Виктор Есипов
МЕЖДУ «ОНЕГИНЫМ» И «ДМИТРИЕМ САМОЗВАНЦЕМ»
статья

Есипов Виктор Михайлович — литературовед, пушкинист. Родился в 1939 году в Москве. Автор двух книг стихов (М., 1987; М., 1994), а также историко-литературных книг «Царственное слово» (М., 1998), «Пушкин в зеркале мифов» (М., 2006), «Божественный глагол» (М., 2010), «От Баркова до Мандельштама» (М., 2016) и многих публикаций в журналах и сборниках. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.




Виктор Есипов

*

МЕЖДУ «ОНЕГИНЫМ» И «ДМИТРИЕМ САМОЗВАНЦЕМ»


Царь и Бенкендорф в противостоянии Пушкина и Булгарина



Борьбе А. С. Пушкина с Ф. В. Булгариным уделено в пушкиноведении достаточное внимание, в частности, Н. Я. Эйдельманом, Ю. М. Лотманом и другими известными пушкинистами. Мы остановимся лишь на двух ее эпизодах, в которых вовлеченными в эту борьбу оказались император Николай I и шеф III отделения собственной его императорского величества канцелярии А. Х. Бенкендорф.

Первый эпизод связан с выходом из печати 18 — 19 марта 1830 года седьмой главы «Евгения Онегина» и появившейся в связи с этим 22 марта 1830 года в «Северной пчеле», № 35, статьей Булгарина, в которой эта глава подверглась уничижительной критике:

«…очарование [знаменитых] имен исчезло. И в самом деле, можно ли требовать внимания публики к таким произведениям, какова, например, глава VII-я Евгения Онегина. <...> Ни одной мысли в этой водянистой VII главе, ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения! Совершенное падение …Итак, надежды наши исчезли! Мы думали, что автор Руслана и Людмилы устремился на Кавказ, чтобы напитаться высокими чувствами Поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги Русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших Поэтов — и мы ошиблись! Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии опять появился Онегин, бледный, слабый… сердцу больно, когда взглянешь на бесцветную эту картину! Все содержание этой главы в том, что Таню везут в Москву из деревни! Все <...> описания так ничтожны, что нам верить не хочется, чтоб можно было печатать такие мелочи!..»

Критика Булгарина не понравилась Николаю I, и он не замедлил сообщить об этом Бенкендорфу в записке, написанной в тот же день 22 марта: «Я забыл вам сказать, любезный друг, что в сегодняшнем номере ЈПчелы” находится опять1 несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье, наверное, будет продолжение: поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и если возможно, запретите его журнал»2.

Бенкендорф ответил императору через несколько дней, предположительно 25 марта:

«Приказания Вашего Величества исполнены: Булгарин не будет продолжать свою критику на Онегина.

Я прочел ее, Государь, я должен сознаться, что ничего личного против Пушкина не нашел; эти два автора, кроме того, вот уже года два в довольно хороших отношениях между собой. Перо Булгарина, всегда преданное власти, сокрушается над тем, что путешествие за Кавказскими горами и великие события, обезсмертившие последние года, не придали лучшего полета гению Пушкина. Кроме того, московские журналисты ожесточенно критикуют3 Онегина…»4

Здесь мы прерываем ответ Бенкендорфа, чтобы прокомментировать процитированное.

Как видно из его ответа, он защищает Булгарина и, в частности, обращает внимание своего венценосного корреспондента на сетования своего подопечного по поводу отсутствия у Пушкина патриотических чувств: не воспел победу над Турцией5, свидетелем которой ему посчастливилось быть во время присутствия в действующей армии на Кавказе в 1829 году. Участие Пушкина в боевых действиях Бенкендорф подчеркнуто называет путешествием.

Особенно удивляет следующее утверждение Бенкендорфа: «…эти два автора, кроме того, вот уже года два в довольно хороших отношениях между собой».

На самом деле Пушкину еще в 1829 году стало известно о деятельности Булгарина как тайного осведомителя III отделения. К тому же в ноябре 1829 года в трех номерах журнала «Сын Отечества» началась публикация романа Булгарина «Дмитрий Самозванец», в котором Пушкин обнаружил прямые заимствования из своей трагедии «Борис Годунов».

Это и стало причиной открытого конфликта.

Дело в том, что три с лишним года назад (в 1826 году) трагедия была представлена царю для прочтения — Пушкин надеялся получить разрешение на ее публикацию. Тогда Бенкендорф передал пушкинский текст некоему рецензенту, который подготовил замечания, использованные царем в своем ответе Пушкину. Царь через Бенкендорфа предложил Пушкину переделать трагедию в «историческую повесть или роман наподобие Вальтер Скотта»6.

И вот обнаруженные заимствования из «Бориса Годунова» в булгаринском «Дмитрии Самозванце» подтвердили существовавшие у Пушкина подозрения: нанятым рецензентом трагедии в 1826 году был Булгарин, что стало еще одним подтверждением его сотрудничества с Бенкендорфом.

7 марта в «Литературной газете», № 14, появилась без подписи статья А. А. Дельвига «„Дмитрий Самозванец”. Исторический роман. Сочинение Фаддея Булгарина».

В статье, в частности, отмечалось: «Не поименованных кукол, одетых в мундиры и чинно расставленных между раскрашенными кулисами, желает видеть в картине любитель живописи; он ищет людей живых и мыслящих, и вследствие их жизни и мысли действующих; а место и одежда их должны только довершать очарование искусством обманутого воображения. То же самое желали бы мы найти и в романе г. Булгарина <…>

Мы еще более будем снисходительны к роману „Димитрий Самозванец”: мы извиним в нем повсюду выказывающееся пристрастное предпочтение народа польского перед русским. Нам ли, гордящимся веротерпимостию, открыть гонение противу не наших чувств и мыслей? Нам приятно видеть в г. Булгарине поляка, ставящего выше всего свою нацию; но чувство патриотизма заразительно, и мы бы еще с большим удовольствием прочли повесть о тех временах, сочиненную писателем русским.

Итак, мы не требуем невозможного, но просим должного. Мы желали бы, чтоб автор, не принимаясь еще за перо, обдумал хорошенько свой предмет, измерил свои силы»7.

Булгарин, понимая, что заимствования из «Бориса Годунова» не могли остаться незамеченными, решил, что такую разгромную статью никто, кроме Пушкина, написать не мог.

Через 4 дня в «Северной пчеле» появился уже упомянутый «Анекдот», злобный пасквиль на Пушкина и его происхождение (хотя имя Пушкина, разумеется, не упоминалось), далеко выходящий за рамки приличия. Тем самым Булгарин начал открытую войну против Пушкина. 14 марта Пушкин ответил Булгарину эпиграммой:


Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях, Мицкевич лях!

Пожалуй, будь себе татарин, —

И тут не вижу я стыда;

Будь жид — и это не беда;

Беда, что ты Видок Фиглярин.


Эпиграмма распространилась по Москве, а затем дошла и до Петербурга, вызвав новый скандал, который выходит за пределы нашей темы.

Продолжением этой войны и стала булгаринская критика седьмой главы «Евгения Онегина», на которой мы уже останавливались, вызвавшая неудовольствие Николая I…

Но мы отвлеклись от переписки царя с Бенкендорфом. В процитированном фрагменте письма Бенкендорф защищал Булгарина, а в той части, что будет процитирована ниже, решил, можно сказать, перейти в наступление, представив в негативном свете критику булгаринского романа:

«Прилагаю при сем статью против Дмитрия Самозванца, — пишет Бенкендорф, — чтобы Ваше Величество видели, как нападают на Булгарина. Если бы Ваше Величество прочли это сочинение, то Вы нашли бы в нем очень много интересного и в особенности монархического, а также победу легитимизма. Я бы желал, чтобы авторы, нападающие на это сочинение, писали в том же духе, так как сочинения — это совесть писателей»8.

Николай I ответил Бенкендорфу на том же листе:

«Я внимательно прочел критику на Самозванца и должен вам сознаться, что так как я не мог пока прочесть более двух томов и только сегодня начал третий, то про себя или в себе размышлял точно так же. История эта сама по себе более чем достаточно омерзительна, чтобы не украшать ее легендами отвратительными и ненужными для интереса главного события. А потому, с этой стороны критика, мне кажется, справедлива.

Напротив того, в критике на Онегина только факты и очень мало смысла»9.

Таким образом, царь уничижительно отзывается о романе Булгарина, признает критику его справедливой и, наоборот, признает критику седьмой главы «Евгения Онегина» несостоятельной. Бенкендорф «разбит» по всем пунктам.

Правда, в конце императорского текста содержится некоторая уступка оппоненту, продиктованная чувством патриотизма, понимание которого у Николая I и Бенкендорфа, конечно, идентично:

«…хотя я совсем не извиняю автора, который сделал бы гораздо лучше, если бы не предавался исключительно этому весьма забавному роду литературы10, но гораздо менее благородному, нежели его Полтава. Впрочем, если критика эта будет продолжаться, то я, ради взаимности, буду запрещать ее везде»11.

Однако Бенкендорф, видимо, не проявил достаточной прыти для исполнения царского указания, или Булгарин не захотел подчиниться, и продолжение его статьи с критикой седьмой главы «Евгения Онегина», как и предполагал Николай I, появилось в «Северной пчеле», № 39, 1 апреля 1830 года.

В связи с этим имеются указания на то, что Булгарин за неповиновение якобы был отправлен на гауптвахту. О том упомянул без ссылки, к сожалению, на источник П. Н. Столпянский12 в статье «Пушкин и „Северная пчела” (1825 — 1837)»: «При появлении своем она (статья Булгарина — В. Е.) вызвала даже неудовольствие Императора Николая I, и за нее Булгаринъ сел на гауптвахту»13.


Второй эпизод из литературной борьбы Пушкина с Булгариным, вовлеченными в который оказались царь и Бенкендорф, связан со стихотворением Пушкина «Моя родословная».

В письме Бенкендорфу от 24 ноября 1831 года Пушкин объяснил, что стихотворение «Моя родословная» написано в ответ на выходку Булгарина14:

«Около года тому назад в одной из наших газет была напечатана сатирическая статья, в которой говорилось о некоем литераторе, претендующем на благородное происхождение, в то время как он лишь мещанин в дворянстве. К этому было прибавлено, что мать его — мулатка, отец которой, бедный негритенок, был куплен матросом за бутылку рома. Хотя Петр Великий вовсе не похож на пьяного матроса, это достаточно ясно указывало на меня, ибо среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра. Ввиду того, что вышеупомянутая статья была напечатана в официальной газете и непристойность зашла так далеко, что о моей матери говорилось в фельетоне, который должен был бы носить чисто литературный характер, и так как журналисты наши не дерутся на дуэли, я счел своим долгом ответить анонимному сатирику, что и сделал в стихах, и притом очень круто» (франц.)15.

Дальше Пушкин сообщал Бенкендорфу, что собирался напечатать стихотворение в «Литературной газете», но издатель газеты Дельвиг отсоветовал это делать:

«Я послал свой ответ покойному Дельвигу с просьбой поместить в его газете. Дельвиг посоветовал мне не печатать его, указав на то, что было бы смешно защищаться пером против подобного нападения и выставлять напоказ аристократические чувства, будучи самому, в сущности говоря, если не мещанином в дворянстве, то дворянином в мещанстве. Я уступил, и тем дело и кончилось»16 (франц.).

10 декабря 1831 года Бенкендорф ответил Пушкину. В своем ответе он дословно воспроизвел мнение царя о происходящем конфликте:

«Вы можете сказать от моего имени Пушкину, что я всецело согласен с мнением его покойного друга Дельвига. Столь низкие и подлые оскорбления, как те, которыми его угостили, бесчестят того, кто их произносит, а не того, к кому они обращены. Единственное оружие против них — презрение. Вот как я поступил бы на его месте. — Что касается его стихов, то я нахожу, что в них много остроумия, но более всего желчи. Для чести его пера и особенно его ума будет лучше, если он не станет распространять их»17 (франц.).

Из этой переписки мы видим, что царь вновь оказался на стороне Пушкина, охарактеризовав выходку Булгарина как «низкие и подлые оскорбления», заслуживающие лишь презрения. Но, конечно, счел стихотворение непригодным для печати совсем по другой причине. Пушкинские строки: «Не торговал мой дед блинами, / Не ваксил царских сапогов, / Не пел с придворными дьячками, / В князья не прыгал из хохлов» — совершенно ясно, не намекали даже, указывали на известные всем знатные фамилии.

Таким образом, в обоих рассмотренных случаях Николай I предстает перед нами в несколько ином облике, чем был принят в советском пушкиноведении. Это не означает, что он во всем и всегда понимал Пушкина и в их отношениях не возникало острых кризисных ситуаций. Нет, эти отношения были сложными и неоднозначными, они требуют беспристрастного и объективного рассмотрения без крена в ту или другую сторону. А главное, нужно не забывать о том, что прежде всего это были отношения дворянина со своим сувереном.

Именно к такому подходу призывал пушкиноведов молодой Д. Д. Благой в своей ныне забытой книге «Социология творчества Пушкина»:

«…дворянское самочувствие Пушкина является… драгоценнейшим социологическим ключом, открывающим не одну дверь художественного творчества Пушкина, разрешающим, как нам представляется, немало загадок его творческой эволюции»18.



1 Царское «опять» свидетельствует о том, что и прежние выпады (быть может, булгаринский «Анекдот», опубликованный в «Северной пчеле» 11 марта 1830 года) против Пушкина, вызывали его неудовольствие и обсуждались с Бенкендорфом, но, к сожалению, эта переписка до нас не дошла.

2 Выписки из писем графа Александра Христофоровича Бенкендорфа к императору Николаю I. — Старина и новизна. Исторический сборник, издаваемый при «Обществе ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III». Перевод с французского. СПб., 1903, кн. 6, стр. 7 — 8.

3 Это признавал и сам Пушкин.

4 Выписки из писем..., стр. 8.

5 Поездка на Кавказ в 1829 году вдохновила Пушкина на ряд замечательных стихотворений, среди которых есть и непосредственные отклики на военные события: «Из Гафиза», «Олегов щит», «Дон», «Делибаш», оставшиеся в черновиках наброски «Опять увенчаны мы славой…», «Был и я среди донцов», «Благословен твой подвиг новый…»

6 См. письмо А. Х. Бенкендорфа Пушкину от 14 декабря 1826 г. — В кн.: Пуш- кин А. С. Полн. собр. соч. в 17 тт. М., «Воскресенье», 1996. Т. 13, стр. 313.

7 «Литературная газета», 1830, № 14, стр. 212 — 213.

8 Выписки из писем..., стр. 8 — 9.

9 Выписки из писем..., стр. 9.

10 Имеется в виду седьмая глава «Евгения Онегина».

11 Выписки из писем..., стр. 9 — 10.

12 Указал Н. Л. Гуданец.

13 Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Пг., 1914. Вып. XIX/XX, стр. 146.

14 Булгаринский «Анекдот», опубликованный в «Северной пчеле» 11 марта 1830 года.

15 См. письмо Пушкина А. Х. Бенкендорфу от 24 ноября 1831 года. — В кн.: Пушкин А. С. Т. 14, стр. 242.

16 Там же.

17 См. письмо А. Х. Бенкендорфа Пушкину от 10 декабря 1831 года. — В кн.: Пушкин А. С. Т. 14, стр. 247.

18 Благой Д. Д. Социология творчества Пушкина. М., «Мир», 1931, стр. 5.





 
Яндекс.Метрика