддаются французской дрессировке.


Прикупил белого в «Логове Вакха» на Муфтар. Поболтал с продавцом-интеллектуалом. В прошлый раз застал его читающим Уила Селфа. Торговец сочиняет стихи, посвященные имеющимся у него винам; листы со стихами выставлены на улице вместе с ящиками.


Свет незнакомых улиц

Пробегал мимо «Волчьей черепицы». Встретил Н., хозяина магазина. С удовольствием пожал руку и отрапортовал, что переехал. «Я помню эту улицу, — сказал он. — На ней необычный свет».

Необычность, наверное, от автобусного парка, круглосуточно озаренного. Как сам Н. Когда он говорит с тобой — впечатление, что мир для него сосредоточен на тебе. Будучи в гостях у них с Ф., неосторожно заметил, что нравится каллиграфический иероглиф на полке. Картинку тут же сняли и подарили — с объяснением, что знак вывел дзенский учитель Н. Было неудобно. Отказы у этих людей не принимаются.

Я знаю это чувство — тяги к свету незнакомых улиц. Но думал, что оно с возрастом проходит. С возрастом, собственными домом, женой, хорошо поставленным делом. Тебе уже хочется вернуться на свет своего окна, а не вымечтывать судьбу в одиночестве и неопределенности.

Получается, что у кого как.


Drole de guerre1

Раньше, чтобы дойти до муфтарских рынка и лавок с улицы Ключа, мне было нужно буквально три минуты тихими улочками. Единственным уличным просителем, которого я встречал, был худой молчаливый человек в полувоенном шлеме, который в любую погоду играл на укулеле, маленькой гитаре. Людям, клавшим ему деньги, никаких знаков внимания в ответ не перепадало. Он приходил, отыгрывал свое (подкупавшее экзотизмом, но не музыкальностью, ибо играть он, подозреваю, почти не умел), вставлял сигарету в мундштук, вешал чехол с гитарой на плечо и уходил. Помнится, ему было трудно сгибаться-разгибаться.

Теперь я хожу на Муфтар по проспекту Гобеленов. Встречаю четырех постоянных нищих — на отрезке в пятьсот примерно метров. Плюс, если подняться совсем немного в сторону площади Италии, напротив булочной дежурит пятый.

Только мужики. Есть там еще одна бомжиха, но она деньгами вообще не интересуется. Сосредоточенно смотрит в саму себя и наматывает на запястья веревочки. (На моей улице тоже живет один блаженный бомж: он спит, улыбается прохожим пьяной улыбкой, листает дешевые комиксы и, пососав вина из здоровенной пластиковой бутыли, опять вырубается. В глаза просительно не заглядывает, руки не протягивает.)

Район у нас буржуйский. Сытая, подтянутая, накуафюренная публика деловито движется туда-сюда по проспекту. Куча магазинов.

Ведут они себя по-разному. Первый сидит по-турецки, спрятав подбородок в свитер, и даже не моргает. Второй, шатаясь, двигается от стены к дереву и обратно; рта раскрыть он почти не в состоянии. Третий держит в руках картонку с жалостливым (не без элегантности) текстом и кажется встречающим в аэропорту. У четвертого на спине целая инсталляция с фотографиями обезображенного пытками тела. Тот, что у булочной, своими повадками напоминает торгового агента, впаривающего прохожим некий новый и чудесный продукт, разве что продуктом является он сам.

Объяснять нищету во Франции социальной несправедливостью неинтересно. Скорее всего, во мне говорит жестокость эмигранта, бывшего свидетелем таких ситуаций в эмигрантской среде, что не приведи Господь. Из которых, однако, цепляясь зубами за воздух, люди выкарабкивались.

Но чем тогда ее объяснять? Алколизмом-наркоманией? И здесь чего-то не хватает. То и другое не причина, а следствие общего душевного расположения.

Мерещится за этим высший, скрыто порочный шик экзистенциальной игры. Автоматическое письмо жизнью. Само стояние-сидение на одном месте придает нищим статус солдат в карауле, прихожан на службе, зрителей.

Нищета в литературе проходит, как правило, по ведомству натурализма или социально ангажированного реализма. В этих подходах есть некоторая наивность — впрочем, похвальная в своем желании взяться за проблему. Из остальных — разве что Достоевский с семейством Мармеладовых.

Странная война, тайная религия, невидимое кино.


Скамейки на бульваре святого Марселя

Встречи.

Легкие недомогания.

Детали сантехники.

В чем кроется событие?

Немного — в новом цвете мебели. Сменил зелено-золотой прежнего жилья на тековый со светло-коричневыми вкраплениями отдельных предметов. Получил за это: «У тебя слишком мужская квартира. Невеселая», и картину. В тековой раме.

Держусь. Самому нравится.

Главным образом — в последних послеобеденных прогулках и сидениях на бульварных скамейках. Идя к Аустерлицкому вокзалу, наблюдал двоих стихийных даосов-сидельцев. Один — с багетиной и белой шайбой камамбера. Второй — с откинутой вперед рукой, покоящейся на трости.


«Жюсьё мюзик»

Сталкерская зона для меломана на Жюсье. Шесть магазинов сидюшного секонд-хэнда (подержанных компакт-дисков) плюс еще один, «Jazz Corner», чуть выше, у Арен Лютеции. Всяческие фнаки и веджин-мегасторы не люблю. Во-первых, цена. Во-вторых, предсказуемость выбора. Там проходишься по знакомому; здесь встречаешь новую любовь.

В рок-магазине проигрыватель стоит рядом с лотом «L». Пока слушал последних «Ковбоев-торчков», рылся в компактах. Обнаружил две занятные команды, причем обе не только на «эль», но и на «lullaby»: «Lullaby Baxter Trio» и «Lullaby for the Working Class». Вопрос вынужденной сосредоточенности? А если бы рядом была другая буква, какие находки она сулила?

Упущенные возможности, несовершенные открытия, вечная драма страдающего музыкальной булимией.


Обещанная выставка в музее д’Орсэ перенесена на три недели. Узнали об этом, уже выходя из метро.

Зашли в Дом писателей на рю Вернёй выпить капучино. Там, задрав головы, понаблюдали налетевших с Сены чаек и торжественное снятие блестящего шара с ресторанного потолка.

От музея до Гобеленов возвращался пешком и говорил себе, что занимаюсь спортивной городской ходьбой.


Леальские деляги-оптовики — с волосами, зубами и перстнями непонятного происхождения. Правый берег для меня — почти заграница.

А ресторан был хороший — Чрева Парижа давно нет, но традиции живут. Слякотной погодой славно заказать пот-о-фе.


Презервативы, валяющиеся на улице

Одна из городских тайн. Занятый своими мыслями прохожий если и замечает их, то специальным вопросом о том, как они сюда попали, не задается — мусор и мусор. Тогда как все не так просто. Возможные объяснения:

1. Секс на улице.

Неудобно. Я видел такие презервативы на улицах, где нет скамеек. Значит, стоя? Прислонившись к стене?

2. Уставшая предохраняться пара, совместными усилиями сдирающая покров с орудия и в дионисийском экстазе, крутанув, как пращу, отправляющая его в открытое окно.


Примерный список парижских мест для посещения с Б.

Канал святого Мартина (лучше вечером);

пассаж Бради. Индийский париж, запахи пряностей, мягкий свет сквозь прозрачный потолок;

кладбища Монмартр и Пер-Лашез. Гигантские молчаливые пространства в городе, где теснота возведена в эстетический принцип;

больничный парк при Сальпетриер.


Описание путешествий наводит печаль. Кажется, что между поездками ты не существуешь. Так ли это? Правильнее думать, что уезжаешь сломать привычку и вновь переживать жизнь дома как увлекательное странствие.

Старая идея — поселиться на недельку-другую в парижской гостинице и посмотреть, что из этого получится. Нежданная встреча на улице с друзьями — разминешься или бросишься в объятия? — прогулки с путеводителем (непременно!) по турпримечательностям — leur charme retrouve2 или, наоборот, ощущение искусственности восторгов по их поводу? Не лучший ли это способ подытожить прожитое, сменить кухню?

Я так привык к стыку 5-го и 13-го, лавкам на Муфтар, Саду растений, Гобеленовой мануфактуре, что с испугом думаю о других районах. Мне нравится неизменность и кажущаяся анонимность здешних мест, обилие зелени (московский рефлекс), насыщенность тайными событиями для взгляда старожила: мемориальная доска (Клодель и сестра), геометрия снесенных квартир и их отпечатки на стене соседнего уцелевшего дома, невзрачный вьетнамский ресторашка с лучшими в мире рисовыми блинчиками, друзья, к которым можно ходить пешком...

Снялся бы я теперь, предложи судьба переехать? Может быть, в 16-й, где, кроме наводящих скуку буржуазных фасадов, есть много деревьев и скрытых мест, вроде заброшенной железной дороги, квартала-города Отейских сирот, трех (!) русских церквей, ар-нувошной виллы Моцарт, непредсказуемых площадей, театра «Ранлаг». Радикально — в 16-й, как в другую страну. Чтобы ночью из центра маршировать до изнеможения, сочиняя на ходу свой «Мост Мирабо».

Или осесть рядом с парком Брасанса. Его книжным рынком, бакинскими балконами, Ульем, двухэтажным раем бывшей рабочей окраины. Наведываться по воскресеньям на Ванвскую барахолку, болтать с Е., пить чай у М.

Самое потрясающее из привыканий — к стуку своего сердца.



ЛАВКИ И ЛАВОЧНИКИ


Лавочники питаются от лавки. Поэтому рыбники такие подтянутые, движутся, как студенты хореографического училища, подрабатывающие у родственников. Мясники — в основном толстые, а если и попадаются худые, то все равно — с кровяными ниточками вен на кажущемся по контрасту бледным лице.

Лучший хлеб у нас — на углу Сципиона и Святого Марселя. А какие названия: «гондола», «страстной хлеб»! Продавщицы в булочной — пухленькие, приветливые, даже брюнетки выглядят перекрашенными блондинками (брюнетками, видимо, надо любоваться в шоколадных лавках). Сама же хозяйка — суровая, изможденная, один вид которой заставляет перетряхивать мелочь в кошельке и набирать без сдачи. Раннее вставание, горячая печь.


Дедок в лавке просит мясника отрезать ему... Отвлекшись на телефонный звонок, мясник переспрашивает, что именно, и извиняется:

Вылетело из головы.

Дедок задумывается:

И у меня тоже...

Выжидательное молчание.

Ах да, кусочек паштета по-деревенски!

На дедке нет случайных вещей. Туфли, пальто, шляпа похожи на верных домашних животных. Их выпускают на улицу, как на прогулку, — держа на невидимом поводке. Вернувшись домой, они занимают раз и навсегда определенное место. Наступает очередь других, которых из дома не выпускают.

Обилие жизненных сил закручивает вокруг человека вихри случайностей. Можно так, а можно эдак. Человек пробует себя, ищет свой образ, меняет шляпы.

Старость расчетлива.

Она расфасовывает себя по коробочкам и чехольчикам.

Определяет границы своего и чужого.

Приучает предметы к себе.

Ведет дневник на оборотах счетов, предварительно изучив сами счета.

Сдерживая дрожь руки, покрывает бумажку цифрами и знаками четырех основных математических действий.

Чтобы, забывшись, прийти в себя в знакомом месте и, отталкиваясь от вида стен, вспомнить про паштет.


Мясники возвращаются «к себе». На время или навсегда. Тот, что работал с женой на бульваре Святого Марселя, после 19 лет в Париже отбыл на родину в Бретань. Вернулся заниматься тем же. Но дома.

Второй, который поближе, на Королеве Бланш, рассказывал, как отмечал с супругой-сотрудницей Новый год. Рассказ заключался в отсутствии рассказа: «Ездили к себе. Так устали в дороге, что, приехав, поели, выпили за праздник и легли спать». Рулить полдня по предновогодней вечерней трассе, ухайдакаться вконец, не иметь сил на веселье, но — не иметь их у себя.

Несколько квадратных метров с ярко-красными конусами сырой плоти. Серо-коричневые паштеты. Золото на муссе.

Проходик с не протолкнуться — похоже на очередь за кипятком в тамбуре советских поездов. Всех знают по именам. Новоприбывший приветствует уже стоящих, как опоздавший в гости.

Конечно, terrine de faisane3, сделанную к тому же самим хозяином, я в супермаркете не найду. И даже — в больших мясных лавках на Муфтар. (В русском terrine и pate не различаются, оба «паштеты». А следовало бы — во славу мясников-трудяг, пускающих на терину лучшие кусочки.)

Но хожу я туда прежде всего за своим «к себе» и «у себя».

За отпуском.

За деревней.

За разговорами.

За отсутствием времени и пространства.

Диалог мясника с покупателем переживается остальными, подобно хору в античной пьесе. Каждый новый герой-покупатель, подходящий к прилавку, отыгрывает свои покупки, как спектакль. Афоризм про «15 минут славы каждого» наверняка был рожден Уорхолом в лавочной очереди.

Отправиться среди зимы в деревню — целая экспедиция. Вот и ходишь за получасом сырого пахучего времени без жил.



КИТАЙ-ГОРОД


Персональная география

Ура! Я поселился в отличном месте. По ту сторону бульваров — китайский городок. Теперь в любое время дня и ночи я смогу есть суп, в котором будут тонюсенькая лапша и пельмени с креветками. И пользоваться палочками.

Я смогу ходить в магазин братьев Танг и покупать в нем вкусные вкусности. Конечно, дуриан я не куплю: Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им на дуриане никогда не сойтись. Но, скажем, кокос или дикие фиги...

У каждого в жизни должен быть свой чайна-таун.


Обед в «Белом лотосе»

Да, это вьетнамская кухня.

Но прежде всего — это кухня авторская.

Невидимый повар «Белого лотоса» меня потрясает.

Греза дня: Академия Супа.

Борщ — не меньшее достояние русской культуры, чем рублевская «Троица».

Суповой парадиз: Юго-Восточная Азия.

Миксер — техно супа.


Сакура в Саду растений

Растущая не вверх, а вширь. Огромное белое животное из Эдема, распростершееся на земле и думающее свою райскую думу. Не чудовище, но чудо.

Отчего современное человечество так расположено встречать лохнесских монстров, а не единорогов?


Вкус того улуна

Плечистая китаянка.

Банки с сухой листвой.

Отсутствие сладостей, объясняемое тем, что «это не чайный салон, а дом чая». Что именно она хотела сказать?

Чайный дом, описанный Н., я уже не застал. Прошел мимо места, где он располагался, почувствовал: что-то не так. Спросил в ближайшем ресторане, мне объяснили: его больше не существует, да-да, с января, теперь здесь будет тайская продуктовая лавка.

Задумывая новую вещь, входишь в состояние подчиненности жизни художественному замыслу. И проявляется он не только в выборе книг и фильмов, но и общей режиссуре жизни, вызывании и коллекционировании состояний. Мне сейчас интересны чуть-чутошное неуспевание, таинственные распавшиеся пространства, сохраняемые памятью редких лиц.


Чай в «Марьяж фрер» на Больших Августинцах

Нюхать его из огромных банок, герметичных, вмещающих по два с половиной килограмма, — занятие, чреватое наркозависимостью. Лишь насыпанный в стограммовый пакетик и принесенный домой он примиряет магическое чаенюхание с обыкновенным чаепитием.


Антикварный магазин на Бонской улице

Запах лакированного дерева похож на запах зеленого чая.

Большие этаж и подвал с китайской, японской мебелью.

Букет деревянных лотосов, устанавливаемый на алтаре; бутоны — совсем юный, распустившийся, вывернутый смертью. Напоминание о скоротечности жизни.

Крохотная владелица магазина. Силы, отведенные на рост, ушли в вибрато голоса и блеск глаз. На корточках у приглянувшегося визитерам шкафчика оказалась ниже его.

Еще один, для хранения печатей. Дюжина отделений. Сам размером с обувную коробку.

Китайская способность к очерчиванию границ — всего и с равным энтузиазмом, вниманием к предмету (ящички отличаются по размеру).

Бесплотный плотник, распиливающий воздух на кусочки, как ледодел замороженную воду.

(Эксцессы: Великая Стена. Если бы было можно накрыться крышкой размером с Поднебесную, накрылись бы. Чтобы уж точно никто не мог выйти из шкафа.)

Второй, красный слой лака наносится по черному. Черный проступает со временем, создается эффект «кошачьих лапок».

Внутренняя эмиграция. Точнее, имми-, в культуру другой страны. Писать иероглифы, ходить вдоль зимней реки, собирая сухой камыш.

Натюрморт со «спокойными предметами».

Сколь многого я не сказал по-древнекитайски!

Опять и опять: в моей жизни слишком мало зеленого бамбука.


Прогулка по Монсо и окрестностям

На полянах крап фотогеничных подснежников.

Осмотр декоративных руин: псевдодревнеегипетских, псевдоантичных.

Колоннада, озерцо, селезни.

Выражение «vivre dans la plaine Monceau»4, подаренное спутницей.

«Не хотела бы здесь жить».

Чем питаются жители? выходят ли из дому? существуют вообще?

Старые деньги. Застарелые болезни. Снежная Королева, мучающаяся артритом.

Где-то неподалеку дом в виде пагоды, в котором галерея китай-арта. Одно из немногих любимых мест в городе, ни адреса, ни точного местонахождения какового не знаю и люблю выходить на него памятью ног.

«Пойдем к пагоде. Кажется, они собирались закрыться. Что теперь там?»



МЕТРО


Звуковые пласты жилищ — улицы, дома, квартиры, тела. Холодильник и ветер в трубах слышны, только когда закрываешь окно. Беруши на первых порах пугают тем, что в ушах раздается клацание зубов и стук сердца.

Гул метро в тишайшей квартире Дублей Вэ на первом этаже. Примолкшие гости.

Когда в окно доносится раздражающий шум, прибегаешь к терапии взгляда. Поезд можно только вообразить.

Метро как сосед снизу. Невидимый, не встречающийся на лестничной клетке, но влияющий на вашу жизнь.

Городская хтоника.


Если не купить газету, отправляясь в долгий путь на метро, то при правильном подходе к путешествию можно обнаружить вокруг себя интересных людей.

Молодую парочку, захваченную счастьем большой любви и наверняка не подозревающую, что в жизни может быть иначе.

Великолепный обритый череп африканца.

Ребенка, созерцающего вас с любопытством недавно пришедшего в мир человека, которого захватывает все происходящее вокруг.

Бомжа, дующего в горн бутылки.

И даже себя самого. Последнее особенно потрясает.


РЭР

Сеть пригородных поездов, проходящих через Париж.

Странности пассажиров Аустерлицкого вокзала. Сегодня чудаковал дяденька в очочках, вполне интеллигентный. Вначале, в ожидании поезда, глубоко вдыхал в себя запах снятых ботинок. Потом, босиком, сложив молитвенно руки, хлопал в ладоши под музыку из репродукторов.

Глобальная высадка на Сен-Мишель.

Обманки Инвалидов. Изображения на стенах станции: детали железнодорожных составов и пассажиры, смотрящие в окна.

Вид с моста на подступах к Дому французского радио: статуя Свободы и воздушный шар, зависший над парком Ситроена. Делаю мысленный снимок, когда они совпадают по линии.

В метро — рекламная кампания. На плакатах, долженствующих располагать пассажиров в пользу РЭР:

1. влюбленный мечтатель;

2. читательница романов, смешивающая настоящее и прошлое, свое и иноземное;

3. студент-математик, мыслящий формулами;

4. спящий и видящий сны.


Метропавильоны

Старый выход на площади Монжа, к аренам Лютеции.

Ар-деко, киношно так, что думаешь: ты должен был видеть это в фильме. Но не вспомнить, в каком.

Прогулки по городу — выбор натуры, примеривание себя к декору. Места, заставляющие верить в другую жизнь. Связь, возникающая без каких-либо очевидных оснований. Точки перехода в мир иной, но не менее твой.

Дочерпывание до дна, отложенная биография. Любить женщину, которая, судя по фотографии в старинном студенческом билете, должна была стать твоей лет пятнадцать назад.

В 84-м я была в Москве.

Как жалко, что мы тогда не познакомились!

Ничего не получилось бы.

?

Я была другой.

Какой? Мудрования дао.

Избежать предписанного. Сконструировать и обустроить внутренний дом. Разделить жизнь на дневную и ночную. И вдруг — удостоиться урожая осенних яблок, ходить на почту судьбы за затерявшимися посылками.

Еще один, новый, у Французской Комедии. Теремок. С двумя секретиками при входе: разноцветные шарики за стеклом.

Глазеть на павильон метро, который ты должен был любить ребенком. Но его построили к твоему 39-летию.

Или — выходить без причины на станции, придумывая объяснение на ходу: витражи салонов, заоградная зелень, «Джазовый угол». Тогда как ты просто приехал на свидание с опозданием в вечность. Но без пяти.

Однажды все припомнится.

Из речи исчезнут «как будто», «словно» и даже «точно».

Слова в предложениях стянутся, более не разделяемые вводными и запятыми.

Ты наконец опишешь все как было.

На самом деле.



РАБОТА


Самурайское

Запись звукового сопровождения для учебника русского языка.

Есть накануне с мыслью о том, чтобы не было никакого урчания в животе — все регистрируется. А лучше вообще не есть. Несколько раз останавливали запись из-за чревовещания партнерши.

Сидеть с распрямленным позвоночником, положив ладони на колени.

Регулировать дыхание.

Не думать ни о чем, когда читают другие.

В нужный момент произносить как заклинание: «Вы поедете этим летом в Москву?» Или: «Нет, сегодня я не иду в университет».

Отдыхать.

Пить мелкими глотками воду, согревая ее во рту.

Возвращаться в студию.

Опять принимать нужную позу. И так — до полного изнеможения.

Существуют разные пути просветления.

Например, путь чая.

Путь плетения корзин.

Еще один — путь студийной записи.


Вечерники

Сидящая в одиночестве в первом ряду и надевающая мотоциклетный шлем по окончании урока.

Задающая каверзные вопросы, не предваренные «здравствуйте».

Постоянно уточняющая разницу между «любовником» и «возлюбленным».

Считающий русские романы фаталистскими («У нас герои тоже переживают трудности; имеется и злодей. Но они борются за свое счастье, и злодей рано или поздно, вы понимаете...» — «Понимаю». — «…умирает».)

Сдавший экзамен по предмету 20 лет назад. Восемь лет проживший в меняющей России («Это были лучшие годы моей жизни»). Продолжающий ходить на занятия.

Предваряющая чтение долгой улыбкой.

Прикрывающая окно в аудитории с и без того закупоренной дверью.

Запечатывающий рот двумя руками во время ответа.

Отправляющая домашние работы по факсу.

Пишущая сочинения карандашом.

И я, «месье», обсыпанный мелом, как Дед Мороз снегом.



БИБЛИОТЕКИ


Индивидуальная акупунктура

Сидящие за книгами в новой Национальной библиотеке смотрят на вновь прибывших, как рыбы на тех, кто вынул их из воды. Спасите! От чего?

Иной женский взор можно принять за выражение безраздельной страсти. Немедленно. Здесь и сейчас. Я уже раздеваюсь, расстегни мне молнию. Застоявшееся тело и гуляющая мысль отпускают руки и позволяют такие самопочесывания и самопоглаживания, что... Pornissimo.

Ты усаживаешься, свеженький, с морозца, раскладываешь книжечки, входишь в комментарии к Гераклиту. И тебе хорошо.

Проходит немного времени, и ты тоже начинаешь чесаться. Точка, отвечающая за работу интеллекта, у каждого своя. И может, например, размещаться на кадыке.

Бросаешь призывные взгляды на мимопроходящих.

Наконец вскакиваешь и спешишь в неизвестном направлении, победоносно оглядывая прочих. Длиннейшие коридоры вдоль рощи за стеклом идеально приспособлены для взволнованного прохода человека, родившего идею.


Августовские библиотеки

Прогулялся до новой Национальной библиотеки. Продлил читательский билет. Особенно интересно глядеть сверху на сосновую рощу внутри огромного библиотечного колодца. Когда работаешь внизу и, проходя по коридору, смотришь на нее оттуда, глаз цепляется за тросы, которые держат деревья, и это мешает.

В библиотеке пусто. Сотрудница, занимавшаяся билетом, сказала, что такая благодать — примерно до 15 августа. Потом приезжают иностранцы и плотно сидят за книжками со своими компьютерами.

А где в это время читатели-французы? Перемещаются в заграничные библиотеки? Или-таки нежатся по деревням на террасах и пьют пастис?

Если с собой много вещей, гардеробщицы выдают прозрачный портфель, в котором все ваше имущество просматривается. На предмет бомбы или украденной книги? Прозрачные портфели с тетрадками, ручками, шоколадками, мобилами и прочим выглядят как произведения концептуального искусства. Почти коробки Дюшана, в которые он паковал миниатюрные копии своих работ.


Хождение в девять вечера в муниципальную медиатеку

1. Отлично от такового днем и входит в состав бытовых психоделических практик.

2. Смысл данного деяния заключается в преодолении пострабочего опупения через

3. Отказ от ужинального колгочения и последующего забытья перед плоскими светящимися объектами (компьютер, телевизор, стекло окна, выходящего на уличные фонари).

4. Восполнение дневных энергозатрат происходит не за счет ускоренного поедания теплой размягченной пищи, сопровождаемой слабым (пиво) или средним (вино) спиртным, но компактной трапезой всухомятку (тонкие ломтики бизоньего мяса на хлебцах), аккомпанируемой крепкими (виски, бурбон) напитками.

5. Спецодежда: желательно избежать облачения в старый домашний распахай. Сохраните на себе строгий, организующий действия рабочий костюм. Главное — только начинается.

6. Далее.

7. Отправившись в библиофонотеку, держитесь таинственной стороны проспекта (как правило, ею является сторона с нечетной нумерацией).

8. Помахивайте пакетом с книгозвукопредметами в такт ведущей ноги.

9. На вопросы встречных знакомых отвечайте с твердостью: «Иду в библиофонотеку».

10. Благосклонно кивните головой индивидууму, вышедшему со стаканом из кафе и пристроившему его на крыше ближайшей машины. Всякое индивидуальное действие в вечерний период вербальной копуляции и коммунальных братаний должно быть поощрено. Пусть решившийся на осмысление личной судьбины собственным ментальным усилием, избегающий грохота игровых автоматов увидит впоследствии содержательный сон.

11. Перед тем как намекнуть фотоэлементам на открывание дверей, задержитесь, всмотритесь в фигуры сидящих в читальном зале.

12. Смиритесь с тем, что один из сидюшных футляров, принесенных вами на сдачу, окажется пустым. Да, компакт забыт в музыкальном центре дома, но это лишь подчеркивает общее величие деяния.

13. Жанровые особенности выбираемой музыки не важны. Важно общее соотношение: решительное преобладание одного жанра — в идеале, одного исполнителя — над остальными. Например, при позволенных пяти единицах звука, три альбома Карлы Блей + один этнический музыкант + рокер конца шестидесятых — начала семидесятых.

14. Книги следует выбирать из тех, что покоятся на тележках только что сданных изданий. Вечер позаботится о том, чтобы нужное оказалось на расстоянии руки.

15. Вернитесь домой, теряясь в тенях деревьев, которые отличаются от теней домов.

Неспешно начните прошедший день.



ВСТРЕЧИ


Экзистенциальная тревога

У моего соседа есть брат-близнец. Близнецы милы в детском возрасте; став взрослыми, они устрашают. Встречая одного из них около дома или в коридоре, я здороваюсь и слежу: если остановится и начнет говорить — значит сам сосед; если любезно ответит на мое приветствие и пройдет дальше — брат соседа. Но несколько секунд, предшествующих отождествлению, — мне не по себе.


Дон Кихот

Зальчик маленький, постановка как таковая отсутствует, актеры топчутся на сцене и, не зная, куда себя девать, орут как резаные.

На спектакль меня позвал водопроводчик, менявший трубы на старой квартире и оказавшийся к тому же режиссером. Высоченный черногорец, сам похожий на Дон Кихота, — с густыми длинными волосами, носом, выдающимся далеко вперед, зажигалкой весом с полкило, которая хранится в специальном футляре и напоминает, скорей, средневековое оружие (может, кастет?).

Он и был настоящим спектаклем по Сервантесу.


Продавец палиндромов

Есть в конце рю Муфтар один толстяк; торгует по выходным «Шарли эбдо», прогуливаясь или сидя на стуле у табачного кафе.

Все думалось: что это за человек, способный просаживать свой выходной на торговлю журналом? Впрочем, не простым, а самым острым из французских сатирических; рядом с «Шарли» даже «Канар аншене» кажется боксером полутяжелого веса.

И чем занять голову, когда долго трешься о рыночную толпу?

Он, оказывается, палиндромы сочиняет.

Купил его книжку, которую он предлагает вместе с газетой.

Теперь, опаздывая, всегда можно сказать в трубку: «Virage, j’arrive!»5

Или, объясняя внезапно накатившую мерехлюндию: «L’ame slave valse mal»6.

«И роза...»


Задумчиво-умиротворенное

После работы, поздним вечером, приехал к М.

Наблюдал совершенно белого кота, евшего с азартом вареную зеленую фасоль.

Кот-вегетарианец, кот-даос, кот-воин.

Сам ел свинину, напоминающую по вкусу крольчатину. Запивал веселящим шиноном.

Слушал прочувствованное чтение вслух любовной переписки Екатерины и Потемкина (эта дама интересует меня все больше и больше — независимо от какой бы то ни было «большой» истории).

Раскрыл тайну сюжета будущей пьесы.

Был понят и оценен.

Характеризуя ее поэтику, говорил про позднего Введенского и Лори Андерсон.

Домой вернулся на такси.

В задумчивости долго жевал мяту.

Заснул не раздевшись.


Семинары Юты

Вспомнить начало, доклад о молчании, распайские сумерки за окном.

Мы жили быстро, всезнающе.

Собирались по средам.

Толковали о.

В восемь вентиляторы останавливались. Кажется, замирали и лифты. Но не мы — скакавшие вниз по лестнице, выбегавшие на бульвар из дремного теплого воздуха. Сдвигавшие столики в кафе напротив, заказывавшие: кто — половинку, кто — малый красный удар7. Где эта странная компания?

География и история.

Большая тетрадь в лиловую клетку.

Книги, заказанные в Византийской библиотеке.

Поездки в Харьков за памятью послереволюционных коммун.

Изучение русского по Платонову.

Те, Кто Были, — были огнем. Она — водой. Долг педагога.

Залитая первая страница, cосредоточенное переворачивание остальных — после многих весен и осеней знакомства.

«Je te reconnais, meme en francais»8.

Расшифровка ночных соображений.

Второй, остро заточенный карандаш, найденный на столе в кабинете.

Я всегда писал запаздывая. Мне не мешали. Возрастные тормоза сработали где-то в 25. Взросление было передано словам. Сам пишущий так и остался сидеть в красном кресле купавинской квартиры, дирижируя ночной тишиной.


В глазах Нико

я достойный представитель великой русской нации, к которой он питает самые лучшие чувства. При этом встречаемся мы исключительно в Париже. И в России я не был 12 лет.

По мере того как мы оба накачиваемся, его речи об интернациональной дружбе становятся все пламеннее. Я же так люблю его живопись, что готов в благодарность выслушать все и даже подыграть.

Время от времени, следуя внутреннему музыкальному ритму, он трется о мою щеку, обозначая таким образом поцелуй. Я, чувствуя значительность миссии, отвечаю трехкратным ликованием, которое сбивает его с толку, но — он продолжает говорить.

Рядом стоят французы и в восторге смотрят на нас: браво, так и должны вести себя люди Востока!

Из салона доносится грузинское фрикативное пх, бх, вх и слово «Ленинград».

Вокруг картины:

клоуны-ангелы,

пейзажи волшебных городов.

В конце концов я собираюсь немедленно отправиться в Тбилиси, чтобы сфотографировать место, где родилась мама. Нико уверяет, что его большой друг и очень важный человек приедет встречать меня прямо в аэропорт. С цветами и эскортом.


Почему-то бурбон... Ведь был хороший верхний медок. Впрочем, пил потом и его.


А. вернулся в Париж. Во всяком случае, снова хочет здесь осесть. Живет в пустой квартире приятеля, следит за невыездной собакой — по случаю прививки. Попросил надувной матрац, сидюшник, ложку, вилку и нож. Дал ему впридачу фарфоровую подставочку под палочки для еды.

За это время он стал художником (уезжал звукорежиссером). Выставка, две проданные работы. Нутряная уверенность в том, существование оправдывается искусством. Оттикавшие свое часы не выбрасываются, а разбираются, стрелки наклеиваются на холст.

Как я храню металлические коробочки от табака, билеты в музеи, вроде эротического (Париж), марихуаны (Амстердам), похорон (Вена), чтобы отдать их знакомым художникам. В обмен рассказываются истории — «Ты же писатель». Оправдание говорения, преодоление стыда исповеди, трансформация события мимикой, восклицанием, замиранием посередине истории. Паузой предлагается вставить словцо, придать рассказу статус литературы, чтобы, повторив мою формулировку, одобрив ее «именно, именно!», двинуться дальше под заинтересованное моргание слушателя.

Из услышанного в этот раз: семейные бури, езда наперегонки с разгневанной женой. Он на стареньком автомобиле, она на добротной машине. Побеждает А. (естественно, иначе бы не рассказывал).

Его рассказы о военной службе на Новой Земле. С интонациями мигранта, для которого жизнь — набор приключенческих фильмов, предписанных для отсмотра. Где русские чудеса соседствуют с американскими и французскими.

Путешественник играет с широтами, климатом, приходом весны. Все забавно, и все не твое. Желание уместить несколько жизней в одну реализуется через разводы, смену работы, уход в религию. Но переезд из страны в страну — самое радикальное средство от самого себя.

Интересно было бы прочитать наши завещания — на каком они будут языке? И с указанием какого места для похорон?


ДК

Мы с ним на ты, и я зову его «Коля».

Коле семидесятый. Дистанцию (вернее, ее отсутствие) и интонацию общения установил, естественно, он. Несколько лет назад Коля перестал пользоваться станком и набором шрифтов (остатки русской типографии) и перешел на...

Секрет, — говорит.

Похоже, ксерокс. Качественный, на хорошей бумаге.

Он издал с десяток книг Айги. Единственным условием было: краткость, так как литер имелось ограниченное количество. Потом взялся за других. Не за всех, а за тех, кого считает близкими. Леона Робеля и меня. Одиннадцать лет назад «Русская мысль» опубликовала мою статью про одно из его изданий. Позавчера им было принесено семь книг. Тираж: 25-30 экземпляров. Со стихами почтенного профессора-переводчика и пятью моими опусиками.

Книги разные.

Есть большие, обернутые в невозможно красивое.

Есть в виде набора открыток.

Тексты повторяются. Одна из книг не на шутку смутила: на обложке мое имя (почему-то латиницей), под обложкой — те же пять вещиц и несколько десятков портретов: Бродского, Одоевцевой, Шаховской, прочих пасшихся или бывавших в Париже священных коров. Мелькает и моя физия.

Коля, при чем тут я?!

А че, недоволен?

Надпись на книге: «Андрею Лебедеву мою лебединую песню».

Каламбур-с.

Мне бы рисунки свои успеть издать. Просил у Айги еще стихов, он телится. А мне помирать скоро.

Японоподобные, безотрывно выписанные пейзажи и фигурки клошаров.

Черно-белые ксерокопии работ маслом.

Копии афиш, стихов чебоксарских поклонников, собственные вирши вроде: «„Коля, ты велик”, — вещают горы» и т. д.

К. запросил у меня по два экземпляра каждого из изданий: для себя и какого-то американского коллекционера-знатока.

Я ломаю голову, где мне разместить остальные.

Книгопечатание как эвтаназия?

Большое, что увидится лишь на расстоянии?

Подписывается он: «ДК». И объясняет:

Это не «дом культуры». Это...

Дронников Коля.


Синий толстяк

Утром, делая пробежку по саду, я видел толстяка. Прошло столько лет, но он не сменил синего костюма, в котором ходил на работу еще тогда, в Музей декоративного искусства. Или купил новый, ничем не отличающийся от прежнего.

Он заметил, что я его рассматриваю, но меня в ответ не признал; с достоинством человека, владеющего ходом своих мыслей, прошел дальше.

Покидая сад, я бросил взгляд на Галерею минералогии. На этот раз ко взаимоопознанию приглашал он — смеясь в стеклянном кубе входного предбанника. Я не ответил на приглашение. Он — не стал окликать.

Ни у одного из нас не было сил так сразу окунуться в общее прошлое. О нем самом я мало чего помню: называл себя актером, жил с подругой на Каде, их квартира была над пиццерией, поэтому в доме всегда было жарко. Компанейский малый, не злой, в меру любопытный. Один раз они даже появились на Лильской улице. С. любила гостей и тоже называла себя актрисой.

Скорее всего, он остался в смотрителях, только сменил музей. Отсутствие обязательств при общей парадности совершаемого, постоянная смена лиц вокруг — занятие не из самых плохих. Чтобы создать ощущение дополнительного разнообразия, смотрители в течение дня меняют залы. Утром ты опекаешь скелет мамонта, после обеда — древние горшки. Впрочем, ни в мамонтах, ни в гончарном ремесле разбираться не обязательно, достаточно точно указывать, где находится туалет.

В следующий раз у нас, наверное, хватит сил остановиться посередине аллеи, потолковать о прежних знакомых. После чего я потрушу далее, а он продолжит путь в музей. Время от времени мы будем встречаться, также полуслучайно, с энтузиазмом здороваться, не ища, однако, места в новых жизнях друг друга.

Возможно, это даже поможет чуть-чуть понять смысл предыдущего десятилетия существования, самого туманного из всех прожитых.

На бегу.

Мимо альпийского участка, со множеством пояснительных дощечек, но без растений.

Мимо одиноких фигур, скрючившихся с утра на редких скамейках в потаенных садовых уголках.

Потом я приму душ и обо всем забуду. До следующих пробежек, которые ценю за возможность уйти в сторону от накатанности дел.

Уйти.

Вернуться.

Опять отбежать.

Встретить синего толстяка.


Мать и сын

Он коллекционирует старинные автомобили, она — кукол.

Бретонка. По-девичьи улыбается и громко-громко говорит. Голос, поставленный на деревенском приволье, или от одиночества?

В детстве мы не могли позволить себе кукол, не было средств. Вот теперь и наверстываю.

Сколько их у вас?

Не считала. Полная спальня.

Завсегдатаи барахолок. Последняя покупка — английская кукла с чемоданчиком, в котором хранится она сама и ее платья.

Совет: «Если вы что-нибудь хотите найти у старьевщиков, ищите в Иль-де-Франс. Ни в Бретани, ни в Нормандии ничего больше нет».

Вспомнилась детская парта. Лавка древностей, хозяин-инвалид в бретонском — с иголочки — городке.

Год назад купили 20 тысяч квадратных метров земли, с двумя прудами с одной стороны и Сеной с другой. Теперь продают.

А зачем покупали?

Молчит, думает. Кричит:

Когда сын был маленьким, мы приезжали сюда с ним и покойным мужем ловить рыбу. Муж любил эти места.

Сын:

Когда вечерело и мы уезжали, я всегда говорил: «До свидания, река».

Так чего теперь продаете?

Ездить далеко.

Дело, конечно же, не в расстоянии, а в том, что землей надо заниматься. Непроходимый кустарник, поваленные бурей в декабре 99-го тополя. С дороги похоже на не понявшую себя красавицу, запутавшуюся в волосах, живущую на четвереньках там, где ее застало безумие.

Кроме национальной, у каждого своя валюта. Куклы, парты, автомобили (про книги не говорю).

С другими коллекционерами общаетесь?

Нет. Перестаешь принадлежать самой себе.

Скрипач-покупатель не соврал: в пруду есть черный лебедь.

В участок въезжает чужой надел: поваленная изгородь из сетки, бедный домишко, зато роскошная розовая магнолия, разбросавшая повсюду лепестки.

Скрипач вызвонил меня в качестве мистического дядюшки: «Твой солидный вид может на них положительно повлиять. Заодно продышишься». Я подстриг и подбрил бороду, вылез из кроссовок и словаря Бенвениста, залез в английские туфли и разговоры о купле-продаже недвижимости. На Скрипаче было три разноцветных футболки, солнечные часы на шее, тяжеленная кожаная куртка. В руках — инструмент и самокат.

Добрались до Мелёна за 25 минут на электричке. В центре — тюрьма, где он играл для заключенных. (Самое большое его впечатление — низкорослый корсиканец в берете, осужденный за терроризм.)

Дальше ехали в коллекционном «ситроене» матери и сына.

По участку бродить я не пошел. Проговорил с мамашей, глядя на тихий остров, обтекаемый рекой.

Из-за ветра трубка выкуривалась в минуту. Но в машину садиться не хотелось.



ВЫСТАВКИ


Быстрое осматривание музеев — Б. называет это схватыванием эйдоса. Мой спутник оказался еще стремительнее, чем я. Картина, производящая сильное впечатление, совершает свою работу мгновенно. Далее лишь отлив и остаточные шорохи смыслов. Деталь, перетягивающая на себя внимание, — свидетельство того, что целое не удалось.

Сидящим подолгу в зале за последние годы вспоминаю себя лишь дважды: среди Брейгеля в Вене и на выставке Моранди в Лондоне. У Брейгеля непоколебимая упорядоченность мира, где дети напоминают маленьких взрослых, а взрослые — больших детей. У Моранди — формы, отдыхающие от содержания, вместилищем которого они служили на протяжении тысячелетий.

Особенность предотъездных эпох, эпох глобальных миграций в сторону нового?

Коробки Дюшана с уменьшенными копиями собственных работ.

Упакованная архитектура Кристо.

Скрупулезное изучение примузейного магазина, которому посвящается не менее трети времени, проведенного в музее. Собирание материалов для индивидуального набора планетарного искусства. Мы пакуем чемоданы, выпиваем на посошок. Новая эпоха должна начаться с экфрасисов еще несуществующих произведений.


Японские офорты

Мир порядка, гармонии, обязательных двух мечей на поясе самурая, куртизанок, кошек, ширм, вееров и цветущей сакуры. Специально выгороженные кабинеты — для эротических картинок.


Ребекка Хорн

Зелено-голубые фотографии ближневосточных городов.

По ним прошлись кисточкой; мазки напоминают арабскую каллиграфию.

Получившееся сфотографировали еще раз.

Весело, празднично, порхуче.


Гуджи

Его вещи делятся на те, что хочется рассматривать, и те, что хочется держать в руках. Рассматривать: подсвечник. Держать в руках: лодочку для фимиама.

Хрусталь с молочными мутнотами и черными штрихами вкось.

Рядом с галереей гостиница, в которой умер эстет Уайльд. Здесь же жил Борхес, явно не без умысла; позднее останавливался Моррисон — тоже равняясь на Уайльда. Две мемориальные доски — по обе стороны от входа. Повесят ли третью, в честь певца «Дорз»?


Михаил Бурджелян

Отчего мне так нравится смотреть на изображения пустых вещей?

На самой полюбившейся картине из пяти изображенных предметов я опознал лишь один.

Взбивалка.

Еще два — приблизительно.

Резная деревянная штуковина, напоминающая увеличенную шахматную пешку. Возможно, полудекоративный элемент перил.

Розовая, почти треугольная коробка. Предположительно, из-под конфет, что дарят на первое причастие. (Или футляр? Тогда для чего?)

Они стоят в круг, перевязанные алой ленточкой, и им хорошо.


Сергей Чехонин

Театральные эскизы. Абстракция, вписанная в костюм. (На стене — три эскиза, четвертый стоит на полу, повернут к стене, продан.) Человек-картина: тешишь взгляд румяно-грациозными персонажами, но неизбежно, как в воронку, он затягивается во внутреннее пространство платков, рукавов, блуз, разноцветных туфель.

Словно перевертываешь бинокль. Или смотришь в камин. Бушуют стихии, примеривающие формы в первые дни творения. Отвел взгляд — нестрашные скоромошьи бабы с солдатами: «Весело, милок?» Как у выздоравливающего больного: то ли тряпица на стене, то ли царство духов.


Андреас Гурски

Снимки, сделанные широкоформатным объективом.

Чикагская биржа, концерт Мадонны, немецкий Первомай. На фото по несколько сот человек, и различим каждый.

Кроме мегаполисов есть и природа. Капсула кабины канатной дороги, зависшая в молочной пустоте лыжнокурортного января. Снимки без названия: фрагменты неба и почвы.

Есть даже гигантская книжная страница. Которая рядом с фотографищей монпарнасского многоквартирного дома тоже выглядит словно гигантская архитектурная конструкция.

Актуальное искусство. Пустота и перенаселенность. Огромность и деталь.

Хочется перечитать Уитмэна.

Или забраться в мормонский бункер и провести жизнь за изучением справочников по вселенской генеалогии.


Дмитрий Цыкалов

Деревянная хирургия. Два больших зала. В первом деревянный операционный стол, похожий на крест. Во второй зал, с древесно-земляными органами тела, увитыми корнями-кровеносными сосудами, заходишь секунд на пятнадцать, а потом вылетаешь, чтобы продолжать смотреть издали. Огромное сердце покачивается на цепи, свисающей с потолка.

Внутренний храм? Масонский авангард?

Вспомнился крест из телевизоров, придавивший Мерилина Мэнсона в клипе «Я не люблю наркотиков (наркотики любят меня)». Кресты Дима делал и раньше. Небольшие. Похожие на скворечники. С пейзажами вроде тех, что видны на ренессансных картинах из окна.

С трудом примериваешь к автору произведенные им махины. Есть в художнике на фоне его гигантских инсталляций что-то от матери-героини в окружении взрослых детей: непонятно, как они все в ней умещались, такие большие.


«Другие картины»

Собрание чудака, всю жизнь прочесывавшего любительские альбомы в поисках снимков неожиданного, «непостановочного», непредвиденного самим фотографом или испорченного при печати, но где эта «испорченность» создает эстетический эффект.

Кто-то рассказывал о профессиональном игроке в лотереи, создавшем систему предсказаний минимума выигрышных цифр. Дальше, по той же системе, требовалось вмешательство случая. Игрок шел на улицу, останавливал первого попавшегося прохожего, вручал ему свою визитку и просил назвать не