Новый мир  /  Журналы  /  ...  /  Содержание №2, Февраль 2017  /  МОЖЖЕВЕЛЬНИК СРЕДИ РУИН

Томас Венцлова
МОЖЖЕВЕЛЬНИК СРЕДИ РУИН
Перевод с литовского и вступление А. Герасимовой
стихи-переводы

Томас Венцлова

*

МОЖЖЕВЕЛЬНИК СРЕДИ РУИН


Перевод с литовского и вступление А. Герасимовой



Какое удивительное сочетание слов: подборка Томаса Венцловы в «Новом мире». Как к месту оно было бы в годы «оттепели» или даже в начале перестройки. Звонили бы друг другу по телефону, передавали в метро, зачитывали и «заигрывали», перепечатывали бы на машинке...  Но опустим инвективы веку нынешнему — он и так уже по уши в смоле и перьях.

Перефразируя Хармса, скажу: есть стихи, которые не надо вовсе переводить, их надо уничтожать. Причем желательно силами самого автора и еще до появления на свет. А есть, наоборот, такие, которые можно переводить по многу раз, и все мало.

К последним, безусловно, относятся стихи Томаса Венцловы.

В них много смысла, много звука, много воздуха и светотени, как в хорошей архитектуре. При переводе, как ни старайся, обязательно что-нибудь да упустишь — а другой, глядишь, ухватил. Зато упустил что-то другое. Как с теми слепыми, которые слона познавали на ощупь: один за хобот, другой за ухо... Будь моя воля, я бы печатала по несколько переводов рядом, как фотографии одного и того же здания с нескольких ракурсов.

Это я к тому, что часть из представляемых стихотворений уже существует в других, зачастую прекрасных (а иногда и не очень) переводах. Например, одно довольно известное стихотворение было переведено и опубликовано в свое время Иосифом Бродским — специально чтобы проложить другу дорогу на Запад, что в конечном счете и удалось. Можете сравнить, получились разные вещи. Ну и что. Недавно в Петербурге вышла целая книжка переводов — «Похвала острову», где много работ разных переводчиков. Чтобы предоставить для этого сборника несколько своих, мне пришлось переводить все подряд, с 1956 года и до наших дней, иначе выбрать не получалось. Впервые случилось так, что автор увлек меня за собой по всему своему — не побоимся штампа — творческому пути, и я не жалею.

Результатом стала целая книга, которую я собираюсь представить на Вильнюсской книжной ярмарке. Если не успею с издательством, обойдусь самиздатом, нам не привыкать. Там, кроме нескольких десятков избранных стихотворений (не то чтобы я их избрала, скорее они — меня) на двух языках, будет, как я уже не раз делала, обширное приложение из избранных, опять же, биографических документов: писем, воспоминаний, интервью и так далее. Много фотографий. К счастью, материала вообще полно, и вопрос не в том, как что-то разыскать, а в том, как определить самое интересное.

В этом сентябре Томасу Венцлове исполняется 80 лет. Без преувеличения скажу: это маяк, флагман, рыцарь без страха и упрека. Я горжусь, что перевожу стихи этого человека. Который, правда, великолепно владеет русским языком, но стихи пишет только по-литовски, и это правильно.





Маяк Вите


Где солнцем, упавшим на стены,

писать тебе велено вдаль —

высоким, как горькая пена,

душистым, как твёрдый миндаль, —


зажжётся алмазная пристань

и в небе вечернем горит,

и ветер с разбойничьим свистом

срывает с неё фонари.


Стихи, как известно, не письма:

и долго, и трудно читать.

Уж лучше б за письма взялись мы —

хоть ясно, чего от них ждать.


Там стен почерневших твердыни,

там тёмное море поёт,

по-своему там запятые

расставит разбрызганный йод.


Тебе дан единственный случай,

второго от Бога не жди:

явился — так стой же и слушай,

как море рыдает в ночи.


Оно так на танец похоже,

на ропот, на топот, на бой.

Пиши же — но будь осторожен:

стихи выдают с головой.


Расскажут, как жил месяцами,

чужого лица не боясь,

в глаза упираясь глазами,

лицом в эту пену и грязь,


но как и в шагах, и во взорах

на миг узнаётся опять

нелёгкого счастия норов,

чьё имя так трудно назвать.


1957




Клайпедский канал. Рисунок


Перемешалось нынче утром

Ветров и ливней серебро —

Заря влюблённости и бунта,

Шекспира, Блока и Рембо.


От дома дым не отличая,

В пустую горечь тёмных вод

От неизменного причала

Пространство хмурое плывёт.


Туда, в распахнутые дали,

От этой сумрачной земли...

В туманы чайки улетали,

Рассветы в море утекли,


Легли цепочкою закатов

Там, где другая сторона,

А город с набережной падал,

Как будто прыгал из окна.


1958




* *

*


Так и буду, потом перестану —

Хоть пока до краёв живой.

Мир огромный сквозь нас прорастает

Бессловесной тёплой травой.


За последнюю помощь отвечу,

Чтобы свет в кристалле играл —

Известковая алгебра речи,

Меловая стрела-интеграл.


1961




Памяти поэта. Вариант


                               В Петербурге мы сойдёмся снова...

                                                    Осип Мандельштам


И вновь ты в городе обетованном,

Что стал лишь копией, скелетом, планом.

Адмиралтейство вьюгой, как туманом,

Заволокло, и даль тускла, плоска.

Щелчок — проснётся лампочка электро,

Родится тень из ледяного спектра,

А дальше, за Измайловским проспектом,

Ржавеет паровозная тоска.


Пальто и шляпа не новей трамвая,

Бумажкою играет мостовая,

И темноту вокзала заливает

Такой мороз, как будто прошлый век.

В веках десятилетья растворятся,

И города, как тучи, испарятся,

И словно дар, движенья повторятся,

Но вряд ли повторится человек.


Он так и уплывёт неповторимым,

В обнимку с северным недвижным Римом,

Захвачен бесконечным снежным ритмом,

Так и уйдёт в бездонное окно.

Его взыскует логово волчицы,

Ему тюрьма, барак и психбольница,

И чёрный Петербург встаёт и длится,

Тот, о котором сказано давно.


Не повторить гармонии и лада,

Не повторить горения и чада

В горниле времени, да и не надо,

Ведь есть другой, вневременной очаг:

Там оптика судьбу определяет,

Событие к событью приставляет

И совпадений плёнку проявляет

У вечности в скрестившихся лучах.


Не отраженье — перебой, апостроф, —

Из пены речи вылупится остров,

Заветной суши узкая полоска,

Ненайденного рая младший брат.

И пара голубей, ныряя в тучи,

Над палубой рисует круг летучий

И медлит сесть на некий холм цветущий,

В нём распознать не смея Арарат.


Покинь причал. Плывём. Пора настала.

Иссякнет ложь и раскрошатся скалы,

И лишь искусству одному пристало

Сквозь тьму ночей свидетелем смотреть.

Трава пронзает снежные покровы,

И устья рек к морям припасть готовы,

И лёгкое, бессмысленное слово

Возможно, не бессмысленней, чем смерть.


1969




* *

*


Над полуостровом сомкнулся купол дня.

О, как слепит жара, как свод небесный ярок.

И зданья пенные из башенок и арок,

И на воде, в траве молекулы огня,


И белые пески — всё полно смутной речью.

Ни звука в памяти. Язык цветов и рыб

Клокочет в погребе и рвётся из-под глыб,

Слова его куда весомей человечьих.


Замок разъела соль. Природа наступает.

Маяк трубит во мгле, как ангел в судный рог,

И вот песок, гудя, ползёт через порог,

И сушу тяжелит завеса туч густая.


1970




Берлинское метро. «Халлешес Тор»


У Европы зима. Асфальтированные поля,

Что, морщинясь, трещат, как каштана засохшего шкурка.

От тщеславья опасного здесь отказалась земля.

Полуостров Берлин. Арматура, картон, штукатурка.


Видим небо с изнанки. Патруль, чтоб порядок хранить,

Синим глазом мигает. Стена зарастает заплатой.

Пустота без движений. В катушку замотана, нить

В иномир не ведёт. Над Европою снег синеватый.


Столько лет, столько миль путешествуешь, что не готов

Догадаться, куда ты попал: в Иерихон или в Митте,

Но библейской трубе не замена глухой шепоток.

Карту города с хрустом разрезали толпы термитов.


Обернись, загляни из вчерашнего в завтрашний сон:

Там, чернея на грязном снегу, человек замерзает

И не видит: идёт ниоткуда картонный вагон,

Из туннеля на станцию «Халлешес Тор» выползает.


1979




* *

*


Всё тает. Гул развязки в полумиле.

Кремнёвый холм искрит об край небес.

Лёд в трещинах. Вода уже не в силе

Вместить в себя весь ясеневый лес.


Всё впереди. Пока ещё терпимо.

Потом окаменеют берега,

И Бог на небе притворится дымом

И навсегда ударится в бега.


Я не об этом. Воздух пей холодный,

Бездомностью гордись и верь зиме,

Подобно беженцу в случайной лодке,

Вдыхая соль в качающейся тьме.


Обиды не наследуют младенцы.

Холмы Итаки тонут в вечном сне.

Всё будет так, и никуда не деться:

Лишь музыка, и смерть, и мокрый снег.


1987





* *

*


Побудем вдвоём со своей стороны горизонта.

Застыли часы, увеличились ясность и зоркость,

Аллеи конец растворяется в яростном солнце.


Жара, духота, и хозяина даже не слышно.

Серебряным мехом стволы украшаются пышно.

Ни ласточки нет, ни судьбы, и кругом лишь Всевышний.


А глазу пейзаж точно шахматы мозгу, и снова

Ты видишь вино или хлеб вместо мира иного,

Но лет через десять-пятнадцать проступит основа.


Слюду пальцы волн искрошили до мелкого блеска.

В раскрытые окна вдыхает сквозняк занавеску.

Останется то, что поймал амфибрахий на леску:


Асфальта узор оспяной под платаном широким,

Над берегом пенным ничто непрерывным потоком,

Любовь — звёздный дар, если дантовым верить урокам.


1995




* *

*


Удвоен поверхностью грязной реки

предметный мир, и дни коротки,

в зрачке столкнулись колонны,

а мозгом опять завладели сны,

и знаки времени неясны

(Весам или Скорпиону


рулить землёю?) Месяц зеркал,

мокрых крыш, оград. Колотит вокзал

дорожная лихорадка.

Толчется толпа незрячих тел,

кто мог улететь — уже улетел,

репейник лезет сквозь кладку,


как прежде, пиво и ругань, буфет,

над рельсами звёздный моргает свет,

имперского воздуха морось.

Такую вот родину дал тебе Бог.

Помойка да рынок, бетонный блок,

молчанье, castrum doloris,


десять слов в конверте, память-провал,

душа уклоняется вбок, в интервал,

не задеть бы встречную душу,

только клетка грудная напряжена,

там с трудом побеждает себя тишина,

божество проступает наружу —


или то, что у нас взамен божества.

Сохнут крохи причастья во рту, черства

гортань, но терпи — у цели:

вот уже оживаешь, открыл глаза,

и ещё не ведаешь, что сказать,

только чувствуешь — уцелели.


1998




* *

*


Можжевельник темнеет среди руин,

в духоте сухою пеной жасмин,

танец бабочек возле глаз —

это только утром. Потом тверда

в неподвижном омуте станет вода,

и природа забудет нас.


Пенный хвост за лодкою вслед бежит,

на отливе раковина лежит,

далеко отошёл прибой.

А зрачок воды без труда поймал

силуэт человека, арки овал —

много лучше, чем мы с тобой.


Флейта Марсия медленно пламя льёт,

тяжелеют лёгкие, сводит рот,

собирается боль в виске,

только всё же веришь: не даст пропасть

и спасёт от смерти странная власть,

затаившаяся в стихе.


Высочайшая нота венчает агон,

и её поглощает небесный огонь,

воздух звук размечает, как мел,

и от тёмной флейты в мире светло,

жаром свод каменеющий заволокло,

дальней птицею он запел.


2007




Кавалерист при Сейнах


                                 Памяти Николая Гумилева


В березняке, за пятнами проталин,

За валунами враг таится зоркий.

И конь усталый, шпорами ударен,

Пустился рысью. Озеро под горкой


Лежит, белея ледяною коркой.

Поводья в сжатом кулаке застыли,

Окоченев. Бинокль туманен мокрый.

Он оторвался от своих на милю.


Вокруг костра уланы говорили,

Что до утра не будет, вероятно,

Атаки. Ужин в котелке варили,

И гас над бивуаком луч закатный.


Ритмично бьётся сердце. Сердцу внятно:

Всё сбудется и всё осуществимо.

На плодотворных, долгих лет десятки

Над ним простёрли крылья серафимы


Златых Ворот. Он стал неуязвимым,

Он знает, мир воздаст ему сторицей:

Все рифмы будут в цель, все пули — мимо,

Война, победа, светлая столица.

2014


Герасимова Анна Георгиевна, она же Умка — филолог и переводчик, автор стихов и песен, а также лидер рок-группы. Родилась в 1961 году в Москве. Окончила Литературный институт им. М. Горького по отделению художественного перевода (литовский язык, 1983) и аспирантуру (1986). Защитила кандидатскую диссертацию «Проблема смешного в творчестве обэриутов» (1989). Переводчик двух романов Дж. Керуака («Бродяги Дхармы», «Биг Сур»), переводчик-составитель книг литовских поэтов (Г. Патацкас, А. А. Йонинас, Г. Радаускас), автор многих статей по русскому авангарду, составитель и комментатор собраний произведений К. Вагинова («Стихотворения и поэмы», 1998; «Песня слов», 2012), Д. Хармса («Меня называют капуцином», 1993; 2014), А. Введенского («Всё», 2010) и т. д. Выпустила несколько сборников стихов и более двух десятков музыкальных альбомов. Живет в Москве и Вильнюсе. 




 
Яндекс.Метрика