Алексей Смирнов
ЩИТ АРЕСА
повесть

Смирнов Алексей Евгеньевич родился в 1946 году в Москве. Окончил Московский химико-технологический институт имени Д. И. Менделеева. Поэт, прозаик, переводчик, эссеист. Живет в Москве. Постоянный автор «Нового мира».

Журнальный вариант.


Алексей Смирнов

*

ЩИТ АРЕСА


Повесть



ЩЕНОК


С детства Гефест мечтал о собаке. Но родители ему собак не заводили. Все ограничивалось одними котами.

Долго жил у Гефеста рыжий камышовый кот Трифон. Глаза его мерцали темной зеленью, как два малахитовых камня, слегка затуманенных перламутровым морозцем. Если Трифон вставал со скамейки на задние лапы, то передними мог обнять хозяина за плечи и заглянуть своими малахитами прямо в душу.

Однажды Гефест в поисках самой упругой и гибкой ветки для лука залез на вершину дуба, подпиравшего кроною небо, а Трифон уселся внизу на отвалившийся толстый сук, одним концом лежавший на земле, а другим воздетый высоко вверх. Кот, естественно, выбрал для себя спокойный земной конец, не подозревая, что на самом деле очутился как бы на подкидной доске. Не выпуская из рук будущего лука с обрывком тетивы из желтой воловьей жилы, Гефест со всей высоты рухнул на задранный кверху конец отломившегося сука. Подкидная доска сработала безотказно. Трифон улетел в стратосферу, потом поднялся еще выше, распрощался с земным тяготением, и ночное небо украсили две малахитовых звезды, образовавшие созвездие Трифониад.

А Гефест приземлился так неудачно, что охромел на одну ногу и с тех пор получил на Олимпе прозвище Хромца.

Надо сказать, что подкидная доска превзошла все его ожидания. Он вовсе не собирался отправлять Трифона на небо, но, видимо, не рассчитал импульса, который придал коту спружинивший подкидной конец, а импульс оказался достаточным для того, чтобы разлучить малахитоокого с Землей не на время — как с почвой, а навсегда — как с космическим телом.

Оставшись без кота, Гефест безутешно скорбел до тех пор, пока не возвратился мыслью к своей детской мечте. Сколько можно жить одним желанием иметь собаку? Профессионально, как художник, Гефест уже давно состоялся. Он стал знаменитым кузнецом, мастером художественной ковки. Его ювелирные изделия — кольца, перстни, ожерелья, подвески, застежки, гребни — снискали заслуженно высокую репутацию у состоятельных аристократок; его напольные треножники и настольные подсвечники украшали жилища бедных горожан; выкованные им в орнаментальном стиле тяжелые и пышно украшенные узорные решетки придавали солидную помпезность дворцам и паркам торговцев недвижимостью; а выкованные им щиты, мечи, копья, палицы стояли на вооружении богов и героев. Заказы сыпались оптом и в розницу. Наконец мастер улучил момент, оторвался от горна, молотов, наковальни и вытер руки о кожаный фартук, чтобы по случаю купить отпрыска рурской овчарки — до блеска черного, как антрацит; ведущего свою родословную от волчьей пары из логова, затерявшегося где-то в дебрях древнего Рейна, а точней, его правого притока — Рура.

Пожалуй, самым подходящим для щенка и был бы выбор имени между Антрацитом, Рейном и Руром. Однако хозяин дал малышу другое имя и не прогадал. Антрацит говорил бы только о масти овчарки; Рейн или Рур выдавали бы своим звучанием лишь историческую родину пса, тогда как имя Амур явилось провидческим, выразившим все существо питомца, когда, достигнув отрочества, он вступил в пору романтической любви.

У Гефеста было два жилья: городское и деревенское. Зиму он проводил в полисе, лето — на природе. Городскую квартиру отличала крайняя теснота. Забавно было смотреть, как росший не по дням, а по часам Амур втискивался в узкий проход между стеной и скамейкой, а развернуться не мог и неуклюже вылезал задом наперед, виляя толстой попкой. Жаль, что кузнец в этот момент колдовал над горном и не видел такой извилистой пантомимы. Зато в деревне псу было раздолье, и он с нетерпением ждал, когда же кончится тесная зима и настанет просторное лето.

А пока оно не наставало, Гестия, хранительница очага в жилище Гефеста, выводя овчарку на прогулку, с трудом справлялась со своими обязанностями укротительницы и дрессировщицы. Никаких профессиональных навыков по части кинологии у нее не было, и Амур просто торопливо стаскивал ее с лестницы, оглашая этажи децибелами гулкого и весьма уже грозного лая, хрипловато перекатывавшегося по лестничным маршам; того лая, в котором чувствовались и нетерпение, и радость, и решимость зреющего зверя.

Как-то раз, открыв входную дверь подъезда, Гестия не заметила мелькнувшую поблизости черную кошку, зато Амур почуял ее всем своим овчарочьим нутром и, взбешенный такой возмутительной бесцеремонностью (перебежать дорогу под самым носом рурской овчарки!), рванул с места в карьер, повинуясь природному инстинкту. Гестия зацепилась сандалией за кривой порожек, упала на правое колено, но не выпустила поводок, обмотанный вокруг запястья, и Амур тащил хозяйку, как балласт, по асфальту, пока кошка не шмыгнула в подвернувшуюся щель. Так Гестия спасла нечестивице жизнь, а сама стала пациенткой районной поликлиники, до которой через силу добиралась на уколы и целебные притирания. Ни о каких гуляньях с Амуром речи больше идти не могло.

Гулять пришлось Гефесту. Раньше он не делал этого по причине вечной занятости, постоянной сверхсрочной работы. Взволнованным невестам хотелось, чтобы мастер выковывал их драгоценные капризы, немедленно, прямо у них на глазах, а не то они могли ненароком и пустить слезу; торговцы недвижимостью, грезившие коваными оградами, доставали его по телефону; военные требовали предпочтения перед гражданскими: «Не докованная секция частной ограды, — говорили они, — может еще подождать, это полбеды, а как скакать в бой во славу отчизны без щита, со сломанным копьем, пробитой каской и на неподкованном жеребце?» Короче, работа загружала кузнеца до предела. Ее всегда было по горло. Пылающий горн не затухал в его мастерской. Не смолкали удары молотов, плющивших разгоряченные на огне железные прутки или куски темно-рыжей меди; пышно шипел закалявшийся в ледяной воде, цепко схваченный клещами металл.

Но живое существо — щенок — тоже требовало внимания к себе. И теперь Гефест на время отлучек, связанных с посещением собачьей площадки, доверял поддерживать пламя в горне Гестии. Из хранительницы очага она по совместительству превратилась и в хранительницу горна, ковылявшую по квартире, заметно приваливаясь на правую ногу, тогда как искусный кузнец, прихрамывая на левую, цеплял овчарку за ошейник корявыми, грубыми от железа и такими же крепкими пальцами мастерового, плотно прижимал к здоровой ноге и спускал на улицу. Конечно, сила мужчины, тем более кузнеца, тренированного молотом и наковальней, не сравнима с крепостью женских рук. Амур это чувствовал и скрепя сердце повиновался хозяину. Тем не менее без труда Гефесту не удавалось справляться с овчаркой, бравшей не столько выпуклой мощью мускулатуры, сколько живой силой стартового рывка. При массе, сравнимой с массой хозяина, Амур сразу — со старта — развивал скорость, намного превышавшую прыть хромого Гефеста. И все-таки кузнец за ошейник удерживал рвущегося к цели отрока. Тот, между прочим, оказался хорошим забиякой и не только был готов ввязываться в уже затеявшиеся свары, но с удовольствием устраивал и свои собственные.

Черные как смоль, равнобедренные треугольники его теплых ушей всегда чутко торчали над головой, как два бархатных локатора, подергиваясь, подрагивая, поворачиваясь по сторонам, фиксируя четкий цокот копыт и неслышную переступь кошачьих лапок; эхо отдаленного лая и свист пролетающих мимо ласточек; не только хруст валежника под стопой крадущегося вдоль ограды вора, а само сухое трение его тени о прутья ограды! Слуху помогал нюх — врожденный нюх рурской ищейки. Он вел Амура по следу соперника, пусть тот, пробегая на рандеву, оставил свой запах еще во времена лернейской гидры, чей надежно сохранявшийся аромат грозил подавлять стойкость любой собачьей струи.

Но если над Амуром властвовали инстинкты охотника и воина, то хозяин ходил за ним из природной любви к собакам. Он ухаживал за щенком, как за малым ребенком. Он поил его из глиняной чаши, а кормил из металлической миски. Он выгуливал Амура и дрессировал, приучая подчиняться набору коротких команд. Он играл с ним, а когда щен оставлял за собой бессовестные лужи, кузнец подтирал их, как бы сердито, а на поверку добродушно бурча. Он воспитывал пса в духе повиновения, стараясь, однако, не оскорбить его достоинства, не унизить священного чувства свободы, без которого воспитанник, будь то животное или человек, превращается в безвольного и бездумного раба, пригодного лишь на механическое исполнение приказов своего господина.

Дежурное блюдо — овсяную кашу, придававшую отроку Геркулесову силу, Гефест варил сам. Он умел все. Единственное, с чем никак не мог совладать, это с купанием овчарки. Пес решительно отказывался лезть в реку, студить лапы в лесном ручье, ложиться в ванну или вставать под шумный душ. А мыть его становилось все неотложней. Он мужал, и от него ощутимо пахло псиной. Вот тут и задумался старый коваль. Собаку вымыть — не гвоздь отковать. Здесь нужна своя сноровка. И надумал позвонить жене, с которой был в разъезде. Киприда окончила курсы кинологов и хорошо умела ухаживать за собаками. Главное же — она вообще любила животных, а собак просто обожала. И собаки отвечали ей взаимностью.

Если красота Гефеста являла себя в его кузнечном искусстве, то красота Киприды сияла в ней самой. Животные очаровывались ею точно так же, как и люди. Ее отличала не только природная грация, но и редкая одушевленность, изобретательность, веселость, убеждавшие в том, что через них являет себя космическая стихия любви, пронизавшая все необъятное царство созвездий.

И что бы вы думали?

Нашелся один ветрогон, который увел Киприду от Гефеста, вступил с ней в параллельный брак, а потом бросил и теперь иногда звонил, нарушая ее душевный покой. Ветрогона звали Арес. Он служил по военному ведомству в высшем чине и своим необузданным нравом, невоспитанностью, двуличностью давно досадил великодушным олимпийцам. Ночами, инспектируя войска, он с горящим факелом в окружении своры орущих сторожевых собак бегал по секретным военным объектам от Лаконии до Фессалии, тем самым раскрывая их местоположения персидским лазутчикам, а днем под видом учений без толку гонял боевые триеры то в Ионию, то на Крит, лишь бы выслужиться перед Громовержцем. У ног повелителя он кротко блеял, как влюбленная овца, а на подчиненных срывался, как сорок тысяч латников, дружно ужаленных калеными стрелами вражеских когорт, или давился гневом, как гиена, отравленная ядом собственной слюны. Между тем внимание женщин привлекали его моложавость, курчавость, подтянутость, какая-то бесшабашная отвага и редкая выносливость в беге. Сложилось мнение, что именно Арес самый быстрый среди всех чемпионов Олимпа; что если бы он состязался с Ахиллом на дистанции от Марафона до Афин, то не только обогнал бы героя, но, выпив на финише глоток воды и ополоснувшись из горсти, мог бы спокойно продолжить путь обратно к Марафону, тогда как Ахилл в изнеможении упал бы на траву.

И все же смысл жизни Ареса составляли не спортивные ристалища, но война. Жить без войны он не мог. Война питала его кровь. Разницы справедливая-несправедливая для него не существовало. Справедливой была любая и с любой стороны. Греки справедливо били персов. Персы справедливо били греков. В этом, по Аресу, и заключалась тотальная мудрость войны. Она не отличала правых от виноватых, победителей от побежденных. Главное для нее состояло в том, чтобы кровопролитие никогда не прекращалось. Чтобы то тут, то там вспыхивали новые свары, и враждующие своры набрасывались друг на друга с верой в победу. Арес любил войну как таковую. Она была его способом существования, и ничто для него не могло с ней сравниться.

Ареса никому не надо было провоцировать. В качестве провокатора выступал он сам, придерживаясь тактики первого удара и всегда выдумывая для этого повод. Правда, фантазия его работала плохо, поэтому поводов было всего два, и он сам называл их «благовидными».

Во-первых: «Ты что на меня так смотришь?» А во-вторых: «Что-то мне не нравится, как ты от меня отводишь глаза…» После чего следовало разбойное нападение со смертоубийствами и конфискацией захваченного имущества.

Арес должен был постоянно проворачивать армии через мясорубку войны, превращая хаотичные ряды новобранцев в стройно организованный фарш выдавленных на поле брани фаланг. Мир его убивал. В мирное время он не знал, чем себя занять, кроме того, как уводить чужих жен и заключать параллельные браки. Другой на его месте давно уже был бы если и не сброшен в тартарары, то освобожден от занимаемой должности и отправлен в отставку, но Арес имел протекцию на вершине Олимпа: он был сыном верховных богов — Зевса и Геры, и всем приходилось его терпеть. В том числе Киприде.

Тайной мечтою Ареса было не только удержаться среди небожителей, но и войти в синклит Двенадцати главных богов, к которому, между прочим, принадлежал и Гефест. Синклит, однако, думать не хотел о том, чтобы кооптировать в свои ряды такого номинанта. Это означало подставить под удар моральную репутацию Олимпа. Тогда богиня раздоров Эрида, ради которой Арес бросил Киприду, предложила своему спутнику сменить риторику, ничего не меняя по существу: и военные приготовления, и сами походы остаются на месте, но отныне они должны объясняться не жаждой крови и насилия, а борьбой за мир, за процветание и благополучие порабощенных народов. Эрида убедила Ареса в том, что говорить одно, а делать другое гораздо интересней, чем говорить и делать одно и то же. На этой вилке и строится все искусство дипломатии. А хочешь быть честным, иди в подпаски и гоняй овец.

Между тем время, не играющее роли для богов, но значимое для их собак, шло своим чередом, и, когда однажды, сражаясь с пятнистым догом, Амур извозился в городской грязи до такой степени, что его страшно было впускать в дом, Гефест принял прямое и бесповоротное решение: купать! Более того, устроить дурачине-драчуну хорошую головомойку, то есть и помыть и примерно наказать за поведение, недостойное воспитанной собаки.

Заранее предвосхищая реакцию Гестии, он все-таки предложил для начала на должность банщицы именно ее.

Ты что — шутишь? — ожидаемо ахнула хранительница очага. — Если ты — бог, кузнец, мужчина! — не можешь выкупать собаку, то как с этим справлюсь я — слабая женщина?

Тогда Гефест обеими шершавыми ладонями, как тисками с насечкой, сжал щеки пса и произнес, глядя в преданные, как ему показалось, собачьи глаза:

Делать нечего. Придется вызывать Киприду. Она у нас кинолог. Ее учили. Пусть она тебя и купает.

Нельзя сказать, что такое предложение понравилось Гестии. Она допускала остаточную, заочную связь Гефеста с Кипридой, но — заочную! Их непосредственные контакты, тем более на почве Амура, вовсе не входили в ее планы. Вместе с тем положение, действительно, создалось безвыходное: купать надо, а некому. Кроме того, Гестия уповала на то, что волей богов лично она была избавлена от кипридовых чар. Все пленены, а она — нет. В присутствии красавицы она сохраняла олимпийское спокойствие, когда все его утрачивали; не лишалась разума, когда все его теряли; продолжала оказывать знаки внимания Гефесту, когда как раз никто уже не обращал на него никакого внимания. Обдумав свое положение в Большой семье, Гестия дала согласие на разовый визит Киприды. А для той знакомство с каждой новой собакой выливалось в праздник узнавания, новую радость.

Телефонный разговор владельца овчарки с опытным кинологом был исключительно конкретным:

Киприда, это я. Можешь говорить? Нам надо Амура искупать, а он не дается, собака… Да нет. Нигде не хочет. Ни в речке, ни в ручье, ни в ванне. Ни под этим… как его?.. под душем. Я уже все перепробовал. Ну? Ты что — соображаешь? В баню его тащить… Кто его туда пустит? Да он всю баню перевернет вверх ногами, а банщиков загонит в парилку на верхнюю полку и лаем оглушит. Там же все резонирует: и стены, и потолок, и пустые кадушки, и медные шайки… Предлагаю другое решение. Кто у нас кинолог?.. Как у тебя со временем? Могла бы помочь? Прямо сейчас. Спасибо. Ждем.



ВЕЛИКОЕ ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОТКРЫТИЕ


И вот Киприда набрала полные руки собачьих шампуней и щетинистых, жестких на ощупь щеток для расчесывания свалявшейся шерсти, целое ассорти костяных гребней с зазорами между зубцами от такого, через который без труда пролезал ребристый морской канат, до такого, сквозь чьи зубчики едва проскальзывала невесомая осенняя паутинка.

Богиня вывела из ангара под уздцы великолепного Зефира, с легкой быстрокрылостью обгонявшего орла в горах и альбатроса над океаном; гепарда в пустыне и пущенную из лука стрелу. Всем хорош был Западный ветер, кроме того, что летал (или, как говорили, дул) в единственном направлении: с Запада на Восток. Никакими силами вы не заставили бы его дуть по-иному, например, с Севера на Юг. Он сразу начинал тормозить; крутиться, завихряясь, на одном месте; путать постромки и ни в какую не соглашался менять курс.

Если хотите дуть с Севера на Юг, пересаживайтесь на Борея, а меня увольте.

Но двигаться с пересадками, менять теплого, ласкового Зефира на холодного бородача-северянина Борея Киприде совсем не улыбалось. К счастью, ей повезло: случай подарил возможность обойти это затруднение.

Задолго до первых мореплавателей, совершивших кругосветные путешествия, Киприда опытным путем установила, что если направлять Зефира постоянно с Запада на Восток, твердо сохраняя курс, то в конце концов можно снова очутиться на Западе. Значит, совсем необязательно принуждать Зефира разворачиваться туда лицом. Достаточно отпустить поводья, дать вольному ветру облететь Землю вокруг, как он сам, вылетев с обратной стороны, окажется повернут лицом на Запад. Впрочем, докладывать об этом открытии в Афинской навигационной академии богиня не решалась. По мнению академиков, Земля являла собой круг, ограниченный владениями гипербореев на Севере, массагетов на Востоке, эфиопов на Юге, иберов на Западе. А этот круг в свою очередь окаймлялся Океаном, заключенным во внешнюю окружность, которая не позволяла ему растекаться неведомо куда, но заставляла течь по кругу, подобно реке, как будто весь Океан представлял собой одно океаническое течение. Что именно находится за Океаном, на том берегу, не обсуждалось, как неподвластное разуму и потому толкающее лишь к мифотворчеству или пустой говорильне. Поведай Киприда о своем открытии, и ее как минимум подняли бы на смех, а могли бы за нелепые утверждения вообще изгнать с Олимпа, учитывая, что среди прочих в Академии заседали и такие непременные члены, как Арес. Так что у богини были причины утаить от научной общественности открывшуюся ей истину. Киприда не перечила убеждению навигаторов, публично выражала свою солидарность с позицией корифеев отечественной школы, но в собственной авиационной практике, не афишируя, применяла накопленный ею опыт полетов. А опыт этот свидетельствовал о том, что Земля, как ни крути, вовсе не круг, но шар.

Не доверяйте тому, кто задним числом объявит, что свое открытие богиня предвидела заранее; что сначала она пришла к нему ценой сложных умозаключений, споров со многими оппонентами, чтобы потом, вооруженная теорией и располагая возможностями Западного ветра, блистательно подтвердить логические построения опытным путем. Такое в науке случается редко. Обычно все происходит ровно наоборот. Действительно новое обнаруживается чисто случайно, поскольку на первый взгляд противоречит имеющимся знаниям и не выводимо из них. То же самое касалось и истории воззрений на форму Земли. Так же как почтенные навигаторы, Киприда свято верила в ту картину мира, которая сложилась у богов и героев накануне греко-персидских войн: Земля — круг, со всех сторон окаймленный Океаном. Стремиться переступить его бессмысленно и просто смешно. Зачем? Ведь там, за Океаном, нет и не может быть ничего более. Не то что ничего хорошего, а вообще ничего. «Другой берег» — это никакой не берег, его нет, а есть невидимый за дальностью защитный вал, не дающий Океану возможности растечься. Так вместе со всеми считала и Киприда. Однако возникло непредвиденное обстоятельство, связанное с упрямством Зефира. Как ни странно это звучит, но своим открытием богиня оказалась обязанной строптивости Западного ветра.

Однажды, когда ей понадобилось попасть с Востока (из Афин) на Запад (в Олимпию), она стала в очередной раз ласково упрашивать Зефира не упрямиться, а подуть в попутном ей направлении. То ли нежность ее голоса, то ли чары женских жалоб умилостивили строптивца: Зефир развернулся (правда, без всякого энтузиазма) и вяло (как будто в виде одолжения) подул на Запад. Но как только убаюканная волнообразным покачиванием полета богиня сладко уснула, Быстрокрылый, оглянувшись на нее, сделал широкую дугу, повернул на сто восемьдесят градусов и, набирая скорость, привычно устремился к Востоку. Очнувшись ото сна, Киприда — взамен стадиона в Олимпии — снова увидела под собой афинский Акрополь, театр Диониса и Длинные стены, ограждавшие дорогу в Пирей, но предпринять ничего уже не могла. Рысистая сила ветра несла ее все дальше и дальше на Восток.

Внизу расплескалась пестрая рябь Средиземноморья. Острова Хиос и Лесбос остались по левую руку богини, Парос и Иос — по правую.

Мелькнула Финикия, когда Зефир, снизившись, прокурчавил с жестким шорохом густые гривы финиковых рощ.

Пропала из глаз Мидия, сверкнув извилистой лентой Аракса.

Затаилась позади враждебная Персида.

А вслед за Индией — чадолюбивой данницей воинственных и томных магараджей — простерся великий Океан, окаймляющий Землю. Зефир достиг ее края — края света, но продолжал упрямо дуть и дуть на Восток.

И полетели навстречу богине тревожно раскричавшиеся птицы ночи, словно вопрошавшие: «Куда? Куда вы стремитесь? Там же ничего больше нет!» Но Зефир уже закусил удила, и не было ни земной, ни небесной силы, способной его удержать.

Нескончаемо длилась ночь.

Бесконечно светили звезды.

Непрерывно перекатывал Океан шумящие гребни волн, подобные тем, из которых некогда вышла на берег Киприда, прозванная Пеннорожденной.

А потом она снова увидела сушу: то открылась никому не ведомая Америка.

И опять Океан надолго повис под крылами Западного ветра, пока новый берег не погасил наката разбежавшейся волны — пока не явились богине грядущие западные владения римлян, а там и Сицилия, и сама Италия, и вот — заветная Олимпия, до которой было рукой подать от Афин, но подавать руку следовало на Запад, а Зефир подавал ее только на Восток. Так упрямство ветра стало причиной самого невероятного, самого Великого географического открытия: Киприда поняла, что Земля не круг, но шар.



ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО


И все же — какая удача! Для того чтобы искупать Амура, кинологу не требовалось облетать всю Землю. Краткий полет к Востоку не сулил никаких неприятностей богине. Но едва она поднялась в воздух, как ей позвонил Арес.

Долго и нудно он томил ее своими жалобами на то, что уже который день нигде нет никакой приличной заварухи, а значит, нет и никакой работы для него как модератора боевых действий. Кузнецы обленились и не перековывают орала на мечи. Пахари манкируют камуфляжной экипировкой, не перевооружаются, прикрываясь дороговизной рынка новейших вооружений; не строятся в шеренги; не бросаются друг на друга с ласкающими мужской слух воплями брани. Люди погрязли в мелких бытовых проблемах, а решать задачи всемирно-исторического масштаба некому.

Олимп регулярно сокращает военные расходы. На что это похоже? Недальновидная политика. Сколько ни попросишь, всегда дают меньше. Чтобы получить минимум, надо просить максимум. Чтобы получить максимум, надо стращать богов гражданскими беспорядками.

А где титаны вероломной стратегической мысли? Куда девались отцы коварных тактических планов? На каких новых нивах подвизаются мастера военной хитрости? Народ измельчал. И смельчак измельчал. Герои повымирали, а последние интеллектуалы ушли в поэзию. Война не в моде. Служба в армии из священного долга каждого гражданина превратилась в отбывание ненавистной воинской повинности. Язык обогатила новая метафора: «откосить», то есть скосить глаза на сторону и сойти резко вбок с единственно правильной дороги — на войну. И главное, матери поддерживают в таком беззаконии своих сыновей! Матери формируют какие-то комитеты и готовы посылать делегаток прямо на поле битвы. Где это видано? На что они, собственно говоря, рассчитывают? Кто будет защищать Грецию от персидских орд? А кто встанет неприступной стеной на пути греческого нашествия на Персиду?

Я уже голос сорвал на почве обоюдной военно-патриотической агитации. Одна надежда — Эрида. Обещала помочь с организацией массовых раздоров. Одним словом, как сказал Гомер (или Вергилий, точно не помню): «И скучно и грустно…» Приезжай, поскучаем вместе.

Не могу, — отвечала богиня. — Я в дороге. Гефест попросил искупать Амура. Что?.. Не слышу. Кому выковать щит? Гефесту? А зачем ем