Мария Галина
МАРИЯ ГАЛИНА: HYPERFICTION
обзор

МАРИЯ ГАЛИНА: HYPERFICTION


ЖЕСТОКИЕ ОБЪЯТИЯ УТОПИИ


В марте 2017 года центр исследований России и Евразии (Uppsala Centre for Russian and Eurasian Studies) старейшего скандинавского университета (Уппсала, Швеция) провел международную конференцию с показательным названием Languages of Utopia: (Geo)political Identity-Making in Post-Soviet Russian Speculative Fiction.

Speculative Fiction — довольно удобный термин, объединяющий «фэнтези», «научную фантастику» и «альтернативную историю», от высоких образцов жанра до массовых поделок. Этот род литературы многими критиками и литературоведами воспринимается пренебрежительно (мол, какая-то фантастика!), да и само слово «фантастика» благодаря нашей, отечественной авторской и издательской неразборчивости тоже уже стало чуть ли не ругательством. И вот вдруг — казалось бы, неожиданно — этому «низкому» жанру оказалась посвящена целая конференция. Да еще где! В одном из старейших университетов Европы.

На самом деле эта самая Speculative Fiction (литература условности) — прекрасный индикатор того, что называют «умонастроениями масс». Возможно, более информативный, чем так называемые реалистические тексты (где реализм выступает в качестве инструмента). «Научная фантастика» ХХ века помогала современникам адаптироваться в быстро меняющемся мире, фэнтези — приспосабливаться к эпохе глобализации (Марк Липовецкий1, в частности, говорит о том, как благодаря произведениям с неантропоморфными героями массовое сознание осваивает образ другого). Потому неудивительно, что наряду, скажем, с докладами о «Лавре» и «Авиаторе» Евгения Водолазкина (Muireann Maguire), «Теллурии» Владимира Сорокина (Марк Липовецкий) и «ЖД» Дмитрия Быкова (Sofya Khagi) рассматривалась, например, «конвентная литература» — от запорожской вольницы «Звездного моста» (Matthias Schwartz) до вальяжно-имперского «Бастиона» (Михаил Суслов) и «проектная» литература — в частности, серия «Этногенез» (Ирина Коткина). Хороша ли, плоха ли наша фантастика — именно она оказалась зеркалом той картины реальности, которая выстраивается в умах народонаселения, и в этом смысле она интереснейший объект исследования.

Но вернемся к теме конференции, обозначенной ее организатором Михаилом Сусловым как «Языки Утопии».

Дело в том, что ни одна из рассматриваемых здесь конструкций не является в полном смысле слова утопической. Марк Липовецкий, в частности, для описания лоскутного (в том числе и стилистически, лингвистически) пространства «Теллурии» воспользовался термином «пост-утопия», вероятно в силу того, что утопия в чистом виде, как и антиутопия в чистом виде, сейчас, рискну сказать, невозможны; одна из них то и дело оборачивается своей противоположностью.

Как результат, современные утопические построения то и дело подвергаются критике со стороны адептов «чистой утопии» (упоминавшаяся на той же конференции Ордусь Рыбакова и Алимова, при существующей на ее территории практике публичной порки, несомненно проект утопический). На деле утопия (и не только современная) — на чем сошлись участники конференции — это то-что-утопией-полагает-автор. В конце концов, максима «все будут богаты и свободны и у каждого будет по два раба» — тоже утопия.

Именно зазор между утопией как-ее-видит-автор и ее реализацией — это та щель, в которую втискивается антиутопия. Борис Ланин в докладе «Clash of Civilization in Modern Russian Anti-Utopia» недаром утверждает, что антиутопия — это судьба одного, отдельно взятого человека, попавшего под маховик реализации утопического проекта.

Попытки выстроить антиутопию «от противного», то есть обрушить в нее утопию, доведя утопические положения до абсурда, уже предпринимались в отечественной литературе. Владимир Тендряков в своем «Покушении на миражи»2 описал ту чудовищную тоталитарную антиутопию, в которую превратился — путем простой экстраполяции — Город Солнца Кампанеллы. В любой утопии — даже самой прекраснодушной — прорастают зерна антиутопии, и в этом смысле Ордусь, где отечески секут на городской площади за пьянство и хулиганство, до какой-то степени честнее, хотя больше говорит от авторах и о читательских запросах, чем дает рецепт построения жизнеспособной модели. Хотя, как я уже тут заметила, жизнеспособных моделей утопий практически не существует.

Здесь, однако, я хочу остановиться не на утопии, неизбежно оборачивающейся антиутопией (единственное утопическое построение, выдержавшее испытание на прочность, — «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова — потребовало радикальной переделки человеческой психологии, не только отказа от «смешного», от «карнавализации», но даже от естественного материнского инстинкта). Я хочу остановиться здесь на двух текстах, которые заявлены как антиутопии, но постфактум не то чтобы стали утопиями, но, пожалуй, близки к этому. По крайней мере с моей точки зрения.

Это роман Станислава Лема «Возвращение со звезд» (1961) и повесть Аркадия и Бориса Стругацких «Хищные вещи века» (1965).

Простят меня фанаты, знающие все и без меня, но напомню коротко содержание «Возвращения со звезд».

Космонавт Халь (Эл) Брег, вернувшись на Землю после 127 лет полета к системе Фомальгаута и обратно, потерявший нескольких друзей и много претерпевший, обнаруживает на Земле достаточно стабильное и цветущее общество, которое, однако, никакими космическими полетами больше не интересуется. Это бесполезная трата человеческих сил и драгоценных человеческих жизней, говорят его нынешние современники, зачем летать к звездам, рискуя всем, навсегда теряя родных и близких из-за эйнштейновского парадокса, когда есть автоматы, которые сделают все то же самое, только лучше?

Полетами к звездам дело не ограничивается — «новые люди» предпочитают не рисковать, как-то измельчали и проводят время во всяческих развлечениях… Кто хочет работать — работает, получая дополнительные бонусы и социальный статус, но социальная система такова, что можно прожить месяц, не потратив ни копейки (ну ладно, ни одного ита). Эти люди приветливы, доверчивы, с точки зрения Халя и его друзей-космонавтов, беззащитны, но главное — они ничего не боятся. Они живут в мире, лишенном страха.

Первая реакция Халя на новый (не столько brave, сколько oversafe) мир напоминает реакцию советского или раннего постсоветского человека, попавшего совершенно без всякой предварительной подготовки, ну, скажем, в Японию. Все сверкает, двигается, ничего непонятно — даже как сесть в транспорт, который идет в нужную тебе сторону; или как есть эту совершенно непривычную на вид еду, все улыбаются и вроде бы готовы помочь, но говорят непонятное. Адаптируется он, однако, (космонавт же!) очень быстро и так же быстро разгадывает тайну этой новой цивилизации; ее граждане физически (психофизиологически) неспособны на убийство вследствие бетризации, особой прививки, которой все (все жители земли!) подвергаются еще в младенчестве. Мир этот тем самым абсолютно безопасен.

Халь, надо сказать, попервоначалу отторгает новый порядок (он-то, не привитый, представляет для местных нешуточную опасность), но вскоре принимает этот мир, влюбившись в симпатичную и неглупую женщину, яростную защитницу нового человечества. Действительно, это и вправду мир, где «все во имя человека, все во благо человека», где, прежде чем завести детей, будущие родители сдают серьезный экзамен (воспитание нового человека не менее серьезное и ответственное дело, чем любое занятие, требующее профессиональной квалификации), где детей изначально воспитывают в толерантности и умении учитывать интересы другого, где каждый практически с рождения имеет неограниченные возможности самосовершенствования. Они, правда, никогда не полетят к звездам — незачем.

И вот это серьезный аргумент. Однако «дух поиска», потребность в самопожертвовании, героизме — то, чем прикрывается Халь и его друг Олаф, обсуждая эти, глобальные перемены, на самом деле, если вдуматься, лишь маска очень простого биологического инстинкта.

Каждый вид стремится к расширению области обитания, это залог не только его процветания, но и самого его существования. Человек в этом смысле — единственный вид, стремящийся расширить ареал своего обитания за пределы биосферы, за пределы Земли. Пожалуй, именно в этом и состоит его отличие от других животных. Человек космический (и к этому словосочетанию мы, да, еще вернемся) готов, терпя чудовищный дискомфорт, вызванный неестественной окружающей средой, расселяться по другим мирам — с дальним, очень дальним прицелом.

Возможно, кстати, оправданным. Поскольку Земля не вечна — отсылаю к тем же бессмертным «Последним и первым людям» Олафа Стэплдона, перетащившим остатки земной биоты на газовые гиганты и в преддверии очередной глобальной катастрофы рассылающим по вселенной «семена жизни». Однако, лишившись этого изначального, примитивного инстинкта, не переходят ли «новые люди» Лема на иную, высшую ступень развития; за которой, вероятно, последуют следующие шаги по изменению человеческой природы вплоть до полного отказа от человеческого. Этот новый вид (уже отказавшийся от «обезьяньего» в человеке), несомненно, выйдет в космос (для игры, как людены Стругацких, или для самосохранения, как «последние люди» Стэплдона), но уже на принципиально иной основе. Иными словами, весьма вероятно, мы здесь имеем дело не с антиутопией, а с тщательно замаскированной утопией.

Ну и чисто по-житейски.

Для нашего, измотанного постоянными страхами, невротизированного социума, где основную опасность для человека представляет именно человек (террорист, бандит, маньяк, бытовой насильник, диктатор любого масштаба, солдат враждебного государства и т. п.), общество, лишенное страха и в то же время предоставляющее все возможности для творческого развития личности (о бытовых удобствах, обо всех этих автоматах, обо всех апартаментах, реакреации и социалке я уж и не говорю), отсутствие исследовательских дальних космических полетов (Луну там освоили, на нее ходят рейсовые катера), не будет такой уж большой печалью. Тем более, летают в космос одни, а пользуются плодами этих полетов (пока что весьма косвенно, путем новых технологий и «космических» разработок) совершенно другие, не испытывая по этому поводу никакой благодарности к первооткрывателям. Да и вопрос осмысленности жертвы недаром поднимается в том же романе. К тому же сейчас, более чем полвека спустя после выхода романа, отношение к космическим стартам у нас заметно изменилось. Здесь можно, пожалуй, вспомнить о выходе из отряда космонавтов ветерана Падалки, но я, пожалуй, не буду.

В сравнении с амбивалентной антиутопией/утопией «Возвращения со звезд» «Хищные вещи века»3 — антиутопия, как бы выворачивающая наизнанку утопию. Вот мы всех одели, обули, накормили. Вот лотки с консервами и блузками «растопырочкой», бесплатно, в обеспечение первичных потребностей. В «стране дураков», куда прибыл в качестве засекреченного наблюдателя ООН герой «Стажеров», бывший космонавт Иван Жилин, обеспечены все базовые потребности, процветает сфера услуг, в том числе и легализованных сексуальных (салоны хорошего настроения), дешевая (а то и бесплатная) синтетическая пища избавила от необходимости зарабатывать каждый кусок хлеба в поте лица своего, то есть обстановка примерно как в «Возвращении со звезд» с поправкой на более узнаваемый, более приближенный к современности антураж. «Новая философия» призывает наслаждаться и проводить время в праздности, а индустрия развлечений, в том числе и легализованные легкие «волновые» наркотики, призвана эти наслаждения обеспечить. Космос при этом осваивается, и весьма интенсивно, хотя этими достижениями здесь мало кто интересуется. Памятник ученому и космолетчику Юрковскому на главной площади поставлен, поскольку тот, играя в местном казино, сорвал в рулетку небывалый куш, а дама, раздраженная отсутствием датских пикулей на лотке у лоточника-библиофила, весьма символично заворачивает свою покупку в обложку, сорванную со взятого с того же лотка журнала «Человек космический». В этом смысле жители «страны дураков» (как именует их Жилин) мало чем отличаются от бетризованных людей Лема. Есть однако разница: «этих» людей мучает чудовищная скука (люди из «Возвращения со звезд» работают, развлекаются, скучают и страдают от конфликтов примерно как мы с вами — разве что конфликты эти разрешаются мирным путем и вообще черно-белому предпочитаются полутона и нюансы).

Скука эта — следствие не столько глупости, сколько духовной неразвитости, поощряемой сверху. «Дурак» — удобный гражданин и послушный избиратель, а следовательно объект манипуляции. Быть чересчур умным подозрительно; интеллектуалы, считающие, что такое существование унизительно и вообще тупик в развитии человечества, записываются в «демагоги-очернители». Именно скука толкает жителей «страны дураков» равно на разрушение и саморазрушение. «Рыбари» — адреналиновые наркоманы — пускаются в самоубийственные эскапады в развалинах метро; меценаты ловят свой кайф, уничтожая шедевры живописи (привет «Манараге» Сорокина); а «слегачи» уходят в мир воображения, доводя себя до истощения и смерти, как крысы с электродами, вживленными в центр удовольствия. На Поступок здесь решаются только интели-террористы, пытающиеся сплотить толпу в народ хотя бы на почве ненависти к себе.

Здесь, пожалуй, на минутку остановимся и подумаем.

На самом деле ведь эта «страна дураков» не так уж плоха. Перед нами что-то вроде скандинавского социализма; социальная защищенность, укороченный рабочий день, размеренная жизнь (двадцать лет по телевизору крутят сериал про и для парикмахеров!). Депрессии и самоубийства в благоустроенном мире, который позволяет человеку, освобожденному от непосильного, изматывающего труда на выживание, задуматься об экзистенции, о смысле и, следовательно, тщете жизни, — обычное дело. Тут, конечно, могла бы удержать семья, любовь, но именно в таких щадящих условиях, когда нет нужды плечом к плечу выгрызать светлое будущее, семья — штука не слишком стабильная. Девушка Вузи и ее брат Лэн, а также Рюг, у которого «не бывает родителей», предоставлены сами себе — возможно, потому, что их родители ушли в наркотические грезы. К отсутствию родительского инстинкта мы еще вернемся, но если отбросить эту, явно подчеркнутую, педалированную (слезинка ребенка!) особенность жителей «страны дураков», то окажется, что вообще-то «эта страна» не так уж плоха. Она толерантно относится к слабостям и странностям. Здесь не запирают двери на ночь. Здесь нет голодных и, кажется, бездомных. Вообще-то, если учитывать, что в любом обществе при любом раскладе соотношение энергичных, честолюбивых и одаренных или, напротив, ленивых, асоциальных и бездарных людей в принципе одно и то же, вроде бы не очень понятно, с чего бы вдруг вся страна предалась безудержному потреблению и гедонизму. Книжки-то на лотках лежат в обеспечение тех же первичных потребностей бесплатно, и хорошие, дефицитные книжки (что такое книжный дефицит во времена Стругацких, наверное, объяснять не надо), университеты наверняка есть. Государству, каким бы оно зажравшимся ни было, нужна элита, и оно эту элиту поощряет и выращивает. Да, асоциальные адреналиновые наркоманы — гопота, проще говоря — занимаются самоистребительным спортом в заброшенных тоннелях метро. Да, наверное, их лучше бы перевоспитать и приспособить к какому-нибудь хорошему делу, к тому же покорению космоса, например, ко всяким рисковым профессиям, она вообще-то довольно симпатичная у Стругацких получилась, эта гопота. Но вот чем эти самые рыбари хуже, скажем, покорителей Эвереста? Почему залезть на самую высокую точку планеты, обморозив себе руки и ноги, — это круто, а перепрыгнуть через двадцать киловольт, сто ампер — нет?

Различие, конечно, есть. Оно находится в области социально-биологического и состоит, вероятно, в том, что любое, даже символическое (на вершине или на полюсе жить нельзя) освоение неосвоенного пространства наши инстинкты приветствуют как действие, направленное — причем с риском для собственной жизни — на все то же расширение ареала нашего биологического вида.

На самом деле Стругацкие в «Хищных вещах века» представили нам модель рая. Только рай этот вполне земной. Называется он «Вселенная 25» и объявлено о нем человечеству было через три года после выхода в свет «Хищных вещей века».

Это выстроенная в 1968 году этологом Джоном Кэлхуном «утопия для мышей» — загон с 256 ящиками-гнездами, где первопоселенцам — 4 парам мышей предоставлялись неограниченные материальные блага (пища, вода, строительный материал для строительства гнезда) при полном отсутствии контроля за размножением — и при полном отсутствии «сопротивления» окружающей среды. Популяция тем не менее не достигла расчетных величин — количество мышей остановилось на определенной численности, потом стало снижаться, и в конце концов популяция погибла, причем в ходе эксперимента были замечены отклонения в поведении животных (скажем, появись мыши-гедонисты, которые отказывались принимать участие в социальной жизни, а лишь ели, спали и ухаживали за своей шкуркой, немотивированная агрессия — в том числе и самок по отношению к своему потомству, падение рождаемости, как результат — полная потеря интереса к жизни)… Сам Кэлхун описал распад мышиного общества как «смерть в квадрате» (death squared), при этом отмечая, что «первую смерть», смерть духа, мыши переживали еще при жизни4. Ничего не напоминает?

Если отбросить перенаселение (которого, кстати, не было, «Вселенная» рассчитана на несравненно большее количество животных), то основным стрессирующим фактором здесь оказалась как раз стабильность — зрелые и старые мыши не желали уступать свои высокие социальные позиции, вытесняя молодых на периферию; и отсутствие необходимости добывать пищу «в поте лица своего», иными словами — отсутствие дозированного риска и сопротивления окружающей среды. Эксперимент был поставлен, напомню, позже, чем вышли «Хищные вещи века», — хотя о нажимающих на «рычаг удовольствия» крысах Стругацкие уже были осведомлены и упоминают о них в повести.

Коллеги-этологи, надо сказать, к эксперименту Кэлхуна придираются. Четыре пары мышей-прародителей означают впоследствии минимум генетического разнообразия и близкородственное скрещивание со всеми сопутствующими аберрациями, в том числе и поведенческими, норы-ячейки чистились раз в неделю, что при таком росте численности слишком редко, температура и влажность в помещении «Вселенной» были выше нормы за счет опять же распада продуктов жизнедеятельности и неубранных мышиных трупиков и так далее… Однако, полагаю, будь все условия соблюдены досконально, результат был бы тот же.

Смерть духа. Смерть тяги к познанию. Mors ontologiсa (если воспользоваться термином другого классика speculative fiction).

Все так, но какие предлагаются альтернативы — причем именно человечеству? Мы же все-таки не совсем мыши.

Тут, наверное, надо вспомнить финал повести.

Ивану Жилину на последних страницах романа было нечто вроде видения. Выросшие дети — Лэн и Рюг (а дети для Стругацких — это будущее, отвергающее мир взрослых и строящее свой, лучший, см. «Гадкие лебеди», например) приходят, чтобы сказать, что они уезжают строить Трансгобийскую магистраль. Иван, благословляя их, в ответ им цитирует отрывок из «Дороги на океан» Леонида Леонова (которая, судя по всему, и вдохновила их на это решение и которую они, надо полагать, читали по-русски). Но вот — вмешиваюсь тут я — а насколько вообще оправдано это строительство трансгобийской магистрали? Романтика «больших дел» — целина или позже строительство Байкало-Амурской магистрали — была, с одной стороны, безопасной канализацией пассионарного молодого порыва, с другой — чистейшей воды экспансионизмом. С целинными степями не очень-то хорошо получилось — плодородный слой распаханной, лишенной защитного травяного покрова земли степные жестокие ветры размели в несколько лет; с БАМом, кажется, тоже не очень ладно вышло. Зачем эта самая Трансгобийская магистраль нужна цивилизации, уже освоившей межпланетные перелеты? Почему нельзя перевозить грузы по воздуху? Зачем железным драконам пожирать «старую монгольскую кумирню и кости двугорбого животного»? Неужто в развитом, цивилизованном обществе — антитезе «стране дураков» — настолько пренебрегают прошлым, да и настоящим, уничтожая уникальную экосистему Гоби?

Дело в том (или беда в том), что единственным способом противостоять застою духа оказывается здесь экспансия. Экстенсивное развитие. Но в этом случае каждая индивидуальная и массовая цель по мере достижения просто будет сменяться следующей — менее достижимой; эдакая эволюционная морковка перед совокупным носом социума, который способен развиваться только создав себе, пускай искусственно, трудности и препятствия, поставив перед собой искусственные цели — то же освоение космоса, например. Жизнеспособность человечества как биологического вида обеспечивается вечным противостоянием, противодействием внешней и внутренней угрозе или недружелюбной среде (интели, швыряющие бомбы в толпу веселящихся людей, выбрали в этом смысле вполне вменяемую стратегию). Честно говоря, сомнительная альтернатива.

Но остановка, отказ от этой бесконечной гонки означает «Вселенную 25». Смерть духа, а затем полное вымирание. Впрочем, бетризованным людям Лема, кажется, удалось этого избежать. Хотя вернувшихся космонавтов и раздражает инфантильный с их точки зрения, немужественный, точнее, не пацанский склад жизни бетризованных землян, на самом деле они оказались в сложно устроенном обществе, которое считает инфантилизмом как раз проявления агрессии, попытки решать все споры и конфликты кулаками. Здесь, как я уже сказала, мы имеем дело с искусственно, сознательно измененной, пускай и не слишком радикальным, но все же сущностным образом, человеческой природой, с новыми, хотя пока и не слишком внятными перспективами.

Собственно, радикальная сознательная переделка человека, отказ от «обезьяньей» биологии, в том числе от агрессии, — и есть альтернатива и экспансионизму и «смерти духа». Тем более что она, вероятно, означает экспансионизм на новом витке, с новыми целями (ефремовское «Великое Кольцо разумов» — вполне достойная и не экспансионистская, вернее, иначе экспансионистская цель). Поскольку все другие способы избегания «смерти духа» как бы отбрасывают человечество назад, к поддержанию огня, охоте и собирательству, к жизни, цель которой и есть выживание, преодоление сопротивления окружающей среды; то, на что человечество в силу своей животной природы нацелено глубинно и инстинктивно. Не потому ли таким успехом пользуются всяческие робинзонады и постапокалиптические романы выживания?


1 Липовецкий М. В защиту чудищ. — «Новое литературное обозрение», 2009, № 98, стр. 194 — 202.

2 Впервые  в журнале «Новый мир», 1987, №№ 4, 5.

3 Тут, наверное, уместно напомнить, что название романа — цитата из стихотворения Андрея Вознесенского о бунте машин «О хищные вещи века! / На душу наложено вето…» (1961).

4 Calhoun John. Death Squared: The Explosive Growth and Demise of a Mouse Population. — «Proceedings of the Royal Society of Medicine», 1973, vol. 66, № 2, р. 80 — 88. См. также: Хок Роджер. 40 исследований, которые потрясли психологию. Перевод с английского Е. Бугадовой, А. Боричева, О. Голубевой и др. СПб., «Прайм-ЕВРОЗНАК», 2003, стр. 330.




 
Яндекс.Метрика