Геннадий Калашников
ДНО КОЛОДЦА МЕРЦАЕТ
стихи

Калашников Геннадий Николаевич родился в 1947 году в Тульской области, в селе Ровно. Окончил МГПИ им. В. И. Ленина. Автор трех стихотворных книг. Работает редактором в книжном издательстве. Живет в Москве.


Геннадий Калашников

*

ДНО КОЛОДЦА МЕРЦАЕТ




* *

*


Я сослан в немоту, туда, где уже давно Макар и телята, где зимуют раки,

где в бубен бьет и старым сухим ребром играет мой ровесник бес,

где в логове слов над листом бумаги согнулся, высунув перо и язык, Акакий

Акакиевич, перебеливая циркуляр, спущенный по инстанциям ему с небес.


Плачь не плачь, утони в слезах, но если, если тебе изменила Муза,

если над притяжением, над упругой волной словесной утрачена власть,

что тебе жар глагола, тяжесть существительных, клейковина союзов

и наречий неверная, невесомая и не очень понятная вязь?


Я — ловец и добыча, живу у словесной реки, у ее гужевого потока,

там, где бог из плавучей машины, как капитан Немо,

вываливается и подслеповато щурит глаза,

я бреду вдоль течения, бесполезными жабрами хлопая, как после потопа,

и в обратный бинокль, пролетая, безмолвно глядит на меня стрекоза.


Я молчу, я молчу, я молчу, я молчу, покуда по верхней

стороне воды медленно приближается утлый, угрюмый челн,

и впустую перебираю мережи синтаксиса, трясу грамматики верши:

где откуда куда вот теперь и если впрочем будто и уже ни при чем…



* *

*


Дно колодца мерцает, дробится — то ли

зеркало, то ли глаз кита, на спине которого лежит Земля.

Дом стоит на пригорке, за перелеском пустое поле

да бурун облаков от проплывшего небесного корабля.


Спорят с ветром деревья, вскипают и даже,

выворачивая листву, переиначивают свое естество.

Весь набор: свет и тень, необходимые для пейзажа,

как и прочие — крупные и мелкие — части его.


Циферблат небосвода всегда педантично точен,

по-имперски безлик, облаков принимая парад.

Здесь подробностей нет, лишь сплошное зиянье и прочерк,

ибо точен и сух небосвода слепой циферблат.


Это бездны следы, на лазури ее отпечатки,

это вечности цепкий, недвижно-внимательный взгляд.

Сохраняется все на фасетчатой влажной сетчатке:

никуда не уйдешь, никогда не вернешься назад.


Неподвижно плывут облака, циферблат никогда не проснется,

дом стоит на пригорке, и в этом какой-то расчет.

А река под горой и вода в подземелье колодца

все течет, Гераклит, все течет, и течет, и течет.



* *

*


Последний трамвай, золотой вагон, его огней перламутр,

и этих ночей густой самогон, и это похмелье утр,

как будто катилось с горы колесо и встало среди огня,

как будто ты, отвернув лицо, сказала: живи без меня, —

и ветер подул куда-то вкось, и тени качнулись врозь,

а после пламя прошло насквозь, пламя прошло насквозь,

огонь лицо повернул ко мне, и стал я телом огня,

и голос твой говорил в огне: теперь живи без меня, —

и это все будет сниться мне, покуда я буду жить,

какая же мука спать в огне, гудящим пламенем быть,

когда-то закончится этот сон, уймется пламени гуд

и я вскочу в золотой вагон, везущий на страшный суд,

конец октября, и верхушка дня в золоте и крови,

живи без меня, живи без меня, живи без меня, живи.



* *

*


Ночная река, расширяясь, беззвучно уходит во тьму,

там что-то дрожит и пульсирует слева,

поток замирает, и низко склонилось к нему

бессонницы серое голое древо.


Тяжелая птица сутуло сидит на суку,

из мрака во мрак переходит неясная нежить.

Прихлынет волна — про любовь и тоску,

отхлынет волна — про разлуку и нежность.


Такая любовь, что и ельник горбатый колюч,

такая разлука, что реку сгибает в излуку.

Сквозь черную воду мерцает серебряный ключ,

и больно туда опустить ослабевшую руку.


Как страшно река обрывается: сразу и вне

любых оговорок всплывает изглоданный ревностью камень,

дробится луна на беззвучной покатой волне,

и рыбы плывут, и луну задевают боками.



* *

*


Прощай, прощай… Я не вернусь назад.

Смотри — уже не жалуюсь, не плачу.

Какой-то полустанок, старый сад…

Чего стыдиться нежности собачьей?


В суровом августе огромный звездопад.

Качнулся мир и по-иному замер.

Никто не спит, нигде вообще не спят,

лишь облака с закрытыми глазами.



* *

*


Как рыбы вплываем в пятно зари.

Горизонт расправляет плечи.

Суша уходит в море при

любой их даже случайной встрече.


Мы добровольно идем в метро,

глядя без интереса

на плиты мрамора, т. е. ретро-

спективные снимки процесса


творения. Обузданный хаос заснят врасплох,

хищные отблески крупнозернисты.

Этот альбом перелистывал Бог,

Босх, наверное, тоже его пролистывал.


Хляби вечности близко, а берег уже вдали,

прогремим-простучим над холодной рекою.

Оглянусь и увижу — с осколка земли

ты мне машешь рукою.



* *

*


Разве я опоздал на пустынный вокзал,

голубиный причал, на заснеженный путь,

где товарный состав разгибает сустав,

на начало начал, на прогон, на финал?

Это мне посигналил стальной семафор

лунно-белым огнем в предрассветном свету?

Разве знаешь хоть что-нибудь ты наперед,

даже если посмотришь назад,

где обманчиво все и не видно ни зги?

Разве руку твою удержу я в своей,

если кровь разбегается врозь

и лукавая правда стоит за спиной?

Ветер воздуха полную грудь наберет

и, слепую опору найдя в пустоте,

накренит всю округу, держа небеса,

лязг железа, гул крови, глухой разговор

черновик этой ночи — все сразу и здесь.

Снегопад перебелит страницу, начнет

свой подробный осмотр-пересчет,

где и мы учтены, как спешащие вдаль

вдоль железных путей, меж небесных огней

между жизнью и чем-то еще.




Кузнечик


Кузнечик дорогой, коль много ты блажен…

Ломоносов


Что, кузнечик, молчишь?

В глушь забился и тишь,

воле своей вопреки.

Петь теперь не с руки

в травах возле реки,

словно не свой на склонах

в кирасе светло-зеленой?

Знать, не принес успех

рыцарский твой доспех,

крылья твои оплечь,

твой хитиновый меч,

поднятое забрало,

жвала твои, кресала…

Всего оказалось мало?

И перемкнул мозжечок,

все, отныне — молчок?

Но кто бы там ни был ты,

не грубы твои черты.

Смотри — бороздя поля,

дольней стезей пыля,

супесь меся, глинозем,

дымом дыша, огнем,

трактор ползет, спесив,

в общих чертах схватив

поджарый твой конструктив,

твой нехитрый мотив.

С угарным выхлопом труб,

вроде и груб, и туп,

и вечно в своей пыли,

но все ж тарахтит вдали.

А ты словно тать в ночи.

Ты тоже пострекочи,

уравновесь всю мощь

этих лесов и рощ.

Слушай, возьмись за дело,

или не накипело?

Оставь молчание для

безмолвного голавля.

Даже комар поет,

к нам устремляя полет,

а после — по крови брат —

звенит, уходя в закат.

Скачи, не жалей хитин,

сам себе господин.

Зноем весь одурманен,

в профиль, как египтянин,

пой, остри глазомер,

в разряд не входи химер.

Разве иначе найдешь

росчерк твой, твою дрожь,

если только спугнешь.

Ты весь из земного праха,

а как зелена рубаха.

Счастлив или счастлив —

вот примерный мотив.

Можно ль уйти, не сумев,

спеть свой напев?

Гляди, средь древесных тел

лист уже пожелтел.

Зная все наперед,

прячется твой народ

в складки коры и в мох,

дальше — рассудит Бог.

Вскоре все мжи и га,

эти луга, стога

насквозь продует пурга,

сплошь заметут снега.

В эту суровую весть

ты умещаешься весь.

Ведь беспощадный лед

стрекот твой оборвет,

сумрачный ледостав

навеки замкнет уста,

скует коленный сустав.

А полчища белых мух

не услаждают слух.

Грустный императив

этих полей и нив.

Полно, кузнечик, нам

прятаться по углам,

в тонком золоте трав

ты совершенно неправ.

Играет травы орган

что-то про инь и ян,

что-то про сон и явь.

В пору холодных снов

светится меж снегов,

пусть и под волчий вой,

серебряный стрекот твой.

В этой живой волне,

в этой теплой возне,

не пропадай, кузне…

ты ведь не зря возник…


чик.

 
Яндекс.Метрика