Елена Пенская
БЕРКОВ И ПРУТКОВ
статья

Пенская Елена Наумовна — филолог. Родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Ординарный профессор НИУ ВШЭ, доктор филологических наук, автор нескольких сотен работ по русской и европейской истории идей, литературы и театра XIX — XXI веков. Руководитель Школы филологии Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ. Живет в Москве.



Елена Пенская

*

БЕРКОВ И ПРУТКОВ


После того как создатели Козьмы Пруткова в 1864 году завершили свою затею, в конструировании маски «Писателя, способного во всех родах творчества» за полтора века приняли участие многие исследователи, комментаторы, театральные режиссеры и литераторы.

Прутковская история в XX веке предполагает обсуждение двух стратегий. Прежде всего — это художественное освоение наследия Пруткова. В начале 1910-х и в 1920-х были эпизодические попытки включить в репертуар эстрады и литературных кабаре отдельные сочинения «Директора Пробирной Палатки и Поэта». После этого они прервались на многие десятилетия. Только в 2016 году на сцене Театра Ермоловой режиссером Алексеем Левинским были поставлены две пьесы Козьмы Пруткова — «Фантазия» и «Опрометчивый турка». Кроме того, советская и постсоветская культуры активно использовали отдельные речевые формулы и афоризмы Пруткова. Но разрозненные части прутковского «ландшафта» — «Пруткова после Пруткова» и его проекции в академическом социуме и в искусстве, сложившиеся в XIX и XX веках, еще требуют своего соединения.

Поэт Всеволод Некрасов (1934 — 2009), для которого опыты Пруткова представляли постоянный интерес, видел в этом явлении истоки концептуализма, а также прообраз современного перформанса и хэппенинга. Прутков был близок Всеволоду Некрасову как продукт пограничья — официальной и неофициальной, домашней культуры, прообраз внецензурного «самиздата», вторгшегося в литературу как институцию, с ее регламентом, поведенческими нормативами, конкуренцией, типологией запретов и поощрений, механизмами выдвижения привилегированных лидеров и, напротив, маргинализацией фигур, маркировкой центра и периферии, диктатурой групповых, кружковых интересов, арсеналом манипуляций, поддержанных технологиями критики и научных исследований. В частности, Всеволоду Некрасову принадлежит рассуждение о том, что толкователи неизменно попадали в ловушки, расставленные Прутковым. Говоря о беспомощности науки в попытках интерпретировать Козьму Пруткова как целостный феномен, об отсутствии системных подходов и языка описания, Всеволод Некрасов не в последнюю очередь имел в виду современную ситуацию, собственное положение в искусстве, намеренно игнорируемое, с его точки зрения, научным сообществом, а случаи обращения подтверждали беспомощность и ложность интерпретаций. Прутков же по своему замыслу и художественному устройству провоцировал и обнажал глухоту и неадекватность исследователей и критиков.

Публикация прутковских материалов в «Литературном наследстве»1 — один из ключевых эпизодов советской «программы» представления этой мистификации. Конкретная публикация в рамке предисловия, послесловия и комментариев, на наш взгляд, сфокусировала и прогнозировала несколько базовых тенденций, которым суждено было реализоваться за пределами локального эпизода. Логика концентрированного обращения к изучению и изданию Козьмы Пруткова в середине 1920-х — первой трети 1930-х годов наверняка имеет свои основания. Прутковское сгущение, его присутствие в социо-политическом контексте этого времени объясняется востребованностью и реконструкцией образа в новых историко-культурных условиях строительства советской государственной литературной империи, монополизацией издательств, диктатом идеологической цензуры, утверждением единого стиля и реалистического направления, «изготовлением» особой категории — творческой интеллигенции и советского писателя как ее главного представителя, функционера, «красного директора» большой «пробирной палатки», отвечающего за идеологию всей системы2.

Становление советского Пруткова синхронно совпадает с магистральными процессами 1930-х годов. Так, в апреле 1932 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций», призванное объединить разрозненные писательские группы в монолитную структуру. Тогда же был создан оргкомитет Союза писателей (председатель Максим Горький), задачей которого стала подготовка съезда писателей. Горький поставил вопрос о создании в Москве «Театра классики». Семантическая унификация, иерархическое рейтингование писателей обрело политический смысл. Формула «социалистический реализм», впервые появившаяся на страницах «Литературной газеты» еще в 1932 году, на первом съезде советских писателей в 1934-м стала одной из доминирующих: она упоминалось почти во всех докладах, в том числе полемических.

Съезд закрепил новый советский литературный пантеон. Первым лицом в литературе был назван Горький; статус главного детского поэта получил Маршак; на роль основного поэта «прочили Пастернака»3. По словам представителя ленинградской делегации Вениамина Каверина, поводом к появлению негласной табели о рангах послужила фраза Горького о том, что нужно «наметить 5 гениальных и 45 очень талантливых» писателей; остальных литераторов докладчик предлагал включить в число тех, кто «плохо организует свой материал и небрежно обрабатывает его»4.

Регламент советской культуры, как известно, предполагал и ранжирование жанров. Пародия и сатира обрели свое достойное и необходимое место в жанровой системе. В соответствии с закрепляющимися тенденциями оказался востребованным Козьма Прутков и его сочинения.

Водораздел между досоветским и советским периодом остро ощутим. В 1900-х — 1910-х годах, когда начинается развитие нового русского комического театра, наследника водевилей и капустников, в Пруткове еще ценят свободу комизма. Один из самых популярных — петербургский театр «Кривое зеркало». «Из своеобразного ощущения исторической минуты родилось сильнейшее и острейшее чувство нелепости, возведенное в культ кривозеркальцами и сатириконцами»5.

Безусловно, в конструировании советского Пруткова публикация в одном из первых и заметных томов «Литературного наследства», грандиозного научно-литературного проекта, — знаковый ход в программе включения этого имени в номенклатурную систему6.

Его новые опекуны — это И. С. Зильберштейн, инициатор «Литературного наследства», — известный искусствовед, литературовед и коллекционер. Летом 1931 года в Центральный комитет ВКП(б) была направлена докладная записка РАПП с программой нового марксистско-ленинского историко-литературного журнала, прообраза «Литературного наследства». За шесть лет до этого под редакцией И. С. Зильберштейна уже были выпущены неизданные сочинения Пруткова7 (последнее дореволюционное двенадцатое издание появилось в 1916 году).

И. С. Зильберштейн этой публикацией открыл советскую историю Козьмы Пруткова, напомнив о нем после почти десятилетнего перерыва. Буквально через два года, в 1927 году в ГИЗе появилось полное собрание сочинений Козьмы Пруткова под редакцией Б. Томашевского и К. Халабаева с предисловием В. Десницкого. В приложении были изданы не известные ранее прутковские произведения (драма «Любовь и Силин», стихотворения, исторические анекдоты, афоризмы). Это собрание, сопровожденное уточнениями и комментариями, предлагает новый отсчет времени и начинает официальный советский марафон Козьмы Пруткова, присвоив себе «номер первый». Однако издание вызвало претензии: несмотря на добавленные тексты, составители допустили пропуски, лакуны и не сверили прутковские произведения с рукописями, имеющимися в архиве ИРЛИ, что стало причиной тиражирования ошибок, а кроме того, игнорировали газетные материалы 1890 — 1900-х, где публиковались интервью А. М. Жемчужникова, объясняющие генезис вымышленного литератора.

Не в последнюю очередь намерение исправить неточности и отчасти монополизировать прутковское наследие стало импульсом к прутковской издательской «программе» конца 1920 — 1930-х.

Павел Наумович Берков становится одним из главных академических «опекунов» советского Пруткова. В свой допрутковский период в 1921 — 1923 годы он учился в Венском университете по отделениям славянской филологии и египтологии факультета философии. В 1923-м защитил диссертацию «Отражение русской действительности конца XIX века в произведениях Чехова» и получил степень доктора философии Венского университета. В 1923 — 1928 заведовал школой в Ленинграде, преподавал русский язык и литературу.

Прутковедение П. Н. Беркова совпадает с расцветом его исследовательской и академической карьеры. С 1925 по 1929 годы он — младший научный сотрудник, аспирант Института сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) (позднее Института речевой культуры) при Ленинградском государственном университете; в 1929 — 1933 — старший научный сотрудник, заведующий учебной частью. В 1929-м защитил кандидатскую диссертацию «Ранний период русской литературной историографии». В 1931 — 1937 Берков — старший научный сотрудник, заведующий отделом книги Института книги, документа и письма Академии наук; в 1935 — 1936 — старший научный сотрудник Историко-археографического института (в 1936-м слившимся с Ленинградским отделением Института истории АН). В 1936-м он защитил докторскую диссертацию «Ломоносов и литературная полемика его времени». Берков — один из организаторов (вместе с А. С. Орловым и Г. А. Гуковским) группы (позднее сектора) по изучению русской литературы XVIII века в ИРЛИ. В 1937 — 1941 — доцент, с 1938-го — профессор, заведующий кафедрой русской литературы филологического факультета Ленинградского государственного университета. В 1938-м Берков был репрессирован: арестован 17 июня 1938-го и освобожден в августе 1939-го.

Прутковские штудии П. Н. Беркова составляют заметную часть его послужного списка:


— Козьма Прутков: К 75-летию литературных дебютов. — «Красная газета», вечерний выпуск, 1929, 28 февраля, подпись Б. Н. П.;

— Козьма Прутков. Литературная энциклопедия, т. 5, 1931; столбцы 373 — 377, портрет; библиографические столбцы 376 — 377;

— Козьма Прутков — директор Пробирной палатки и поэт: К истории русской пародии. Л., Издательство АН СССР, 1933, 225 стр., 2 вкладки: портрет, факсимиле;

— Козьма Прутков: Литературная биография. В книге: Прутков К. Полное собрание сочинений, дополненное и сверенное по рукописям. М., Л., «Academia», 1933, стр. 8 — 44;

— Козьма Прутков: (Литературная биография). В кн.: Прутков К. Полное собрание сочинений. Дополненное и сверенное по рукописям. М.; Л., «Academia», 1939, стр. 8 — 44;

— Редактор: Прутков К. Полное собрание сочинений, дополненное и сверенное по рукописям. М., Л., «Academia», 1939, 630 стр. От редактора. — Там же, стр. 5 — 7.


Для реконструкции данного этапа монополизации советского Пруткова мы обладаем следующими источниками:

Воспоминаниями литературоведа и собеседницы П. Н. Беркова Ирины Меликовны Сукиасовой8. В архиве П. Н. Беркова сохранилось более 40 ее писем9, а в мемуарном сборнике размещена статья И. М. Сукиасовой об изучении прутковского наследия в интерпретации П. Н. Беркова 1960-х годов10. В этих материалах отчетливо просматривается иерархия в прутковедении и «приватизация» сатиры академическим литературоведением.

Другая группа источников — переписка П. Н. Беркова с издательствами, а также с И. С. Зильберштейном на этапе подготовки третьего тома «Литературного наследства».

«Ленинград. 24.IX. 31. Уважаемый Илья Самойлович! Ваше предложение о написании совместной статьи о литературном наследстве Козьмы Пруткова меня заинтересовало. Боюсь только, что принципиальный вопрос, что считать „Прутковым”, помешает осуществлению Вашего проекта. Многолетнее (с 1914 года) мое занятие привело меня к убеждению, что Прутковым должно именовать то, что написано было кружком его „опекунов” коллективно или каждым из них в отдельности за подписью Пруткова или же, наконец, предполагалось ко включению в Пруткова...»11

Это письмо адресовано П. Н. Берковым И. С. Зильберштейну, предложившему подготовить совместно прутковские материалы для публикации в «Литературном наследстве». В переписке «считываются» несколько слоев. Прежде всего это сжатый конспект сложной истории рождения и природы пародийной маски вымышленного писателя. В этой предварительной эпистолярной лаборатории приглашенного исследователя и редактора сборников «Литературное наследство» находим обсуждение, которое предшествовало составлению послесловия и комментариев «Неизданных и забытых произведений Козьмы Пруткова». В нем заключается полемика по отношению к предшественникам (прежде всего Томашевскому и Халабаеву), кроме того, сформулированы предполагаемые принципы подготовки собрания сочинений, основные текстологические подходы к интерпретации этих произведений, но главное, отчетливо зафиксирована важная идея, которая, на наш взгляд, не столь очевидна в финальных версиях прутковских трактовок Павла Беркова. Обсуждая свое понимание становления и развития прутковского феномена, он отмечает значимость «корней», истоков, школы «шутовства и забав», заложившей основы и обусловившей беспримерную живучесть, пластичность театра Пруткова. Берков в переписке с Зильберштейном набрасывает концепцию этого уникального театра: отсутствие четких границ, участие нескольких сменяющих друг друга действующих составов, поочередное и одновременное использование нескольких «сценических» площадок — домашнее эпистолярное закулисье, журнальные мистификации и дальнейшие реальные постановки в театре «Кривое зеркало», включение в капустники «Сатирикона», а также пародийные прочтения прутковской эксцентрики в кабаре Николая Евреинова. Свой план, как можно убедиться, изучая документы и принципы их историко-литературной и текстологической презентации в авторитетных прутковских изданиях, П. Н. Берков осуществил не до конца, скрупулезно выявив лишь коллективное или индивидуальное авторство «клевретов» и на основании доступных архивных документов сделав подробную опись наследства. Тем не менее в «программной» переписке с Зильберштейном он определенно обосновал недостаточную учтенность предыстории — того развернутого «пролога», который предшествовал соединению «галиматийныйх практик» и синтезу жанров, так удачно сыгравшему свою роль в русской культуре. Важно отметить, что Берков начинает свое рассуждение с вопроса: что и кого считать Прутковым? И дает недвусмысленный ответ: Прутковых несколько, Прутков — это фигура меняющаяся и чутко реагирующая на обстоятельства и историко-литературный контекст. Эта множественность прутковских ипостасей и лиц изначально «заложена» создателями и наследниками. Вопрос о росписи и «дележе» наследства, распределении авторских прав имеет одно из первостепенных значений для понимания природы этого пародийного фантома. В каком-то смысле эпистолярное проектирование прутковского раздела в третьем томе «Литературного наследства» предопределило прутковский сатирический канон и его советские интерпретации.

Любопытно, что впоследствии П. Н. Берков задумывал в 1950 — 1960 годах продолжить свое исследование «власти Пруткова» и глубины проникновения в практику, сознание, житейский опыт современников. Он составил несистематизированную картотеку, в состав которой вошли следующие материалы (приведем лишь фрагментарные выписки):

В. Ф. Ходасевич. Поэзия Игната Лебядкина. Однако эта пародия построена на принципе, обратном принципу Козьмы Пруткова, которого Достоевский знал и ценил. Комизм Пруткова основан на том, что у него низкое и нелепое содержание облечено в высокую поэтическую Форму. Прутков в совершенстве владеет формой — и мелет вздор.

М. А. Алданов. Бегство. Это замечание, извините меня, сделало бы честь Кузьме Пруткову, — сказала, вставая, Ксения Карловна.

Андрей Белый. На рубеже двух столетий. Было что-то великолепное в тихом сидении скромно курящего М. С. Соловьева за чайным столом в итальянской накидке и в желтом теплом жилете под пиджаком; и разговор, к которому он лишь прислушивался, приобретал особенный, непередаваемый отпечаток, становясь тихим пиром; не чайный стол, — заседание Флорентийской академии, вынашивающее культуру; все же было — проще простого, трезвее трезвого: никакой приподнятости; шутка, гостеприимно к столу допущенный Кузьма Прутков, вместе с тонким диккенсовским юмором Ольги Михайловны, разрешали к свободе; О. М. умела говорить с серьезным видом и без подчерка вещи, казавшиеся эпизодами из «пиквикского клуба»; скажет матери, наливая чай…

Андрей Белый. Начало века. Брюсов для отца не больной: озорник, мужичище, пишущий в стиле Кузьмы Пруткова. Движением глаз, головой строил шаржи, подкинув Сереже: на взрыв; если что и высказывал словом, то по-старомодному, чинно: по Диккенсу, не по Пруткову. «Словесные фонтаны обильны; если бы, по мудрому слову Пруткова, закрыли бы эти фонтаны… может быть, услышали б… то, что не слышим…»

Г. В. Иванов. Китайские тени. Достаточно сказать, что сравнения с такими мэтрами острословия, как Козьма Прутков и Теодор де Банвиль, неизменно делались им [Н. С. Гумилевым] в пользу наших «Античных глупостей».

А. Р. Беляев. Чудесное око. И при железной дороге не забывай двуколку, — отвечает Кириллов афоризмом Козьмы Пруткова.

А. С. Бухов. Убийство на ходу. Для популяризации нашего стандарта прибегаем к широко известному стихотворению Козьмы Пруткова «Из Гейне».

А. И. Куприн. Юнкера. Их провожали: Покорни и маленький Панков, юный ученик консерватории, милый, белокурый, веселый мальчуган, который сочинял презабавную музыку к стихам Козьмы Пруткова и к другим юмористическим вещицам.

Н. А. Тэффи и «Вечер Козьмы Пруткова».

К. И. Чуковский. Леонид Андреев. Он ли вас предает, или же Вы поставили себе задачей создать своеобразнейший тип вроде Козьмы Пруткова, назвали его Корнеем Чуковским и как некую неглубокую литературную загадку пустили в мир для посрамления?

Дон Аминадо. Поезд на третьем пути. В июле месяце, в жаркий, невыносимо жаркий полдень, после восьми, казавшихся вечностью, недель зубрёжки, горячки, уныний и упований, — история повторяется чудом — или, как сказал будущий Козьма Прутков, терпение и труд хоть кого перетрут, — все было кончено, сдано, написано и отвечено, включая «Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями и земскими начальниками», который для декламации не подходил. Чудак был Козьма Прутков, презрительно возгласив, что нельзя объять необъятное.


Отдельно в этой картотеке проходит Вениамин Каверин. Выписки с комментариями Беркова свидетельствуют о некоем замысле, который можно условно атрибутировать как «Прутков в романе „Два капитана”»: «Прошло около семи лет с тех пор, как он уехал из Москвы, но я почему-то был совершенно уверен, что он жив и здоров и так же читает стихи Козьмы Пруткова, и так же, разговаривая, берет со стола какую-нибудь вещь и начинает подкидывать ее и ловить, как жонглер… Ненцам, среди которых у него были настоящие друзья, он любил читать Козьму Пруткова… Нужно полагать, операция прошла превосходно, потому что, снимая халат, он сказал мне что-то по латыни, а потом из Козьмы Пруткова… Что касается доктора Ивана Иваныча, который чувствовал себя совсем больным после гибели сына, то и он оживал на наших вечерах и все чаще цитировал — главным образом по поводу международных проблем — своего любимого автора, Козьму Пруткова…»12

Возвращаясь к переписке П. Н. Беркова и И. С. Зильберштейна, отметим еще один важный момент — упоминание Д. И. Заславского, который, по мнению Зильберштейна, непременно должен участвовать в составлении прутковского раздела. Судя по интонациям Беркова, появление Заславского в качестве «посредника» и третьего участника было для него неприятным сюрпризом. Только по переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина мы узнаем, что, уезжая из Москвы 24 февраля 1932 года, Зильберштейн дает список наисрочнейших поручений Макашину, сопровождая их адресами, телефонами, явками и паролями. В этом телеграфном перечне почти военных распоряжений одно из самых главных — настоятельная просьба посетить Заславского и передать ему все прутковские материалы13.

Для просмотра? Ревизии? Цензуры? Заславский был одной из самых влиятельных «теневых» фигур в выстраивании редакционной политики «Литературного наследства». В Щедринских томах, пропускаемых с большими сложностями и препятствиями, зафиксировано его прямое участие. Изначально планировалось, что Берков подготовит к печати все материалы, сверит их с рукописями, сопроводит предисловием и комментариями. Когда Зильберштейн упоминает о Заславском, Берков предлагает полностью передать ему весь процесс и, видимо, нелегко соглашается с тем, что Заславский, а не он, согласно прежним договоренностям, пишет предисловие. Именно в такой конфигурации появится Козьма Прутков в «Литературном наследстве» в 1932 году. Сопровождение Заславского на авансцене как первого советского «клеврета», с выступлением Беркова «под занавес» на вторых комментаторских ролях знаменует одну из многочисленных драматических коллизий академического, издательского, идеологического, журналистского закулисья, в котором одним из ключевых персонажей был именно Давид Заславский, перебежчик, «Иудушка»14, «сталинское перо — сукин сын», именно он стал толкователем сатирического, комедийного фельетонного начала в литературе, именно он писал хлесткие, злые, прямолинейные партийные фельетоны и разработал концепцию советского фельетона в публицистике и многочисленных выступлениях в Высшей партшколе, именно он участвовал в травле Пастернака, Мандельштама и написал статьи, ставшие символами сталинской эпохи: «Сумбур вместо музыки», «Литературная гниль» и «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка».

В своих первых пробах пера, прутковских упражнениях и тренировках вокруг Пруткова Заславский оттачивает прием убедительной фальсификации, фактически отстраняя законных «родителей», которые, придумав несуществующего литератора, затеяли опасную игру и сами себя высекли, как гоголевская унтер-офицерская вдова, спародировали собственное бессилие. Но, по убеждению Заславского, дело спас Конрад Лилиеншвагер-Добролюбов и журнал «Свисток», который дал беспомощной затее нужное направление. В такой упаковке возникал «другой Прутков». Он получил пропуск в советское бессмертие, несмотря на то, что «Литературное наследство» обнаружило противоречие между наследственной росписью, скрупулезно представленной в комментариях, и авторскими правами законных создателей — А. К. Толстого и братьев Жемчужниковых. Заславский переписывал историю и, словно бы не замечая фактов, настойчиво продвигал «своего Пруткова», стоявшего у истоков школы социалистической сатиры15.


1 Козьма Прутков: Неизданные и забытые произведения. Публикация и комментарии П. Н. Беркова. — Литературное наследство. М., Журнально-газетное объединение, 1932. Т. 3, стр. 202 — 226.

2 См.: Добренко Евгений. Формовка советского писателя. Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб., «Академический проект», 1999.

3 Первый всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., Государственное издательство художественной литературы, 1934.

4 Каверин В. А. Эпилог: Мемуары. М., «Аграф», 1997, стр. 183.

5 Мандельштам О. Э. «Гротеск». — В кн.: Мандельштам О. Слово и культура. М., «Советский писатель», 1987.

6 См.: Максименков Л. В. Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932 — 1946). — «Вопросы литературы», 2003, № 5, стр. 32 — 45.

7 Козьма Прутков. Не всегда с точностью понимать должно. М. — Л., «Земля и фабрика», 1925.

8 Сукиасова И. М. Язык и стиль пародий Козьмы Пруткова. (Лексико-стилистический анализ.) Тбилиси, Издательство Академии Наук Грузинской ССР, 1961.

9 Берков П. Н. Архив РАН. Ф. 1047. Ед. хр. 518.

10 Cукиасова И. М. П. Н. Берков и Козьма Прутков. — В кн.: Воспоминания о Павле Наумовиче Беркове. 1896 — 1969. Из истории российской науки. Отв. ред. Н. Д. Кочеткова, Е. Д. Кукушкина. М., «Наука», 2005, стр. 169 — 176.

11 Редакция «Литературное наследство». Переписка с Берковым П. Н. о написании статьи о литературном наследстве Козьмы Пруткова. 24 ноября 1931 — 11 ноября 1932. РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 19. Лл. 1 — 10.

12 Берков П. Н. Архив РАН. Ф. 1047. Ед. хр. 518.

13 Из переписки Ильи Зильберштейна и Сергея Макашина (1932 — 1934). Подготовка текста и публикация А. Ю. Галушкина и М. А. Фролова, комментарии М. А. Фролова. — «Культурологический журнал», 2015, № 3, стр. 27 — 54.

14 Заславский Д. И. Щедринский сборник. — «Правда», 1934, 23 июля; Словцов Р. (Калишевич Н. В.) Иудушка Головлев и его прототип. — «Последние новости (Париж)», 1934, 14 августа; Словцов Р. (Калишевич Н. В.). Писатель и читатель. — Там же, 1934, 16 августа.

15 Заславский Д. И. «Очень серьезный веселый смех». Рецензия на полное собрание сочинений Козьмы Пруткова, под редакцией П. Н. Беркова. РГАЛИ. Ф. 614. Оп. 1. Ед. хр. 129.






 
Яндекс.Метрика