Любовь Колесник
СМОТРЕТЬ И НЕ РЖАВЕТЬ
стихи

Колесник Любовь Валерьевна родилась в 1977 году в Москве. Публиковалась во многих журналах и альманахах. Автор четырех книг стихов. Лауреат и дипломант нескольких литературных конкурсов и премий. Живет в Ржеве. В «Новом мире» публикуется впервые.


Любовь Колесник

*

СМОТРЕТЬ И НЕ РЖАВЕТЬ






* *

*


                               В. П.


Мы это видели вдвоем

из разных городов, а впрочем,

невзрачен так же окоем,

подзвученный гудком рабочим


и над тобой, и надо мной,

синеют облачные гроздья.

Промзоны короб жестяной,

здесь люди, крепкие, как гвозди,


что от звонка и до звонка

ишачат, чтобы вдруг не спиться,

и называют ЖСК

как европейские столицы,


стесняясь мира и труда,

висящего чугунным грузом.

И Ленин шлет нас в никуда

помятым гипсовым картузом.



* *

*

Не к пивняку, не к магазину

седой, растративший цвета,

идет старик, несет корзину —

в корзине стынет пустота.

И, остановленная жутью,

смотрю ему вдогонку я:

там, на сплетеньи мертвых прутьев —

ни яблока и ни белья,

ни воздуха и ни пространства,

ни даже смерти взаперти.

Спрошу его, как не бояться

невыносимое нести.



* *

*


На мосту через Далбайку,

около Култук-Монды

остановим таратайку,

желтой зачерпнем воды.

Полустынет полустанок,

путь из нечто в никуда.

Зачерпнем, но пить не станем —

это мертвая вода,

притаившая заразу.

Стынет битум на лице.

Дохлый номер — строить трассу

в точку Бэ из точки Цэ.

На мосту через Далбайку

только мертвых ставить в ряд,

мертвых с косами, чтоб в байку

вплел их друг степей бурят.

Горько волк за горкой плачет

по стране СССР.

Слышишь? По асфальту скачет

ослепительный Гэсэр.




* *

*


                    Так пляшет смерть.

                                       «Сруб»


бабка моя говорила что жизнь трагедь

по-цыгански гадала

подбухивала тайком

бабка моя показала как пляшет смерть

человек под ней карточным дураком

плоским лежит на покрытой сукном доске

бабка моя наплясалась и так легла

внучка послушай церква стояла в песке

да в одночасье под воду и ушла

бабка шептала

я видела белизну

мелких песчинок ссыпающихся в часах

встань говори со мной не покидай одну

церкву оставь утонувшую

смерть и страх




* *

*


                                               Ф. Ч.


Не заржавеет, не окислится,

не корродирует за мной.

Лиственница стоит как виселица,

мотив качается блатной,


и гроба железобетонного

нетленен параллелограмм.

Далекий гул станка стотонного

велит принять на грудь сто грамм,


не слушать музу заунывную,

себя не вкалывать в цеха

и деятельность безотрывную

забросить к черту в потроха.


Не горбиться и не сутулиться,

суть не разменивать на медь.

Смотреть на лиственницу, улицу

и не ржаветь. И не ржаветь.




* *

*


Иду фотографировать насосы.

Ворота цеха выдыхают пар.

Начальник мят с утра и стоеросов —

ворчит, что КТУ — не божий дар,

и мы в конторе жизни не видали,

не нюхали тосол и креозот,

а то, что мне хороший фотик дали, —

так дуракам, как водится, везет.

Киваю молча, щелкаю затвором

на брак железа и людскую тьму.

Тьма ширится. Нас подытожат скоро

по метрике, неведомой ему.

Я знаю точно: будет ближе к раю

не тот, кто сделал план по корпусам,

не он, не я, не труд, идущий к маю,

но белый пар, летящий к небесам.





 
Яндекс.Метрика