Григорий Петухов
ФАРСАЛИЯ
стихи

Петухов Григорий Павлович родился в 1974 году в Свердловске. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Автор книги стихов «Соло» (М., 2012). Лауреат поэтической премии «Московский счет». Живет в Москве.




Григорий Петухов

*

ФАРСАЛИЯ





            Мертвая голова


Мы в окопе белом лежим под Москвой,

Карл-Фридрих еще живой, и я живой.


К нам полгода, как в сети сельдь, шел Иван в полон,

а теперь сапоги колом на мне и шинель колом.


Хоть из поля снежного саван крои да шей

с оторочкой из мерзлых трупов на бруствере вдоль траншей.


Чтоб забыть, как Европа к нашим легла ногам,

нам включает Сталин скрежещущий свой орган,


и фельдмаршал главный его — людоед Дубак

своих белых свирепых спускает на нас собак.


Ласковым светом над водами Эльбы окоп залит,

через поле ведет к фольварку аллея лип,


фенрих фон Штаден — мундир расхристан — верхом летит,

в синем до скрипа небе рассыпан петит,


но уже набрякла над лесом туча, вымочить угрожая.

Лизелотта танцует на празднике урожая…


и внезапно он бьет ее по губам, раздается гром,

лопается перина, наполненная стальным пером,


и пускают всех в переплавку, меха раздувают жар,

и бежали все опрометью, и я бежал


через поле белое вязкое, как стеарин, как жир,

и по следам — гигантский паук из кровавых жил…


Кособокие избы, полы земляные, вши,

непроезжая грязь от границ. Зеркала души


этой дикой страны отражают то, что внутри:

«дай пожрать», написано в них, «умри»;


я привык глядеть на них сквозь прицел,

а вернувшись, что делать мне с прейскурантом цен,


с паровым отопленьем, постельным бельем? —

потому, что кровью дрищем мы и блюем.


Мы грызем эрзац в окопах и пьем эрзац,

нам не увидеть Рур, Мекленбург, Эльзас.


Большевик свой тяжелый, слышишь, заводит «Клим»,

доберется до наших траншей — раскатает в блин,


на портянки порежет наш полковой штандарт.

Нас и Цоссен вытер уже с актуальных карт.


Бледный свет размазывая по щекам,

мы платить приготовились по счетам —


за него, за бледный неверный, за белый свет

нас убьет Иван и затопчет в снег.




           Пуритане


                                               М. Горфункелю


На сцене угрюмые чуваки,

на них гофрированные воротники,

по тем временам они — бригада:

одеты все в черное, небогато,

разговаривают друг с другом бельканто.


«Я ж по-честному все — хотел ее в жены взять.

Но у отца на примете другой, побогаче зять…»1

Публика знает сюжет некрепко,

все же не «Гуси-лебеди» и не «Репка»,

знают только, что будет страдать Нетребка.


Тут будто пару кто наподдал —

это она выкатывает свой Краснодар,

сразу меняя на сцене климат,

так убивается, что ее за больную примут

и отец, и его кореша, и весь город Плимут.


«Чё она разоряется так? Пожар?»

«Ща посмотрю… Жених от нее сбежал

и королеву с собой прихватил до кучи…»

«Вот что я думаю: будет лучше,

если мы на районе затаримся — „Дольче” возьмем и „Гуччи”».2


И пока баритон благородный и гордый бас

обворожают сидящих в партере нас:

Suoni la tromba3 — друг другу они божатся,

как наступит час — мечи обнажатся —

с роялистами в битве не облажаться,


рабочий рабочему на колосниках:

«Из головы у меня не идет никак

эта soprano russo. На днях захожу

в костюмерную, натыкаюсь на госпожу,

а из одежды на ней — только бижу,


tette e fica наружу! Стоит, прикинь,

белая вся, вроде мраморных тех богинь!..

У меня аж в штанах задымилось,

ну, думаю, уделаю знаменитость!

Но глядит на меня, как на мебель, и в лице не переменилась…»


Серый из папье-маше фасад

узким оконцем в дождливый сад —

так итальянец видит Англию, где химеры

по прозвищу «круглоголовые и кавалеры»

на ножах решают вопросы веры


и власти, не актуальные на Аппенинах,

как чтенье псалтыри на именинах.

Здесь важнее гораздо пение примадонны,

страсти и нежности килотонны

в зал исторгающей, — и валторны!


Как восторга рябь колышется по рядам

отродясь не слыхавших про пуритан!

А всего-то за сценой — иначе не скажешь — дура

плачет, зовет своего Артуро —

в воздухе тонко дрожит серебряная колоратура.


Сухомятка сюжета, сырец войны

не важны — под занавес все прощены.

Пение, как завещал Монтеверди,

нас вставляет хлеще любви и смерти.

И, как птица в клюве, приносит поющему мзду в конверте.


Потому, чем спускать барыши в стакан,

или жертвовать, скажем, на Ватикан,

или на тех, кто занят «больным вопросом»,

их отдать достойней сладкоголосым,

что питаются слез наших мелким просом,


чтобы они еще звонче пели.

Так и поступим с тобой, Микеле!



* *

*


Обугленные изнутри два этажа.

Деревья в страшные чернеющие окна

простерли ветви — в мертвый 1-й «Б»,

в зал актовый, буфет, и раздевалку,

и рекреации.

                   В тяжелых башмаках

и грубых гольфах дети с барельефа

(им наплевать, что смерть уже давно

вселилась в школу и повсюду разложила

прах, экскременты, битое стекло —

свой скарб), они широким шагом

торопятся на первый свой урок,

на их бетонном пионерском циферблате

застыл навеки 33-й год.


«Как это, папа, жутко и противно!

Как интересно!» — говорит мне дочь.

Мы с ней проникли сквозь дыру в заборе,

через пустое смрадное окно

в моей начальной школы мертвый остов,

чтобы увидела она: нет алтаря,

в который человек бы не нагадил.


Так умирает довоенный Уралмаш,

его конструктивизм и баухаус —

бестрептно, безропотно, как жил…


Насилье индустрии над людьми

в итоге подорвало индустрию,

да и людей разрушило. Их лица,

когда купить они выходят алкоголь,

напоминают что угодно, но не лица.

Руину мрачную кинотеатра «Темп» —

где между рухнувших сгоревших перекрытий

ярчайшие переживания мои

нанесены на целлулоид фирмы «Свема»,

где в вестибюле был «Подводный бой»,

в буфете крепко пахло мокрой тряпкой —

теперь бродячие облюбовали псы.

Как будто жертвы показательных процессов,

здесь при скоплении народа проходивших

в Большой Террор, а может, палачи

сюда вернулись в новом воплощеньи.


Но всюду жизнь. Пускай и в диких формах.

Дома хрущевские усильями жильцов

в термитники и ласточкины гнезда

превращены.

                    А зелень во дворах

бесчинствует: кустарник осаждает

дома и прет по стенам вверх,

и без того полуслепых лишая света,

гигантские мутанты-тополя

на крыши ветхие облокотились по-хозяйски,

репей, крапива, в человечий рост бурьян —

где прежде были детские площадки.


Те, кто по воскресеньям здесь смотрел

«Клуб кинопутешественников», сами

переселились в этот дивный мир,

прокрастинаций и амбиций чуждый,

и говорят со мною, чужаком,

на языке руин и одичанья…

Призыв к ударному труду сменил призыв

покончить с наркоманией и вшами,

крыс извести, любимого вернуть,

расклеенный на трубах и заборах.

Безрезультатный, судя по всему.


Здесь я и вырос, дочь моя.

                                      Бульвар Культуры —

пространство между двух Дворцов культуры,

один — Клуб Сталина, обезображенный конструктивизм,

второй — типичный диплодок 80-х,

анфас так чистый Ельцина портрет.

Его на рубеже эпох избрали штабом

наперсники моих дворовых игр.

Лицом и телом как чугунные отливки,

они свой первый выиграли агон:

что выпало из рук у государства,

прибрали не сумняшеся к рукам;

в крови по горло шли к неясной цели,

кто натыкаясь на свинец, кто на пластид…

Теперь сквозь диабаз растет трава.


Утроба, нас исторгшая, иссохла.

Кто, дорогая, вышел за порог,

туда, где он был счастлив и несчастен,

не возвратится — только и всего,

что я хотел сказать стихотвореньем…




                     Фарсалия


«Не метайте в них копья, снизу в лицо колите»,

так он сказал легкой своей пехоте,

мясорубке своей, цизальпийской своей элите,

своему Десятому легиону.


На холме Магн расставил свои когорты,

Розовоперстая трогает их порядки,

колюще-режущие в полном порядке,

адреналин переполняет аорты.


Против них отребье Республики, разночинцы,

те, кто орлов над Галлией водрузили,

и они не вернутся под сень Волчицы,

чтоб сидеть самоварами при магазине.


За командным пунктом спектакля стоя,

видя, как Цезаря ветераны

преодолели склон, не ломая строя,

Магн приводит в движенье свою махину:


он бросает в бой кавалерию на пехоту

(с кем сегодня боги, удачи тому не надо,

но они не с Помпеем) — всадники войск сената

на заточки Цезаря налетают с ходу


и обращаются в бегство. Подобно пчелам,

воины Юлия собирают нектар победы —

режут солдат Помпея с ожесточенным

эхом усиленным криком: Venus! Venus!


И в зрачках застывают навечно холмы Эллады.

Судя по именам, гречанки — Арина, Ирина,

с лицами злыми женскими, но крылаты,

их несут в когтях по воздуху в сторону Рима.




1 Акт I. Дуэт Риккардо и Бруно.


2 Диалог соотечественников в партере.

3 Акт II. Дуэт Джорджо и Риккардо.




 
Яндекс.Метрика