Борис Меньшагин
ВОСПОМИНАНИЯ О ПЕРЕЖИТОМ. 1941 — 1944
Публикация и вступительная статья Павла Поляна
мемуары

Борис Меньшагин

*

ВОСПОМИНАНИЯ О ПЕРЕЖИТОМ.  1941 — 1944



Публикация и вступительная статья Павла Поляна






БОРИС МЕНЬШАГИН И ЕГО ВОСПОМИНАНИЯ


До войны: красноармеец и правозаступник


Борис Георгиевич Меньшагин родился в Смоленске 26 апреля / 9 мая 1902 года. Его отец — дворянин, присяжный поверенный и статский советник — Георгий Федорович Меньшагин в 1911 — 1916 гг. был городским судьей в Боровске Калужской губернии1. Он рано оставил семью, жившую в губернском Смоленске. Матери пришлось жить на одну пенсию, но Борис, тогда гимназист в Бежице, в старших классах, вероятно, репетиторствовал2.

Революция, прошив собою последние гимназические годы Бориса, привела его в Красную армию, в которой он прослужил без малого 10 лет — с 19 июля 1919-го по 25 мая 1927 года. Согласно учетной карточке РККА, Меньшагин — пехотинец и участник польского похода 16-й армии. Служил он все больше на должностях нестроевых: в 1919 — 1923 гг. — переписчик и конторщик в автопарке Западного фронта, затем обойщик, помощник шофера, конторщик, делопроизводитель и казначей-квартирмейстер автомастерских 16-й армии, делопроизводитель и заведующий хозяйственной либо технической частью автогрузового отряда, штабной автороты, штабного гаража или автомастерских Запфронта. 5 мая 1924 года3 Меньшагина перевели в авиацию — старшим делопроизводителем техчасти 2-й отдельной разведывательной и 18-й отдельной авиаэскадрильи, а с 1 декабря 1926 года — исполняющим обязанности помначтехчасти 13-го авиапарка (Смоленск). С этой должности Меньшагин и был демобилизован4, причем если в армию он поступал добровольно, то уходил из нее не вполне по своей воле, а, согласно учетной карточке, «по несоответствию службе в РККА» (сам Меньшагин позднее пояснял: за религиозные убеждения и регулярное посещение церкви).

4 ноября 1922 года Меньшагин женился на Наталье Казимировне Жуковской. «Многим хорошим в своей жизни и деятельности я обязан ей. Вечная тебе память, дорогая Натуся!» — писал он в «Воспоминаниях». Одной из ее инициатив была та, чтобы Борис, покуда служил в армии, еще и учился заочно — на Высших юридических курсах Первого МГУ. И когда его вычистили из армии, то без профессии он не остался.

Собственная юридическая карьера Меньшагина началась в 1927 году в Смоленске. Так, осенью 1928 года он защищал стрелочника, пустившего к себе в будку переночевать незнакомого человека, схваченного назавтра и оказавшегося, по версии следствия, террористом: стрелочник получил 10 лет5.

Меньшагин наивным не был и счел за благо покинуть Смоленск. В декабре 1928 года он перевелся в коллегию защитников при облсуде Центрально-Черноземной области. Местом службы была Орловщина, причем глубинка — Глодневский и Троснянский районы. В октябре 1929 года он перевелся в Кромы — полугород-полусело, в котором проработал еще два года.

Семья же все это время жила в Смоленске, куда в середине октября 1931 года вернулся и Меньшагин. Пробыл, однако, недолго, ибо подвернулась работа в столице, пусть и не самая престижная: сначала, в конце 1931 года, юристом на Первом авторемонтном заводе, а позднее — во 2-м автогрузовом парке Мосавтогрузтранспорта, что в Бумажном проезде около Савеловского вокзала.

Там-то и столкнулся с ним Г. Кравчик, бывший сиделец и безработный юрист: «Я вошел в помещение конторы на второй этаж, прошел по длинному коридору, сам еще не зная, обращусь ли в отдел кадров. На одной из дверей я прочел ”юрист автопарка”. Я постучал в дверь и вошел. В полутемной комнате, отгороженной от другой перегородкой, за столом сидел интеллигентного вида человек лет сорока, аккуратно одетый, в галстуке. Весь его вид не вписывался в окружающую его обстановку.

На столе лежало большое количество бумаг, обложки для претензионных и судебных дел. Подняв голову и посмотрев на меня, он предложил мне сесть. Я стал рассказывать о себе. Я сказал, что имею юридическое образование, что работал в институте на Украине и показал свою трудовую книжку с записью о том, что уволен как враг народа. Как мне показалось, эта формулировка его не испугала, а, наоборот, вызвала ко мне более пристальное внимание — я почувствовал его доброжелательное отношение. Его взгляд вызывал доверие и сочувствие.

Он мне сказал, что у него много судебных дел по взысканию задолженности по перевозкам, что ему действительно нужен помощник, но с моими документами идти в отдел кадров безнадежно. Попытаемся, как он сказал, обойти кадровика: пишите заявление о временной работе, подпишем трудовое соглашение пока на шесть месяцев, а там будет видно. Он взял мое заявление и трудовое соглашение и пошел к директору автопарка. Так все и было. Он вернулся с подписанным трудовым соглашением. Это было то, что мне нужно было»6.

Сам Меньшагин, а это был он, вроде хотел бы и пытался поступить в Московскую коллегию адвокатов, но не преуспел и вернулся в Смоленск. С 1937 года и до прихода немцев он снова член Смоленской областной коллегии адвокатов. Фанни Фрумкина-Холмянская, дочь одного из его тогдашних коллег, вспоминала о нем как о человеке красивом и представительном7.

Начало его деятельности в Смоленске пришлось аккурат на «Большой террор», то есть на самый разгар жесточайший политических репрессий в стране, когда синусоида цены человеческой жизни провалилась в копеечные низины.

В нашем сознании устойчиво представление о том, что в это время адвокатского участия либо вообще не было (в случаях, когда дела шли через тройки или ОСО), или же оно было сугубо статистским, для соблюдения видимости законности. Случай Меньшагина этого не опровергает, но все же заметно расходится со стереотипом.

Наибольшую известность Меньшагину принесла цепкая защита и в конце концов отмена приговора («вышки»!) специалисту по бруцеллезу А. П. Юранову и серьезное смягчение остальным подзащитным на процессе ветеринаров и животноводов: первое заседание прошло 24 — 28 ноября 1937 года, а второе — после обжалования в Верховном суде СССР, 25 января 1938 года передавшего дело на новое рассмотрение, — с 27 февраля по 3 марта 1939 года. В другом случае — летом 1939 года — он не только добился отмены расстрела двум, а затем и переквалификации с вредительства на халатность приговора трем осужденным землеустроителям — С. В. Фалку, И. Ф. Московскому и С. И. Кузнецову, после чего их выпустили на свободу как отсидевших новоназначенный срок. Он «отбил» еще и их жен, посаженных Особым совещанием на пять лет ИТЛ за недонесение о вредительской деятельности их мужей по первому приговору, отмененному для их мужей, но не отмененному для них!8

Понятно, что следователи и прокуроры имели на Меньшагина зуб. После войны следователь Управления НКГБ по Смоленской области Б. А. Беляев, который вел дело Меньшагина-коллаборанта, в августе 1945 года первым пунктом записал: «Работая адвокатом в Смоленской коллегии адвокатов, защитников, подстрекал обвиняемых отказываться от показаний, даваемых на предварительном следствии». На что подследственный отвечал: никогда никого не подстрекал, а только советовал говорить правду.



Война: начальник Смоленска и Бобруйска


Ощущение личной правдивости, искренности и адресованности напрямую к Клио не покидает и при чтении доселе неопубликованных «Воспоминаний о пережитом» Б. Г. Меньшагина. Это подробнейший рассказ как раз о деятельности на посту начальника (бургомистра) Смоленска, быть которым немецкая администрация назначила как раз его. Функционал этой должности более всего напоминает современного сити-менеджера: политические указания ему отдавали истинные «начальники Смоленска» в это время — немцы. Как бы то ни было, но для историка Смоленска или немецкой оккупации эти мемуары — истинный клад!

В «Воспоминания» вошли отдельные эпизоды и из других фаз жизни автора, но данная журнальная публикация вобрала в себя лишь часть фрагмента текста, посвященного именно Смоленску.

Он излагает события подробно, в их последовательности и связи, не избегает при этом и оценочных суждений по поводу описываемых событий и лиц, отдает себе полный отчет в своем коллаборационализме, но при этом ни в коей мере не пытается ни оправдаться, ни замолчать что-либо, ни даже объясниться.

Но есть несколько «узелков» — эпизодов жизни оккупированного Смоленска и, соответственно, эпизодов меньшагинского текста, — о которых он сообщает, но как-то по-особенному: отстраненно и с отторжением. И все они рифмуются на слово ликвидация. Я имею в виду тотальное убийство в зоне его бургомистерской ответственности трех обреченных контингентов — умалишенных, цыган и евреев, а также судьбу двух категорий военнопленных — советских в немецких руках и польских — в руках советских.

1942 год начался с массового убийства в Гедеоновке — деревне на Московском шоссе, к западу от Смоленска, сразу же за городской чертой. Для жителей Смоленска «Гедеоновка» звучит так же, как «Пряжка» для питерцев или «Белые столбы» и «Канатчикова дача» для москвичей.

Тотальное уничтожение в газвагенах («машинах-душегубках») всех 95 больных этой психбольницы произошло 12 (женщины) и 17 (мужчины) января9, а узнал Меньшагин об этом якобы только в июле 1942 года, от начальника полиции Н. Г. Сверчкова. В такую неинформированность невозможно поверить — тем более что органы здравоохранения были у него, Меньшагина, в подчинении и что П. П. Кулик, директор больницы, лично обращался к Меньшагину и тот ему в заступничестве отказал10.

Хронологически следующими в коллективной очереди на смерть шли цыгане. У Меньшагина об этом — несколько фраз: «В апреле из разговора с начальником городской полиции Н. Г. Сверчковым я узнал, что в первых числах этого месяца немцами были убиты все цыгане, проживавшие в с. Александровском, где до войны существовал специальный цыганский колхоз. Я был поражен и спрашивал: „За что?” — „Как цыгане”, отвечал Сверчков. Оказывается, немцы преследовали не только евреев, о чем у нас и до войны было известно, но и цыган». Но даже в этих нескольких фразах — изрядно путаницы, немного странной для коренного смолянина и бургомистра с цепкой памятью.

Во-первых, цыганским (точнее русско-цыганским) было село, называвшееся Александровкой, а не Александровским. Сейчас это пригород Смоленска — только овраг перейти, а до и во время войны до Смоленска было километров пять. Вообще же Смоленщина была довольно густо населена цыганами — как кочевыми, так и оседлыми. Оседлые, например, кроме Александровки (потомственные крестьяне!), жили колонией и возле аэродрома — в домах рядом с горбольницей по Рославльской дороге11: там положили 35 человек12.

Но главное цыганское поселение в округе — действительно Александровка. И, соответственно, главная карательная акция — в этом селе (рядом — село Кореневщина, и тоже с цыганами, но по какой-то удивительной случайности каратели туда не зашли). Странно, но ошибка и в датировке акции, состоявшейся 23 апреля, а не в первые числа месяца, если по Сверчкову — Меньшагину. Расстреляно было (есть поименный список) 176 цыган — как местных, так и пришлых или заезжих (например, случайные соседи из Кореневщины или гости из деревни Жловка, приехавшие на мельницу). Расстреливали на две ямы: одна для женщин и детей, вторая — поменьше — для мужчин (большинство цыган было на фронте). Около 20 цыганок уцелели, пройдя и вторую селекцию: немцам они говорили, что они русские и просто замужем за цыганами, и этого немцам было достаточно.

Именно благодаря этим уцелевшим цыганкам расстрел в Александровке — едва ли не самая задокументированная цыганская акция на оккупированной территории СССР. После освобождения они сами явились в ЧГК и в госбезопасность и потребовали расследования: в фонде ЧГК этому случаю посвящено 70-листное дело, с поименными списками. На месте расстрельных ям нынче стоит памятник расстрелянным цыганам — первый на территории бывшего СССР.

Памятник стоит и на месте гибели смоленских евреев.

Вообще евреи и еврейская тема часто встречаются в «Воспоминаниях». Своего рода эпиграфом к ней служит следующий эпизод, разыгравшийся 15 июля, то есть за день до вступления в Смоленск немцев: «…Пришли адвокаты Гайдамак и Н. Гольцова с ручным багажом. Они говорили, что не знают, что им делать. Я сказал, что Гайдамак как еврейке оставаться опасно, ибо давно уже слышно о плохом отношении фашистов к евреям».

Так что никаких иллюзий у Меньшагина относительно немцев и их еврейской политики не было. Как не было у него и антисемитизма, вдруг раскрывавшегося столь у многих при немцах. Лично Меньшагин, чьим любимым коллегой и почти постоянным партнером по рискованной адвокатской деятельности был еврей С. С. Малкин, скорее был даже филосемитом. Впрочем, достаточно быть примерным христианином (каковым Меньшагин был) для того, чтобы при удобном случае спасать евреев, выдавая им, например, фальшивые, но спасительные документы, что Меньшагин и сделал в случаях четы Магидовых13 или окруженца Шламовича. Майор Б. А. Беляев, его смоленский следователь в 1945 году, все никак не мог понять, зачем Меньшагин, зная, что Шламович еврей и оттого рискуя, выдал ему удостоверение, что тот русский, — и без какой-либо выгоды для себя!

Но центральный «еврейский» эпизод в воспоминаниях, разумеется, — это ликвидация гетто, точнее, весть об этом. Само гетто в Смоленске было открыто уже 5 августа — на территории заднепровских Садков, вблизи еврейского кладбища. В гетто сселяли как местных евреев, так и пришлых — в основном беженцев из Белоруссии, но были в нем даже варшавские евреи.

Убивать же евреев в Смоленске было кому: в городе штабы аж двух айнзатцкомманд — «B», шуровавшей по области, и «Moskau», скучавшей в ожидании своего часа. Уже в августе были расстреляны первые 74, а вскоре и еще 38 евреев14.

С председателем юденрата, бывшим зубным техником Паенсоном, Меньшагин встречался еженедельно и, если верить его словам, всячески старался помочь евреям15. Но реальная немецкая политика окончательного решения еврейского вопроса требовала от бургомистра скорее прямо противоположного — жесткого и безжалостного соучастия в жизни и смерти гетто, что он, не препираясь, делал, будучи дисциплинированным винтиком этой бесчеловечной политики16.

Смоленское гетто просуществовало 11 с лишним месяцев — так долго, как никакое другое гетто на территории РСФСР17. Органы полевой жандармерии и смоленские «стражники» (полицейские) ликвидировали его в ночь с 15 на 16 июля 1942 года — в точности подгадав к годовщине немецкой оккупации. В нем в это время находилось около 2000 евреев, половина из которых, согласно городской картотеке, были местные. Орудием убийства снова послужили «газвагены» («душегубки»), они же доставили трупы к свежевырытому рву на опушке Вязовеньковского леса у деревни Магаленщина, а детей привозили и кидали в этот ров живьем.

О «злодеянии», как Меньшагин назвал ликвидацию, он узнал лишь назавтра в 8 утра: «Не успел я сесть за свой стол, как ко мне вошел мой заместитель Г. Я. Гандзюк, обычно он приезжал с некоторым опозданием, почему я был удивлен его раннему появлению. Поздоровавшись, Гандзюк сказал: „Сегодня ночью ликвидировано гетто, его имущество передается нам. Вы сами изволите поехать туда или разрешите мне принять это имущество?” — „То есть, как это ликвидировано?” — спросил я. Гандзюк несколько замялся и, жестикулируя руками и заикаясь, сказал, что евреи умерщвлены. — „Как, все? А Паенсон?” — „И Паенсон тоже”. — „А куда же дети?” — „И дети тоже”. — „Нет, я не поеду”. — „Тогда разрешите мне?” — „Да, да!” Таков был дословный обмен фразами между мной и Гандзюком. Да, я еще спросил его: откуда это ему известно? На что он ответил также с некоторым замешательством: „Это достоверно”. Но откуда он узнал об этом вопиющем злодеянии, он так и не сказал.

После этого Гандзюк вышел от меня и уехал в Садки. Я же пошел к другому своему заместителю Б. В. Базилевскому и рассказал ему о сообщении Гандзюка. Оба мы были в полном смысле слова ошеломлены. Сказал я еще своему секретарю А. А. Симкович. Она пришла в ужас и высказала опасение за свою дочь, мою крестницу, отец которой еврей. Слава Богу, она пережила войну и гибель изуверского гитлеровского режима.

Помню, какая тяжелая атмосфера возникла у меня дома, как плакала моя покойная жена, когда я рассказал о происшедшем в предшествующую ночь. По данным паспортного отдела, убито было 1003 человек, проживавших в гетто».

Немцы, в целом весьма щепетильно относившиеся к субординации, в этом случае не стали оповещать бургомистра ни заранее, ни накануне, зато привлекли к прямому соучастию его заместителя — Гандзюка18.

И то — бургомистру предстоял тяжелый день: годовщина оккупации Смоленска немцами! К дате он написал статью, вышедшую в газете «Новый путь», полной, как и все оккупационные газеты, антисемитских материалов19. А вечером наверняка еще юбилейный вечер и концерт в гортеатре!..

Еще один такой «узелок» для Меньшагина — советские военнопленные.

Важно понимать, что Смоленск, наряду с Минском, был одним из крупнейших узлов концентрации и распределения советских военнопленных — в нем был даже не один, а два дулага. Дулаг-126 (переведенный из Минска) был организован в августе 1941 года — на базе бывших военных складов в районе Краснинского шоссе. В нем было отделение для перебежчиков, а со вспышкой эпидемии тифа был организован филиал-изолятор на базе сгоревшего здания общежития мединститута на Нарвской улице — т. н. «Малый лагерь», или «Южный лагерь». По другим сведениям, этот изолятор относился к дулагу-240, в котором был еще и «Северный лагерь».

Сам Меньшагин многократно — и с удовольствием — напоминал себе и другим, что на полную катушку пользовался своим правом хлопотать о переводе военнопленных из состояния плена в цивильное и об их приеме в городские службы на работу. Общая — и, вероятно, завышенная — самооценка числа спасенных им таким образом красноармейцев варьируется от 2 до 4 тысяч!20

Несколько частных эпизодов встречается и в публикуемом тексте. Например, и случай с красноармейками, спасенными зондерфюрером Ранке из штаба фон Бока от изнасилования немецкой солдатней: Меньшагин тут же трудоустроил их.


Н. Г. Левитская вспоминала, что о Катыни (а 18 апреля 1943 года он стал свидетелем немецких эксгумационных работ в Катынском лесу) Меньшагин рассказывал особенно скупо и неохотно, одними и теми же словами, и просил ничего не записывать. Тем не менее сохранилось несколько версий его рассказов об этом, наиболее развернутая — в составе публикации. Этой версии сильно уступает та, что прорвалась еще на страницы парижского издания 1988 года21. Единственная не совпадающая деталь — да и та, скорее всего, случайная, аберрационная: в качестве инициатора поездки 18 апреля 1943 года на раскопки в Козьей Горе зондерфюрера отдела пропаганды Смоленской оккупационной комендатуры назван не Ремпе, а Шулле.

В том же, что именно Катынь была причиной его 25-летнего срока, он ни на секунду не сомневался. Ведь он был уже на Лубянке, когда начался Нюрнбергский процесс, где советские юристы заявили, что он, смоленский бургомистр Меньшагин, пропал без вести, и вместо него представили суду его заместителя профессора Базилевского, который давал любые нужные советской стороне показания, ссылаясь при этом на Меньшагина, так кстати «пропавшего».

Меньшагин получил назначение в Бобруйск — на должность начальника города (немецким комендантом его с сентября 1943 года был генерал-лейтенант Адольф Гаманн). На новогоднем вечере в здании гортеатра Меньшагин и его заместитель М. И. Крупеня были награждены орденом «За заслуги» 2-го класса в серебре22.

Едва ли не каждый день он издавал номерные распоряжения начальника города, например, № 38 — о запретном времени хождения для гражданского населения на июнь месяц 1944 года (7 июня), № 39 — о запрещении пользоваться военным имуществом и № 40 — о предупреждении лесных пожаров (оба 8 июня)23 и т. д. Распоряжения печатались в газете «Речь», главным редактором которой был Михаил Октан (настоящая фамилия — Илинич), перебежчик, антикоммунист и антисемит, руководитель «Союза борьбы против большевизма», в печатный орган которого фактически превратилась «Речь». Членом «Союза», а возможно и руководителем его Бобруйского отделения был и Меньшагин.

Бобруйск был освобожден Красной армией 29 июня 1944 года в ходе наступательной операции «Багратион». Так что стаж управления им у Меньшагина тоже немаленький — около 9 месяцев. Подробностей того, когда и как Меньшагин с семьей был эвакуирован из Бобруйска и как оказался в Карлсбаде, мы не знаем.

Как дважды экс-бургомистру, Меньшагину и его семье была выделена квартира в Карлсбаде; с ними была еще и семья Дьяконова, бывшего начальника паспортного стола в меньшагинской администрации в Смоленске. Американцы же, заняв Карлсбад в начале мая, по-видимому, интернировали его одного, без семьи, в ближайшем проверочном лагере.

28 мая, освободившись, Меньшагин вернулся в Карлсбад, в котором, начиная с 11 мая, стояла уже Красная армия. Застав в бывшей своей квартире распахнутые двери и полный разгром, он решил, что семью захватили большевики.

Что же делать? — Как что, расстаться с жизнью!

Достав веревку, Меньшагин пошел на лесистую сопку, чтобы повеситься. Но, когда он уже пристраивался, встретился ему какой-то местный житель, сумевший его отговорить от самоубийства. Приняв это за перст судьбы, указующий на то, чтобы добровольно сдаться Советам и тем самым облегчить участь своих близких, Меньшагин так и поступил.

Между тем и жена его с дочерью, и Дьяконовы благополучно уплыли в послевоенное море перемещенных лиц. Они избежали ареста и сумели попасть в одну из его желанных гаваней — американскую зону оккупации.



После войны: лубянский и владимирский сиделец


С 28 мая 1945 года по 30 сентября 1951 года, то есть 6 лет и 4 месяца, Борис Георгиевич Меньшагин находился под следствием: сначала — в Смоленске, а потом — в Москве. Дело его вело 2-е главное управление МГБ СССР, дело № 10035, а статья, по которой он обвинялся, была грозной — измена родине.

Самое удивительное, пожалуй, вот что: все следователи, причастные к делу Меньшагина, — и майор Б. А. Беляев в Смоленске, и подполковники А. Д. Меретуков, А. А. Козырев и Д. В. Гребельский в Москве, хотя и спрашивали Меньшагина о катынском деле, но, выслушав его рассказ, протоколировать его не спешили: мол, записывать сейчас не будем, к вопросу еще вернемся — но так и не вернулись за шесть с лишним лет. Они попросту не знали, что с этим делать: и оставлять нельзя, и выбрасывать жалко! Выпускать Меньшагина свидетелем в Нюрнберг нельзя: ненадежен, да еще юрист! Но нельзя и ликвидировать: а вдруг для чего-нибудь пригодится!

Иными словами, Катынь в судьбе Меньшагина сыграла двоякую роль: она спасла его от смерти, но и стала причиной той исключительной степени изоляции, которой он подвергся!

Изоляция от внешнего мира, в которой держали Меньшагина, избавила его от икоты 1 июля 1946 года во время выступления его бывшего заместителя профессора Б. В. Базилевского на Нюрнбергском суде. Об отчете Комиссии Н. Н. Бурденко он уже знал, но не знал деталей. И только в 1971 (sic!) году, освободившись из тюрьмы и поселившись в Княжей Губе, в доме-интернате для престарелых, — да еще в рамках внутрисоциумного тамошнего конфликта — ему довелось впервые услышать о своей «роли» в катынском вопросе! Его «собеседник» прямо обвинял его даже в соучастии в катынском убийстве и ссылался при этом на третий том протоколов Нюрнбергского процесса.

Тогда Меньшагин пошел в Зеленоборскую библиотеку, нашел нужную книгу и ознакомился с показаниями Базилевского, лично сообщившего международному трибуналу в Нюрнберге о том, что будто бы слышал от Меньшагина в сентябре 1941 года, что все пленные поляки будут убиты немцами, а через несколько дней — что они уже убиты. Продолжим цитатами из не вошедшего в данную публикацию меньшагинского текста: «Мне от души жаль этого несчастного лжесвидетеля, бывшего до этого порядочным человеком и купившего себе относительную свободу ценой клятвопреступления. Характерно, что при допросе меня ни один из следователей даже мельком не упомянул о показаниях Базилевского и к делу моему они не приложены. Это лучше всего доказывает их происхождение и цену»24. И, в другом месте: «Я понимаю, в каких трудных обстоятельствах был в то время Базилевский и не осуждаю его, но сказать, что он лжет и лжет не по ошибке, а заведомо для себя, — считаю своей обязанностью перед историей».

A propos Борис Васильевич Базилевский. Он остался в оккупированном Смоленске и добровольно отдался в руки НКВД. Его следственное дело заканчивается уже в начале 1944 года словами, просто волшебными для комбинации из сталинской юстиции и бывшего вице-бургомистра: «Освободить за отсутствием состава преступления»!25 Без риска ошибиться понимаешь, что Базилевский в момент ареста был завербован и, в обмен на сохранение жизни и свободы, согласился на любые оговоры и прочие условия НКВД.

Из тюрьмы он перекочевал прямешенько в профессора астрономии Новосибирского университета. В его университетском деле, в «Личном листке по учету кадров», заполненном 8 апреля 1946 года, есть примечательная лакунка: с 15 марта 1926 года и по 19 сентября 1943 года — и безо всякого перерыва и вице-бургомистерского совместительства! — профессор, видите ли, трудился директором обсерватории Смоленского университета Наркомпроса РСФСР. Другая запись гласит: с 24 февраля 1944 года и по 6 августа 1947 года — профессор кафедры астрономии уже Новосибирского пединститута, а по совместительству и профессор кафедры астрономии и гравиметрии Новосибирского института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и геодезии26.

Меньшагина привезли в Смоленск из Европы 9 августа 1945 года, поместили во внутреннюю тюрьму областного управления госбезопасности, что на улице Дзержинского, — единственное здание, отбитое у огня в пожар 29 июня 1941 года. В ночь27 на 13 августа Меньшагина привели на первый допрос, к майору Б. А. Беляеву28. В ту же ночь — личное «знакомство» и с полковником Волошенко, начальником облуправления, — своего рода «визит вежливости», а точнее, любопытства со стороны чекиста. Вставая из-за стола, Волошенко обратился к Меньшагину с явной издевкой: «Здравствуйте-здравствуйте, господин мэр!» А затем, подойдя поближе, вдруг рявкнул в лицо: «У вас руки в крови!»

Продолжу не пересказом, а цитатой из фрагмента еще одного интервью Меньшагина: «Знаете, так естественно у него получилсь, что я посмотрел на руки. Но потом сообразил, что это аллегория, и говорю:

Нет, я крови не проливал. Руки у меня чистые.

Он тогда застучал кулаком об стол:

Если не будете сознаваться, мы на вашей шкуре выспимся! Вот это имейте в виду!»29

В ночь с 29 на 30 ноября 1945 года взглянуть на Меньшагина (как на своего «предшественника», что ли?) пожелало и первое лицо области — первый секретарь Смоленского обкома ВКП(б) Д. М. Попов. А наутро Меньшагину выдали валенки и полушубок, пайку хлеба и селедки и отвезли в Москву, на Лубянку. Итого в Смоленской тюрьме он пробыл шесть месяцев.

А в Лубянской ему предстояло пробыть еще шесть лет — до 30 сентября 1951 года! С вызовами и допросами не спешили и не частили и здесь. В первый раз допросили — только 21 декабря (следователь Меретуков), во второй — 25 января 1946 года (вызов к генералу Федотову30), а в самый последний раз — в феврале 1947 года.

Кроме врак Базилевского в руках у генпрокурора Руденко имелся еще один «вещдок», связанный в Меньшагиным, — обнаруженный якобы еще Комиссией Бурденко якобы блокнот Меньшагина о 17 страницах31, в котором говорилось и о расстреле польских военнопленных. Базилевский и лубянские почерковеды дружно подтвердили, что почерк — меньшагинский. Каковым почерком, согласно сообщению ЧГК, записано было в том числе и следующее: «На странице 10-ой, помеченной 15 августа 1941 года, значится: „Всех бежавших поляков военнопленных задерживать и доставлять в комендатуру”. На странице 15-й (без даты) записано: „Ходят ли среди населения слухи о расстреле польских военнопленных в Коз. гор. (Умнову)”. Из первой записи явствует, во-первых, что 15 августа 1941 года военнопленные поляки еще находились в районе Смоленска и, во-вторых, что они арестовывались немецкими властями. // Вторая запись свидетельствует о том, что немецкое командование, обеспокоенное возможностью проникновения слухов о совершенном им преступлении в среду гражданского населения, специально давало указания о проверке этого своего предположения. // Умнов, который упоминается в записи, — был начальником русской полиции Смоленска в первые месяцы его оккупации»32.

Происхождение же «блокнота» таково. Вскоре после того, как 26 сентября 1943 года Смоленск был освобожден, в город приехала комиссия НКВД комиссара ГБ 3 ранга Л. Ф. Райхмана с заданием и мандатом навести должный глянец на Катынский расстрел, то есть сфальсифицировать все таким образом, чтобы можно было безбоязненно перевалить все на немцев. Не покладая рук, она работала больше трех месяцев — с 5 октября 1943 по 10 января 1944 года, наработала два тома секретных материалов. После чего, 12 января, в идеологический бой была введена уже официальная Комиссия ЧГК под руководством академика Н. Н. Бурденко — как операция прикрытия и как инструмент вброса «правильной» и «целесообразной» информации.

В сложном контексте советско-польских отношений следовало торопиться, и вот 22 января 1944 года, непосредственно в Катыни, состоялась пресс-конференция для иностранных журналистов, на которой были предъявлены оба названных козыря-вещдока — и сам астроном Базилевский, и «блокнот Меньшагина». Вел пресс-конференцию Владимир Петрович Потемкин, нарком просвещения и член комиссии Бурденко, сделавший особый упор на «неотразимых» доказательствах немецкого следа — показаниях Базилевского и блокноте Меньшагина. С теми же самыми враками Базилевскому доверили выступить и одним из трех свидетелей обвинения в Нюрнберге, 1 июля 1946 года. С поручением он справился, но убедить мир в этой лжи ни он, ни двое других лжесвидетелей (В. И. Прозоровский и М. А. Марков), ни обвинитель Ю. В. Покровский33 не смогли.

Анатолий Юрьевич Яблоков, прокурор Главной военной прокуратуры, расследовавший обстоятельства расстрела в 1990 — 1991 гг., констатировал: «Выводы экспертизы почерка Меньшагина нельзя считать обоснованными и объективными. Объективно в них только то, что почерк в блокноте и на четырех образцах почерка, представленных на исследование, идентичен, но кому он принадлежит, неизвестно. Утверждение Базилевского, что это почерк Меньшагина, не может приниматься во внимание, поскольку он сотрудничал с НКВД. С учетом всех этих обстоятельств, а также того, что самого Меньшагина скрывали в Московской, а затем Владимирской тюрьме и не взяли у него подлинных образцов для сравнительного исследования, следует признать, что „блокнот Меньшагина” — фальшивка, сфабрикованная в НКВД»34.

Это утверждение все же нуждается в одной поправке. Дело в том, что «блокнот Меньшагина» с записями о гетто действительно существовал! И Беляев в Смоленске, и Меретуков и Федотов в Москве — все интересовались этим блокнотом не с бухты-барахты. Меретуков — единственный за следствие раз! — даже вызвал на допрос стенографистку для снятия дословных показаний о блокноте с типографским грифом «Начальник смоленского областного управления государственной безопасности» и с меньшагинскими записями. Меньшагин объяснил, что в первых числах августа 1941 года его вызвали в СД, располагавшееся в том же здании, что и гестапо (в бывшем здании НКВД), и приказали подобрать место для еврейского гетто. Удивившись тому, что Меньшагин ничего не записывает, и услышав в ответ, что не на чем, немец (майор Клингенгофф) подошел к встроенному в стенку кабинета шкафу, открыл его дверцу и, вытащив оттуда, протянул Меньшагину блокнот с этим самым грифом, в который Меньшагин тут же начал конспектировать его указания. Решив, что это улика против кого-то из самих энкавэдэшников, Меньшагин не сопряг этот интерес с тем, о чем ему в Карлсбад писал из Праги Гандзюк, сообщая о публикации отчета Комиссии Бурденко с упоминанием «блокнота Меньшагина» с записями о расстреле поляков немцами35.

Так что фальшивкой является не сам дневник, а вписанные в него «почерком Меньшагина» вставки о Катыни!

Поскольку спорам о том, кто убил поляков, не дают затихнуть до сих пор, то большая просьба адептам «немецкого следа» — предъявить этот «неотразимый» «вещдок» или, для начала, хотя бы его факсимиле.


Только 12 сентября 1951 года Постановлением ОСО при МГБ СССР Б. Г. Меньшагин получил свой приговор — и это максимально возможный срок: 25 лет тюремного заключения36.

Как юрист Меньшагин лично оценивал свою вину как тянущую лет так на 10, но никак не на 25! Но как вдумчивый аналитик понимал, что его «четвертак» и его судьба оказались в силовом поле куда более значимых факторов, чем Уголовный кодекс, — и прежде всего фактора Катыни. Катынь, возможно, спасла его от казни (его «коллегу» по Бобруйску, коменданта Гаманна, повесили в декабре 1945 года в Брянске), но она же не допускала и мысли о таких процессуальных пряниках, как условно-досрочное освобождение и т. д.

Многие бургомистры (начальники) больших оккупированных городов бежали вместе с вермахтом на запад и, после поражения Рейха, на Запад. Почти все они нашли себе у вчерашних союзников СССР то или иное применение — как правило, пропагандистское.

Но убежать удалось не всем: бывшему бургомистру Пскова, бывшему учителю математики Василию Максимовичу Черепенькину дали 15 лет, четвертому бургомистру Новгорода Николаю Иванову — 10, а заместителю бургомистра (тот же ранг, что у Базилевского) Курска Алексею Кепову — те же, что и Меньшагину, 25 лет37. Если их задержания происходили в момент освобождения городов, которыми они рулили, дело и впрямь могло бы кончиться и смертным приговором (как в случае Б. И. Чурилова, бывшего бургомистра Великих Лук).


30 сентября 1951 года Меньшагина отконвоировали из Москвы во Владимир. Везли в поезде, в арестантском — столыпинском — вагоне, но в отдельном купе, с офицерским конвоем, а не с солдатским, как у всех остальных.

Здесь, во Владимире — губернском, а не в стольном, как некогда, городе — на остававшиеся Меньшагину 19 лет срока — его дожидалась крыша Владимирской тюрьмы — комплекса из трех тюремных и одного больничного здания.

Впрочем, тюрьма была как раз «стольной»! Ее история к 1951 году насчитывала уже почти 170 лет. Основанная еще Екатериной Великой в 1783 году как «работный дом», она обрела свой главный каменный корпус в 1825 году38. Его внешний фасад и его окна выходят на Большую Московскую улицу — самый центр города.

В 1906-м тюрьму нарекли Владимирским централом, что было лишь знаком признания ее особенного положения и, если угодно, верховенства среди всех российских тюрем. В 1921-м «централ» перекрестили в «центральный политизолятор», что подчеркнуло его устоявшийся функционал: главная тюрьма страны для главных уголовников и главных политических преступников. Помещая Меньшагина именно в нее, советская власть признавала за ним именно такой, особый статус — и как бы оказывала ему своеобразное уважение.

Если Лубянка была столицей следствия, а Бутырки — столицею тюремного и гулаговского транзита, то Владимирский централ — столицею тюремного заключения и архипелага не-ГУЛАГ. В 1948 году она вошла в систему «особых лагерей и тюрем», организованных на основе Постановления Совета министров СССР № 416-159 от 21 февраля 1948 года «Об организации лагерей МВД со строгим режимом для содержания особо опасных государственных преступников» для содержания осужденных к лишению свободы шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и участников других антисоветских организаций, а также для содержания лиц, представляющих опасность по своим антисоветским связям и вражеской деятельности. В служебных документах она значилась как «Владимирская тюрьма особого назначения МГБ СССР», а ко времени освобождения Меньшагина — тюрьмой № 2 УВД Владимирского облисполкома39.

Бог с ними, с урками, но в XX веке здесь провели толику своего времени и будущий маршал Михаил Фрунзе, и сын генералиссимуса Василий Сталин, и актриса Лидия Русланова, и американский шпион Гарри Пауэрс (прекрасно клеил конверты, превосходно вязал коврики — не зек, а подарок!), и венгерский партийный босс Янош Кадар, и писатели с учеными (Даниил Андреев, Леонид Бородин, Юлий Даниэль, Василий Парин, Лев Раков), и политзэки и диссиденты (Владимир Буковский, Иосиф Бегун, Евгений Грицяк, Кронид Любарский, Габриэль Суперфин, Натан Щаранский), и выдающиеся чекисты (Григорий Майрановский, Степан Мамулов, Павел Судоплатов, Наум Эйтингтон), и артисты (Зоя Федорова), и архимандит Климентий Щептицкий, и монархист Василий Шульгин, и даже высшие военачальники Третьего Рейха, среди них фельдмаршалы Клейст и Шернер, адмирал Гузе, начальник «Абвера» Бентивеньи и др.

Меньшагин, знамо дело, сидел при трех генсеках — Сталине, Хрущеве и Брежневе — и как минимум при шести начальниках тюрьмы: подполковник ГБ М. И. Журавлев (1949 — 1953), подполковник внутренней службы С. В. Бегун (1953 — 1955) и четыре полковника внутренней службы — Т. М. Козик (1955 — 1958), М. А. Дедин (1959 — 1961), Д. Я. Мельников (1961 — 1964) и В. Ф. Завьялкин (1964 — 1976).

За 19 лет, проведенных во Владимирской тюрьме, Меньшагина переводили из камеры в камеру 21 раз — всего он перебывал в 19 различных камерах во всех трех корпусах. Сохранились данные учетной карточки Меньшагина во Владимирской тюрьме40, и можно только поражаться памяти Меньшагина, с невероятной точностью воспроизводящей практически те же подробности и даты в своих «Воспоминаниях», что и сами тюремщики.

Его первой камерой, в которой он провел более двух месяцев (до 3 декабря 1951 года), была общая камера № 3-20: в компании 35 сокамерников испытать одиночество сложно. Но затем наступил почти 12-летний период именно одиночных камер, прервавшийся только 26 августа (по Меньшагину — 26 июня) 1963 года. В тот день его перевели в камеру 2-23, которую по 3 декабря (а согласно Меньшагину — по 30 ноября) он делил со Степаном Мамуловым, бывшим у Берии то начальником секретариата, то одним из замов. Вот так закончилась его одиночка: шесть с половиной лет в Смоленске и Москве и 12 — во Владимире, всего 19 лет!

В тюрьме — весьма долгое время — изоляция и по другим линиям: телевизор смотреть разрешали, но только недолго и только вместе с надзирателем. Интересно, что Меньшагин попал в число «номерных» заключенных, общение с которыми даже тюремщиков было минимальным: вместо фамилии — номер «Двадцать девятый», эдакая «Железная маска» по-советски! Отсюда же, кстати, и одиночная камера.

Нет, он был не один такой! Под номерами в тюрьме находились бывший премьер-министр бывшей Литвы Антанас Меркис и другие руководители прибалтийских государств вместе с членами их семей, причем именно они «расхватали» первую дюжину таких номеров. Но под номерами содержались и Аллилуевы, свойственники Сталина!

Такая дезидентификация позволяла избегать утечки нежелательной информации через обычных, не-номерных заключенных и их приезжавших на свидание родственников. И действительно: о Меньшагине впервые узнали лишь незадолго до его освобождения!

У «номерных» зэка были свои — и существенные! — привилегии. Им разрешались отдых в постели и сон в любое время суток, хранение и пользование лично им принадлежащих вещей, две, а не одна часовых прогулки в день, волосы вместо стрижки наголо. Раз в неделю их осматривал тюремный врач, и три раза в месяц им полагалась баня. Горячая пища выдавалась два раза в день, чай — утром и вечером, пища при этом должна была быть по возможности разнообразной (дополнительные продукты питания и средства личной гигиены можно было приобретать на свои средства в тюремном ларьке — через начальника тюрьмы). Допускались, а иногда и приветствовались занятия в камерах умственным трудом, писанием мемуаров, для чего они могли получать бумагу, карандаши, чернила, ручки41. Разрешалось заводить в камерах радиорепродукторы (тихой слышимости), формировать личные библиотечки, выписывать центральные газеты и журналы и даже книги из владимирских библиотек42.

Работа над воспоминаниями заняла у него три года — с 15 мая 1952 года по 6 июня 1955 года: «Воспоминания эти были посвящены моей жизни, работе и переживаниям за время с 22 июня 1941 и по 30 сентября 1951 года, то есть по день моего прибытия во Владимирскую тюрьму № 2. Я тогда еще очень живо сохранял в памяти все пережитое в эти годы во всех его деталях и переложил его на бумагу, придерживаясь правила писать правду и только правду, ничего не выдумывая, не скрывая своих ошибок и заблуждений, но в то же время избегая и лицемерного осуждения себя».

Иногда в Меньшагине просыпался адвокат и правозаступник, и тогда он вступал с руководством тюрьмы в юридическую переписку по вопросам своего питания или одежды (и то лишь после многих лет сидения в одном и том же костюме!).

В 1954-м, после смерти Сталина, тюремный режим несколько помягчел: отменили номера, в камерах сняли намордники, уменьшили число постовых (до одного в коридоре и одного на прогулке), допустили к газетам. С января «угощали» «Правдой», а позднее, когда Меньшагин стал библиотекарем и библиографом тюремной библиотеки, — давали и «Известия», и даже толстые журналы. Со временем Меньшагину доверили составлять списки на подписку. За работу эту даже платили: 2.50 в месяц! Он же и переплетал книжки.

В сентябре 1954 года — новое послабление: принесли его личную одежду вместо полосатой тюремной. В апреле 1955 года добавили час прогулок, а с октября 1955 года — больничное питание (вместо амнистии, что ли? — по амнистии-то его не выпустили!).

17 сентября 1955 года, по случаю приезда Аденауэра, была амнистия лицам, сотрудничавшим с немцами, если только они были осуждены не за конкретные убийства и не за истязания. Местная Владимирская комиссия представляла по этому поводу и его на освобождение. Послали наверх — но ответа не было. Тогда, уже 4 декабря 1956 года, он сам написал секретарю ЦК Аристову, отвечавшему за этот участок. И получил ответ: к нему, Меньшагину, амнистия применена не будет.

В 1958 году в тюрьме снова перемены, но к худшему: отменили даже телевизор. Зато стали кино заказывать. А в 1961 году — перед самым XXII съездом КПСС — еще одно ухудшение, и серьезное: сокращение переписки до одного письма в месяц и право на получение посылки — до одной весом не более 5 кг в полгода.

Интересный казус случился в 1963 году — в год 15-летия «Декларации прав человека», принятой ООН в 1948 году. Прочтя в «Правде» статью о нарушении прав человека в Испании и Греции, Меньшагин тут же написал Хрущеву о том, что он что — «чемпион в мире по сидению в одиночке» — и, стало быть, живой пример нарушения прав человека.

Реакция была, но несколько неожиданной — или, как бы сказали сейчас, асимметричной. 21 июня 1963 года Бориса Георгиевича вызвал к себе зам. начальника тюрьмы подполковник Белов и предложил… командировку в Минск! Поехать в тамошнюю тюрьму на привилегированные условия — ну и немного поработать — «наседкой»!

Меньшагин понял, как его хотят развести, и вежливо отказался: «Спасибо, но не подойдет». Но и без этого через пять дней, 26 июня (по тюремной документации — 26 августа), его перевели в теплую камеру на двоих — и подселили к нему Мамулова. С ним было прожито 3,5 месяца — до 10 ноября 1963 года. Получая посылки из дома, Мамулов всегда давал ему яблоко. Но, расспросив про библиотечную подработку сокамерника, Мамулов весь обзавидовался и добился того, чтобы ее у Меньшагина отобрали и отдали ему, Мамулову! Настоящий чекист, настоящая спецоперация, не правда ли?

Вторым по счету соседом Меньшагина был Матус Штейнберг — с 22 января 1964-го по 8 января 1966 года. Меньшагин вспоминал, как поневоле встречал с ним Новый год — не то 1965-й, не то 1966-й. Паневропейский шпион, он получал даже «Юманите» с «Нойес Дойчланд». Меньшагин помог ему составить жалобу, благодаря которой его выпустили на год раньше.

Третьим по счету сокамерником — на период со 2 августа 1968-го и по 31 марта 1969-го — был Павел Судоплатов, освобожденный по отбытию срока. Сам Меньшагин освобождался 28 мая 1970 года — из камеры 2-30, где и провел — в одиночестве — свой последний тюремный год.

Меньшагин отсидел весь свой «четвертак» — с 28 мая 1945-го по 28 мая 1970 года, из них 19 лет во Владимирской, в том числе 11 с лишним лет в одиночке.

В 1969 году, за год до истечения срока, Борис Георгиевич натерпелся новых страхов. Связано это было с делом Святослава Караванского (1920, Одесса — 2016, Балтимор), украинского поэта, филолога и публициста, проведшего к тому времени уже более 20 лет в советских тюрьмах (в 1945 — 1960 и 1965 — 1979, с 1979 он в эмиграции). Оказавшись во Владимирской, он через свою жену, Нину Строкато, пытался передать на волю (кстати, Людмиле Богораз) «Завещание» и «Прошение» Меньшагина, записанные тайнописью и содержащие информацию об обстоятельствах катынского дела. С согласия Меньшагина или нет — сказать нелегко: сам Меньшагин, которого допрашивал следователь КГБ Пархоменко в качестве свидетеля по делу Святослава Караванского 28 августа 1969 года, естественно, утверждал, что нет. Свои показания Меньшагин повторил на заседании Владимирского облсуда по делу Караванского — 17 апреля 1970 года, то есть за месяц до окончания своего 25-летнего срока.

Караванского же в 1970 году приговорили к новому 10-летнему сроку, а Меньшагин, повторим, натерпелся страху, уверенно полагая, что это спецпровокация КГБ лично против него — с целью не выпускать его из тюрьмы, а накинуть еще десятку. Меньшагина вызывали на допрос к следователю, и он заявил, что ни Караванского, ни обстоятельств расстрела поляков не знает.

Дополнительного срока Борису Георгиевичу не накинули, но с рук ему эта история все-таки не сошла. На прощание он получил мощный удар — у него отобрали воспоминания, которые он, с официального разрешения начальника тюрьмы, писал в 1952 — 1955 гг. А ведь даже «Розу Мира» Даниилу Андрееву разрешили взять с собой!

Меньшагинская рукопись хранилась у него в камере, но в марте 1970 года — то есть за месяц до суда над Караванским и за два месяца до истечения 25 лет заключения — их забрал начальник тюрьмы В. Ф. Завъялкин. А когда в конце мая Меньшагин действительно освобождался, Завъялкин был в отъезде, а офицеры, которые его замещали, сказали старику, что им о записках ничего не известно.

Еще в июне 1970 года, то есть сразу же по выходе на свободу, адвокат Меньшагин послал письменный запрос с просьбой вернуть ему его рукопись, но получил примерно следующий ответ: по заключению компетентных органов, рукопись его возвращению не подлежит. Государству, понятно, эти записки нужнее, оно и бумагу с чернилами на них выдавало!



После тюрьмы: кольский интернатовец


Итак, 28 мая 1970 года срок Меньшагина истек, и он вышел на свободу.

Но куда же податься 68-летнему одинокому старику без родни? Ясное дело, в инвалидный дом для престарелых!

По некоторым — не от Меньшагина идущим — сведениям, сам он просил направить его куда-нибудь на Смоленщину. Но получил от Смоленского облисполкома отказ — «из опасений мести со стороны тех, кто знал о его подлых делах в дни фашистской оккупации»43.

У государства же планы были другими. Поначалу хотели оставить Меньшагина во Владимирской области — в Вязниках44, но потом передумали и отправили подальше — в Мурманскую область, в поселок Княжая Губа45, в инвалидный дом-интернат для 140 таких