Сергей Есин
СМЕРТЬ ПРИХОДИТ ПО-АНГЛИЙСКИ
мемуары

Есин Сергей Николаевич (1935, Москва — 2018, Минск) — выпускник МГУ, прозаик. Работал ректором Литературного института, заведующим кафедры литературного мастерства. В «Новом мире» были напечатаны его романы «Имитатор» (1985, № 2), «Марбург» (2005, №№ 10 — 11), проза «Не пишется» (2016, № 6).

Публикация С. П. Толкачева.



Сергей Есин

*

Смерть приходит по-английски


Опыт биографической прозы



1


Литература — это всегда не только прошлое, но и будущее. Герой сочинения уже отчетливо видит себя, старика, в зассанной постели со старым памперсом, тщетно пытающегося подозвать больничную нянечку. Что-то подобное автор наблюдал в городской больнице, когда постепенно угасала его жена. В больнице она лежала несколько лет. Автор, как ведется, платил всем, кому было можно и нужно: она лежала в отдельной палате. Платить впрок было нельзя — получив деньги, нянечки тут же забывали о своих обязанностях. Но это о младшем медперсонале. Надо было приезжать ежедневно, привозить какой-то домашней кормежки и деньги нянечке-сиделке, злобной и наглой. Тогда-то в одной из палат на несколько человек автор и увидел этого старика. Все прошлые старики и старики будущие похожи. И автор, и его герой не должны фантазировать для себя другую, менее трагичную судьбу. Впрочем, это касается и читателя.

Нянечки, которые знали все о больнице и обитателях палат, охотно рассказали, что несколько раз, в самом начале, к старику приходил племянник, он же наследник главного достояния умирающего — московской квартиры в центре. Обычно к тяжелым лежачим больным долго не ходят. Мужей, по словам нянечек, хватает на два месяца, родственников еще меньше. Потом как-то все растворяется или исчезает. Но, конечно, шесть месяцев на введение в права наследования и долгое шелестение бумаг остается. Умирать без детей очень трудно. Но об этом надо было думать раньше. Эстрадные звезды обычно подыскивают для своих отпрысков биологических матерей.

Лучше всего, конечно, умереть на ходу, возвращаясь домой с работы или вечером на пути из театра. Никаких забот и никаких одолжений от близких или соседей. «Скорая помощь», уверенные руки фельдшера, потом приемный покой, иногда реанимация, потом палата и медленное, на уровне гниения, угасание. Счастье — это сразу не реагирующий на свет зрачок. Между этим, уже неживым состоянием и крематорием имеется прокладочка, прослойка: морг, пьяные санитары, два-три дня в холодильнике с биркой, привязанной к большому пальцу ноги. Более унизительный все же первый вариант: из реанимации в палату. Но что там станет нашептывать не до конца угасшее сознание? В конце концов, у героя, да и у автора, крепкая генетика: бабушка умерла 102 лет отроду. Просто от старости. Поэтому будем устраиваться с повествованием в больничной палате.

Счастливые воспоминания умирающего? Врачи ловко называют это состояние любого старого пациента терминальным. Есть вроде бы даже тайная инструкция верхних медицинских властей: этих самых терминальных наружу из предсмертного мрака вытаскивать — не торопиться. От терминалов обычно уходят вдаль пароходы…

Ну, на первый день в больничной палате кто-нибудь прилетит! Апельсиновый в картонной банке сок, который герою пить из-за диабета нельзя, готовые котлеты из кулинарии или с полу-таджикской кухни «Ашана», скрутка туалетной бумаги — не суетитесь с туалетной бумагой, готовьте памперсы! — и, конечно, зная высокие интеллектуальные запросы больного, какой-нибудь том Томаса Манна, «цитатник» Гаспарова и наверняка английскую детскую книжку. Может быть, даже еще и учебник английского языка Натальи Александровны Бонк. Этот зажившийся на белом свете старик всю жизнь, чуть ли не 75 лет, учит английский язык. Умиляйтесь. С одной стороны, как-то без английского языка в наше время неловко, с другой — хорошо известно: единственное спасение, чтобы остаться интеллектуально на плаву и не спеша бежать от Альцгеймера, — учить язык! Герою это было не дано, но он упорный. Он даже об этом где-то прочел или слышал апокриф. Будто бы если душа покойного всегда жила на территории собственных осин и не возрождалась, не реинкарнировалась где-нибудь в знаковом столичном Йорке в тюдоровскую эпоху, то ее судьба вечно тараторить только на языке родном.

Мальчик в коротких штанишках на помочах поступил в школу в 1943-м году. Когда герой уже в зрелом завистливом возрасте кричит и раздражается на удачливых детей богатых родителей из центра города — а где же богатым жить и иметь престижные квартиры! — то пусть он лучше вспомнит, что его школа тоже находилась не на окраине. По Кропоткинской улице в Москве тогда, правда, ходили трамваи — это район его детства. А школа, в которой он начинал, выходила на два переулка: Померанцев и Кропоткинский. В переулках паслись сразу два посольства, финское и японское. Тут же, неподалеку, тоже почти в переулках, существовал особнячок с Институтом мозга. Вроде бы в этом институте хранились срезы с мозга В. И. Ленина. Такое чудное расположение жизни, а какие скромные результаты: до сих пор ошибки, профессорские, наверное, в русском языке и так и не выученный английский.

Где же была война в Москве в 43-м? Ну, голодновато, из эвакуации, из материнской деревни уже вернулись, отец у мальчика уже ушел в лагеря по знаменитой политической статье. Какой он, отец, политик? Просто любитель выпить, как говорили тогда, «заложить за воротник», и обычный русский болтун. В кинотеатрах шли фильмы, в школе проверяли, чтобы были чистыми руки, что-то не очень сытное, но давали в школьном буфете. Чуть позже, в Калуге, где герой учился уже в 45-м и жил у тетки, в школе давали большой кусок черного хлеба и на хлеб высыпали ложку сахара. Разве такое забудешь! В Москве трамваи ходили, на «Аннушке» — одни трамваи имели номера, другие маршруты обозначались буквами, — на «А»-ннушке можно было доехать, сначала по Кропоткинской, потом по Бульварному кольцу аж до Пушкинской площади. Пушкин тогда стоял на другой стороне улицы и еще блистал отредактированным поэтом Жуковским стихом. Как раз напротив того места, где стоит сейчас, в начале Страстного бульвара. В школе у директора можно было получить «ордер» на школьные ботинки. Как ему (тогда мальчику) хотелось бы сейчас, в цвете своих книг и профессорского звания, заявиться в старую школу, в кабинет директора! Бывшего директора-фронтовика уже давно нет, и многие соученики героя догнивают на русских, американских или иерусалимских кладбищах. Но мысль о том, чтобы обогатить школьную библиотеку ей не нужным собранием сочинений, не ослабевает. До сих пор он помнит: школа № 50, Фрунзенского РОНО — районного отдела народного образования. Здесь он так и не выучил всю таблицу умножения. Зато сколько было прочитано в первых трех классах из школьной библиотеки. А вы все о ЕГЭ и о ЕГЭ!

В четвертом классе стали учить английский. Довоенная мода на немецкий уже закончилась. Ну почему наш автор не родился в образцовой еврейской семье, где все дети отличники! Отец сидел, у старшего брата состоялась дворовая компания, мать зарабатывала на жизнь и карточку служащего. Английский, как и обязательное тогда пение и рисование, не считался чем-то серьезным. Какая там Англия, какой там «Британский союзник» — газета с таким ловким названием тогда еще некоторое время выходила, потом перестала. С трудом автор вспоминает и учительницу английского языка. Главное: тогда не выучил до конца наизусть английского алфавита. У англичанки можно было делать все! Пускать голубей, пересаживаться за другие парты, стрелять из трубочек жеваной бумагой. Это еще было раздельное обучение. На последней парте, постоянно меняя компанию, что-то мастырил со своим половым органом переросток-второгодник. Обучал молодежь. Пример был увлекательным. На последнем ряду парт, прямо под портретом Сталина. Блудливые мальчики ставили тест на свое взросление: потек или еще не потек взрослый сок? Мокринка на кончике — это уже желанный взрослый маслянистый признак или все-таки только оставшаяся со школьной перемены влага? Ах, какие это были роскошные и отчаянные судороги под партой! Главное, не выдать себя выражением лица, вперив глаза прямо в классную доску. С какой немыслимой силой упоения содрогались юные тела. Парты тогда были удобные, с полкой для портфеля и откидной наклонной крышкой.

Класс иногда соглашался хоть как-то смирно сидеть, если англичанка, сухопарая и растерянная, в конце урока пообещает почитать про страшное и таинственное. Это была заключенная межу нею и классом кондиция — двадцать пять минут ребятня, как-то собравшись, занималась якобы языком британского военного сотрудничества, а оставшиеся минуты она читала и переводила некую английскую страшилку. В этом рассказе действовала, как магический амулет, высушенная обезьянья лапка. Сюжет так не походил на то, что во время детских передач читалось по Всесоюзному радио. «Угадайка, угадайка, интересная игра…» Какой уж тут английский!

Собственно, автор помнит все свои адекватные попытки и этапы по овладению летучим языком Шекспира. Здесь были разные школы, потому что возникали разнообразные переезды. Элитный сейчас Померанцев переулок пришлось покинуть вскоре после того, как отец героя загремел на Лубянку. Уж по закону или не по закону жили все они, мать, отец и брат, в прежней квартире, он так и не узнал. Но сразу после ареста отца нашлись еще одни владельцы — ситуация довольно типичная при тех обстоятельствах. Чудом семья р е п р е с с и р о в а н н о г о — это было чуть ли не первое иностранное слово, которое он узнал, какая роскошь! — не уехала на 101-й километр. Покойная мать как-то сумела выцарапать у власти некую конуру на Малой Никитской, позже переименованной в улицу Качалова, а потом снова ставшей Малой Никитской. Бедный, бедный Шверубович! Здесь уже началась какая-то другая жизнь, и автор помнит, что некоторое время он на трамвае, на уже упомянутой «Аннушке», ездил в прежнюю школу. У него там оставались друзья. Кажется, к этому времени всем уже выдали какой-то учебник, и несколько английских слов и даже английских предложений поэтому осталось в памяти.

Кроме Марка, еврейского мальчика, ставшего потом доктором наук и живущего ныне в Израиле, герой повествования еще дружил с генеральском сыном Борей. Герой бывал в генеральской многокомнатной квартире на Садовом кольце. Облик сверкающего от воска паркета и солнечных пятен на полу у него до сих пор соединяется с ощущением советского достатка и покоя. Много позже он узнал, что генерал работал в системе ГУЛАГа, руководя лагерями с такими бедолагами, как его отец. Как тогда блестел паркет! Вот так все самое необычное соединяет судьба. В этом генеральском доме были красивые песни, и был патефон с английскими пластинками, то есть с песнями на английском языке. Может быть, здесь и возникло представление о некой другой жизни, где все совершенно по-иному и перед существительным всегда ставят артикль.

В седьмом классе герой просидел два года, но зато, заканчивая, как тогда говорили, «семилетку», получил первую в своей жизни похвальную грамоту, все якобы знал на пять. Кажется, почти такая же грамота на не очень плотной бумаге с портретами Ленина и Сталина хранится до сих пор и в бумагах автора. Но вот каким образом обладатель грамоты обошел английский язык, автор не знает, а ведь наверняка в табеле стоял и иностранный язык. Мальчик, видимо, и тогда был ловким и сумел, выучив несколько фраз, что-то внушить по многу раз сменявшимся за учебный год «англичанкам». А может быть, «англичанок» просто не было или английский преподавала в меру своих знаний учительница ботаники? А может быть, английского тогда и не было вовсе, он перестал существовать. А ведь так хотелось!


2


В писательстве главное — это не пренебрегать во имя логики и построения сюжета какими-то картинами, которые как занозы возникают в сознании. Надо подчиняться не расчету, а скорее интуиции. Вот автор и подчиняется, но это все тоска по английскому языку, тоска по не сбывшемуся. А тогда представим себе Зубовскую площадь на Садовом кольце, это очень недалеко от Померанцева переулка. Садов, конечно, на Садовом кольце уже никаких не было. Сады вырубили, чтобы с широкой улицы могли взлетать гипотетические самолеты. А где тогда стоял генеральский дом, в котором крутились импортные пластинки? Представили? Сориентировались? Так вот почти на том месте, где сейчас Счетная палата, которая, как мне кажется, все-таки знает, кто и сколько в государстве ворует, но — исключительно и, конечно, во имя государственных интересов! — помалкивает, так вот, почти на этом месте стоял низенький, в один или два этажа, домик, а в нем помещался кинотеатр. Кинотеатром тогда могло стать любое помещение, даже церковь. Такой кинотеатр, кстати, стоял на Октябрьской площади, кажется, сейчас на этом месте воздвигли часовню. Это рядом со зданием Министерства внутренних дел. Из министерства, и сразу покаяние. И герой, и автор именно в этом кинотеатре под церковными сводами вместе смотрели незабываемую «Индийскую гробницу». Боже мой, какое было кино!

Сейчас принято скверно и с настоящими и придуманными подробностями говорить о сталинском времени, но герой-то так его и не знал. Некоторая аберрация зрения или собственное легкомыслие? Но ведь даже в войну не голодали. Из времен эвакуации, о которой уже было сказано, помнятся лишь некоторые сложности с теплом, с дровами, когда вместе с матерью автор оказался в ее деревне в Рязанской области. Ну, скажем, там лишнего со времен Евпатия Коловрата ничего не было, ни колоска, но, кажется, колхоз помаленечку эвакуированным что-то отпускал. По крайней мере автор до сих пор помнит совершенно пустую, голую комнату колхозной кладовой. Стояла зима, и кладовщик, старый хромой мужик, долго на морозе, сняв рукавицы, возился с навесным замком. А потом уже в кладовой автор увидел какую-то синюю, трупного цвета худую тушу телка или барана, висящую на крюке. Это его потрясло, потому что он впервые видел мясо уже не как мясо, а что-то когда-то живое, с которого содрали шкуру и кожу. У детей особое зрение и особая память. Крюком, собственно, заканчивалась короткая цепь, прикрепленная через железное сизое кольцо к потолку. Он также помнит сухой удар топора, которым хромой кладовщик отрубил от туши кусок. Взлетели брызги осколков, потом хромой мужик их тщательно в собственную горсть смел с плахи. Хочется еще вписать, как мать — слово «мать» всегда подразумевает некую пожилую женщину, а ведь вряд ли матери было тридцать — итак, мать химическим карандашом разборчиво на колхозной накладной в графе получения расписалась.

За хлебом, когда они вернулись в Москву и когда отца с ними уже не было, герой всегда ходил сам. Ему доверяли, это был, наверное, уже второй класс. Это было неподалеку от его дома на углу Кропоткинской и Померанцева переулка, в двухэтажном особнячке, где на первом этаже располагалась «Булочная». Автор наблюдает и свидетельствует, герой — действует. Автор свидетельствует, особнячок — позапрошлый век! — остался, памятник архитектуры, здесь сейчас продают цветы. Роскошный маленький магазин возле бывшего особняка Щукина и здания бывшей Академии художеств, где сейчас стан скульптора с грузинской фамилией. Продовольственных карточек было три комплекта: две детских и одна карточка служащей. Карточки существовали двух видов: продовольственные и хлебные. Они выдавались плотными листами, потом эти листы надо было разрезать на полосы, по декадам. Цвет этих продовольственных карточек отливал неестественным цветом денежных знаков, а бумага была плотнее и лучше, чем на почетных грамотах. Господи, ну разве интересно это читать кому-нибудь? Даже еще живые и ветхие старики, пережившие те времена, об этом забыли, ради чего тогда автор ворошит минувшее? Он-то почти верит, что все повторяется. И разве кредитные карты «Мир» — на них обещают, для самых бедных, так сказать, «беженцев современной жизни», положить по тысяче с небольшим правительственных рублей — не повтор минувших времен? Бедняки смогут эту тысячу в месяц истратить на исключительно отечественные макароны, хлеб и мясо. Но дай Бог, чтобы ничего не повторилось.

В «Булочной» ножницами продавщица отрезала нужный, именно этого дня талон, потом бралась за нож. Роскошно пахнувший кирпич черного формового хлеба рассекался сначала вдоль, если это была одна карточка и один талон, а потом от этой доли отрезалась норма. Нож у продавщицы был огромный и широкий, как меч самурая. Жалкие хлебные крошки опадали на широкую разделочную доску. Сколько же крошек за день? Доска казалась плахой, на которой ежедневно секли головы. Каждый удар оставлял след — и в выбитом углублении становились видны слои дерева. У автора здесь возникло видение — казнь на плахе одной из английских королев, жен Генриха VIII в Тауэре. Оставлял ли размашистый топор след и на плахе? Брызги от бараньей туши в колхозной кладовке не забыты.

С хлебом у нашего героя и у автора тоже связано еще одно тайное воспоминание, почти такое же интимное, как содрогание на последней парте. Он видел, что иногда на рынках продавался хлеб, где кирпич черного был разрезан не как предполагала логика ножа — пополам. Кирпич, таинственно и непонятно разделенный вдоль. Какие силы неизведанные могли пойти против логики повседневности и привычности обычая? Все оказалось необычно простым, но герой узнал об этом, когда попал в женский коллектив, в дом к своей тетке, которая жила в благословенной Калуге, уже в сорок третьем освобожденной от немецкой оккупации. Сколько может узнать и понять городской мальчик, внезапно перенесенный в иную, почти сельскую жизнь, да еще в скромное и не стесняющееся слов женское окружение! Здесь не чурались при отображении действительности самых простых понятий. Но какой жизненный материал для будущего писателя, впрочем, почти не востребованный! Здесь и выкидыш, просто закопанный в саду под яблоней, и таинственный календарь женских дней, и разговоры о текущем. Самое престижное в военный голод для повседневных разговоров — это, конечно, все, что связано с едой, жратвой, питанием. Если не прихватишь с собой, то не будешь сыт. Одна его двоюродная сестра работала в детском доме, здесь можно было съесть оставшуюся от капризного воспитанника котлету. Другая — в финансовой организации, которая так же, как и теперь, но с большей принципиальностью следила за налогами. Налог с коровы, с яблони, с земли, чего здесь, спрашивается, ухватишь? Третья сестра училась в ремесленном училище. Это та система обучения простым заводским и рабочим специальностям, которая существовала, но успешно была разрушена в новое российское время. Впрочем, помыкавшись с восторженной интеллигенцией, вроде бы сейчас, под маркой колледжей эта старая система успешно восстанавливается. Но хлеб, но разрезанная вдоль буханка хлеба?

В вечерних разговорах за отскобленным добела кухонным столом, на котором в чугунке стоит разварная, белая как снег вареная картошка, возникали занятные сюжеты. Это о некоторых знакомых дамах, трудившихся на лучшей рабочей точке города, на Хлебозаводе. Автор пишет слово «хлебозавод» с большой буквы. Дамы были не только всегда сыты сами. Понятие «хлебное место» не утратило своей актуальности и ныне. Дамы, оказалось, могли вынести с территории, подложив в трико, так сказать, нижние дамские штанишки, которые уже не обшивали, как раньше, тонким вологодским или бельгийским кружевом, а плели из грубых хлопчатобумажных нитей, могли, иронически прихохатывая, — вынести разрезанный вдоль, а не поперек кирпич хлеба. Эта «доля» так уютно мостилась под пышной женской кормой, создавая тем самым такую совершенную, законченную и привлекательную форму, что ни один охранник с тульским ружьем или ижевской трехлинейкой не мог на заводской проходной заподозрить акта государственного хищения. Но пять лет за три колоска — это тоже факт минувшей сталинской эпохи. Как лихо эти эпохи меняются под рокот эстрадных песен и шелестение плакатов: «Почему ты еще не записался в ЛДПР?» Как все-таки хорош и сытен хлеб с ароматом вкусной женской задницы! Но автор вспоминает, что пора возвращаться к кинотеатру на Зубовской площади. Там шли «трофейные» фильмы.

В благодатное послевоенное время, когда, пожалуй, еще не рухнули продовольственные карточки, а по городским тротуарам еще хрустели, призывая к милосердию, самодельные инвалидные коляски, на московских экранах кино появились, чтобы поддержать моральный дух населения, трофейные фильмы! Инвалидные коляски были трагическими символами эпохи. На таких же колесах-подшипниках послевоенная молодь мастерила и свои деревянные самокаты. И сейчас герой смог бы не только создать чертеж такого пацанского самоката, но, пожалуй, его и смастерить. На самокатах ездили те, кому еще предстояло воевать в Афганистане и Чечне, а на тележках — те, кто уже отвоевал. Это были даже не тележки, а низкие, как правило, самодельные деревянные платформы, к которым кожаными ремнями привязывался обрубок отвоевавшего человеческого тела. А мы еще о социальной поддержке! С головой и руками, а часто и с орденами, издающими при отчаянной езде мелодичный звон. Руки были нужны, чтобы катить коляску, отталкиваясь от земли. Вот тогда и хлынули на героический советский киноэкран «трофейные» фильмы. Они должны были перекричать песни этих колясок. Не хватало хлеба, но были трофейные песни. С Запада везли, оказывается, не только заводы Опеля и картины итальянских мастеров из разбомбленного английской авиацией Дрездена. Везли сладкие иллюзии кинофабрик Третьего рейха. Откуда тогда мы до сих пор помнили бы роскошных поющих и танцующих звезд, побывавших еще и интимными подругами обвиняемых на Нюрнбергском трибунале? Сексуальная экономика всегда была экономной.

Что тогдашнее пацанье видело в кинотеатре на Зубовской площади? Нет, нет, тот экран помнит еще и фильмы ленд-лиза. Или это были фильмы английских и американских благотворителей? «Багдадский вор», «Джордж из Динки-джаза» с бессмертной для того поколения песенкой «Мы летим, ковыляя во мгле, мы летим на последнем крыле. Бак пробит, хвост горит, но машина летит на честном слове и на одном крыле». Летим! Не правда ли, слова получше, чем у современной российской эстрады? Эстрада нынче объясняется с любимыми при помощи слова «зайка». А «Судьба солдата в Америке», с элегантными, как миллиардеры, гангстерами! Чуть позже появившиеся серии об Индийской гробнице были не менее популярны, чем во время перестройки серии о бразильской фазенде... И все же один фильм с необыкновенной силой вонзился в мальчишескую душу.

Это были самые невероятные в мире «Три мушкетера». Дружная троица здесь была представлена в виде поваров. Повара щипали птицу, орудовали вертелами, как шпагами, и смело противоборствовали силам коварного кардинала. Фильм, как настоящий «трофей», шел на английском языке с русскими субтитрами. Поваров-мушкетеров играла тройка знаменитых комиков, но главного героя д’Артаньяна играл чистой воды красавец, без тени каких-либо комических поворотов. Как держал шпагу, как носил плащ, как убивал гвардейцев кардинала, как целовал госпожу Бонасье! Какое значение имело, что он там такое говорил, но как он песней объяснялся в любви! Шли, конечно, неловкие титры, но слова все-таки катились по-английски. Каждый куплет заканчивался пленительным «My lady».

Возможно, тогда в сознании героя возникла удивительная картинка: он видел себя и роскошным гангстером с набриолиненным пробором, во фраке (смит-вессон, револьвер, естественно, в боковом кармане), и одновременно д’Артаньяном в плаще с крестом. О, если бы ты знала, моя леди! Несовершеннолетние леди нашего подлинного героя еще гуляли по их круто заасфальтированному двору. И д’Артаньян, и гангстер, конечно, говорили в фильме по-английски. Говорили так, что слова отскакивали от языка. В конце концов, он, наш еще маленький герой, а не трофейный д’Артаньян, он молод, он так верит в свое время и в свое будущее. Замечательно, конечно, как иногда писалось в книжках, небрежно и элегантно переходить, когда надо, с английского на немецкий, а с немецкого на французский. Что-то подобное он тогда читал в переведенном с английского романе Синклера Льюиса. Какой шик! Но школа в Померанцевом переулке с ее русским языком, математикой и географией, самодельный, в отличие от сегодняшнего модного, фабричного и почти бесшумного, самокат и бессмертные «казаки-разбойники» поглощали все силы и время. Иногда мальчонка легкомысленно думал о неведомом мире, который существовал за крепкой, охраняемой советскими пограничниками границей. В сознании разворачивались мелькнувшие картинки из кинохроник или что-то романтическое из сказок Перро или книжек о Квентине Дорварде, но все равно основным и обжитым миром была его страна, которая казалась счастливой и довольной после окончившейся войны.

Чужой мир, конечно, манил всегда. Вырасту большой, тогда выучу английский и спою по-английски, как д’Артаньян, во дворе нашим девочкам!..


3


Из самых-самых военных воспоминаний ему, конечно, запомнилось, как по Садовому кольцу вели пленных немцев. Английский и немецкий языки, кстати, принадлежат к одной языковой группе. Сначала в московском дворе, тотально залитом асфальтом, без каких-либо клумб, газонов или цветочков, но с двумя или тремя оставшимися от прежней жизни липами, разнесся слух. Мальчики побросали свои драгоценные деревянные самокаты и помчались на Садовое кольцо. Это было какое-то совершенно неиспытанное ранее волнение, что-то вроде посещения зоопарка на Красной Пресне. Немцев ведут!

Для тех давних мальчиков это была первая в их жизни показательная акция. По Садовому кольцу «гнали», как тогда говорили, большую колонну пленных немцев. До этого они существовали только в оптимистической или трагической кинохронике. День был яркий, асфальт просто горел. По обеим сторонам улицы стеной плотно и молчаливо стоял народ. Мальчишки бежали на этот объявленный, на этот уже известный всем в Москве марш пленных фашистов весело и беззаботно. Они уже (еще) ничего не боялись, мы победили, и каждый заранее чувствовал себя не простым зрителем, а народным мстителем, триумфатором, заслужившим наконец свою нетленную славу. Они уже насмотрелись карикатур в «Правде» и «Крокодиле». В киножурналах уже прошли с поднятыми руками, укутанные в женские платки фрицы. Еще вчера фрицы играли на губных гармониках и весело требовали: «Матка, яйки, млеко». Автор вместе со своим героям уже побывал на выставке в Парке культуры и видел огромные, сплетенные из соломы боты, в которых спасались от русских морозов фашистские солдаты. Они и их сверстники готовы были увидеть что-то похожее и даже веселое, такое, над чем можно было бы поглумиться, похохотать. Должны были появиться какие-то уроды, совсем не похожие на людей. Что-то вроде кота Базилио, опирающегося на костыль рядом с лисой Алисой. Детское чтение давало о себе знать. Ну, на крайний случай какие-то сумрачные рожи, схожие с теми, что рисовали в «Огоньке».

Садовое кольцо, как обычно летом, было раскаленным, пыльным. На этот раз оно было еще и пустынным — транспорт не ходил. Милиция и тогда не дремала.

Наконец со стороны площади Восстания, которую жители так еще и не перестали по старинке называть Кудринской, показалась колонна. Колонна шла не так, как обычно идет демонстрация, захватывая по ширине всю улицу. Колонна двигалась по одной, внутренней стороне Кольца, не занимая всего пространства улицы. Народ, который еще несколько минут назад весело переговаривался, вдруг затих. Шаг немцев был тяжелый, не строевой, но по-своему торжественный, как у людей, уже принявших свою долю и смирившихся с нею. Они шли сосредоточенно и даже гордо. Впереди, шеренгой, видимо, старшие по званию и, наверное, по должности. Майоры, полковники, генералы. Что они ожидали от народа, который пришли победить? Народ молчал, ни выкриков, ни проклятий. А что в этот момент думали и вспоминали они? Только кто это пишет, герой или все-таки автор? Но автор бы запомнил, если бы звучали крики и проклятья.

В конце концов, память твердо удерживает не такое уж большое количество картин, навсегда запавших и не отпускающих. Это были не те жалкие и растерянные немцы, что мелькали в военной кинохронике. Кинохроника, как и телевидение, обладает удивительной способностью врать, именно утверждая правду. У этих немцев не было хвостов, клыков, ослиных ушей и коровьих копыт. По Садовому кольцу от площади Восстания к площади Маяковского не очень быстро, строем шла колонна обычных, кажется, как мог предположить мстительный разум, даже не голодных, даже не худых и не измученных людей. В этот момент автор предположил, что пленных немцев в их охраняемых лагерях кормили лучше, чем мальчиков и девочек в московских, без цветов, дворах. Они шли, держась внутренней, как уже было сказано, стороны Кольца. А когда подошли ближе, стали различимы лица. В первых рядах лица старших офицеров казались презрительными и надменными. Это была надменность стыда и разочарования, которые надо стерпеть и перенести. Мундиры, карманы, нашивки, серо-зеленый цвет формы — все это будто было посыпано дорожной пылью. За старшими шел народ моложе, здесь в лицах стояла замкнутая молчаливая усталость. Они шагали тесно, почти соприкасаясь плечами, и, чувствовалось, в этом находили балансирующую силу, поддержку и возможность терпеть. Это первые ряды должны были глядеть вперед и отбивать своей офицерской надменностью нахмурившийся взгляд молчаливой толпы. Шагающий за первыми рядами молодняк взгляда от земли не поднимал.

Собравшийся по краям тротуара народ молчал. Пожалуй, не было никаких выкриков и даже громких слов. Пьяных на улице в то время было мало. Сейчас автор думает, что над толпой соотечественников, одетой, пожалуй, не лучше этих пленных и наверняка хуже, чем эти пленные, накормленной, висело суровое русское сочувствие.

Охраны, на удивление, было мало. Красноармейцы, цепочкой в десяти или пятнадцати шагах друг за другом, с винтовками, в своих линялых гимнастерках и кирзовых сапогах молча шли по бокам колонны. Они исполняли приказ и выполняли свой долг. Муторное это дело — выполнять долг без души... И скоро все прошли, двигаясь дальше в сторону площади Маяковского. Кажется, тогда она еще называлась Триумфальной?

Быстро после этого разошлась и толпа. Автор подумал тогда, что никакого личного блаженства и сладости мести не испытал. Или это за него так сегодня подумал герой? По крайней мере того одухотворяющего подъема, какой все они, мальчишки, испытывали после «Мушкетеров», не возникало. Посмотрели на строй «поливалок», специальных машин, сразу же за колонной пленных шедший по Садовому кольцу. Нехитрый символический жест, которым, наверное, в то время гордилось начальство. Кажется, тогда возникла мысль: может быть, начать учить немецкий? Но немецкий учил в школе старший брат героя и стращал готическим шрифтом. Надо было оставаться со своим английским. Ребятня снова умчалась к самодельным самокатам и прерванной игре в «казаки-разбойники».


4


Как, интересно, соединялся английский язык, который в то время считали неким баловством средней школы, с самой жизнью? Зачем? Кому и с кем на нем говорить? Какая май леди на нем ответит? С чем это умение соприкасается? С собственной героя нашего автора в то время жизнью в коммунальной квартире на сто человек? А может быть, этот английский, да и прагматический немецкий, были причудой педагогических институтов и атавизмом прежней дворянской культуры? Чуть что, и они в эмиграцию! Впрочем, немецкий до войны был перспективен: наши штабисты и летчики учились в Неметчине, а немцы у нас изучали, куда им бомбить в войну и как лучше именно бомбить чуждое им русское отечество. Прагматика всегда идет впереди всего, как знаменосец. Школьные отличники, зубрившие немецкий, удачно в войну переводили показания «языков» и пленных. Отличники с английским ненадолго с языком встретились на Эльбе и быстро расстались. Может быть, языки учат только для того, чтобы переводить данные о дислокации противника и наличии у него живой силы и техники? В бесшабашное коммунистическое время автора и его героя иностранный язык учили отличники, но они были, как правило, еврейскими детьми, а еврейские дети почти всегда отличники. Автор заметил, что во время движения немцев по России еще довольно долго потом преподавали немецкий, но этот язык для русских себя запятнал. Герой долго еще не мог его спокойно слышать; суховатый клекот соединялся в сознании героя со смертью.

Почему все-таки английский язык не был в свое время выучен единым махом, как это и положено? Сейчас автор тратит ежедневно целый час на роскошную книгу легендарной Натальи Александровны Бонк «Английский. Шаг за шагом» (956 страниц!), по которому английский выучила вся страна. Старческие причуды и страсть походить на Льва Толстого, который уже в преклонном возрасте начинал учить новогреческий? Но лучше всего продолжать по порядку, пропустив пока большой кусок бытования. Точная хронология — это не главное в мастерстве изображения. Куда-нибудь потом недостающее вставим.

Герою тогда было уже хорошо за тридцать, даже ближе к сорока. Определенно это было лучшее время и его, героя, и автора. Мы, конечно, можем много гундеть над брежневскими временами застоя, но не они ли заложили фундамент святого для отечественной экономики принципа нефтедобычи? А устройство нефтеторговли, которое позволяет нам скрипеть до сих пор? Самое главное, жизнь текла непринужденно и сытно, все были скромно и без особых отличий обуты и одеты, распределялись не самые плохие для тех времен автомашины (одно время российская «Волга» была самой продвинутой легковой автомашиной в мире), передовики получали квартиры в блочных или панельных домах. Душ и ванная комната, совмещенная с туалетом, перестали быть роскошью. Не существовало, правда, ипотеки, этого счастливого рабства наших и на всю оставшуюся жизнь дней. Стахановцам выдавались льготные путевки для поездок в Венгрию и Вьетнам. Редкие диссиденты, недовольные текущей жизнью и литературным процессом, под псевдонимами печатались в «Ардисе» или у Жоржа Нива в Париже. А у него (автора) тогда, после первого его развода, в освободившееся окно начинался очередной роман. Здесь, конечно, необходим комментарий автора о любви. Он не вполне уверен, что каждый роман на то и роман, что здесь обязательно должна быть любовная история. Это, сказал бы автор, простое, трафаретное решение. Что касается автора, то он прямо признается, что та женщина, ради которой только и стоило жить, просто когда-то сказала, указав подбородком на еще тогда совсем молодого автора: «За этого парня я выйду замуж». Но блаженство началось не с первой подушки. О, сколько должно пройти и через что надо было перешагнуть, чтобы при каждом слове одного вибрировала, от совпадения, душа другого. В том числе и развод. Но это уже после классического и неистребимого: «Я без тебя жить не могу!» Кажется, это откуда-то цитата?

Для героя романа, как автор много раз объяснял своим студентам, самое главное придумать специальность и определить социальный статус. Придумал, определил, дальше все покатится как по маслу. Но в данном случае автор четко решил пожертвовать герою, как типажу времени, часть собственной биографии. В то время жизнь автора была заполнена карьерой, что для мужчины всегда актуально, и зияла огромным прораном развода. Он был относительно молод, как любой холостяк на выданье, носил тщательно отутюженные рубашки и вычищенные до блеска ботинки. Это миф о небрежности холостяков к своей одежде — у павлина в брачную пору всегда нарядный хвост! И он, не павлин, конечно, был главным редактором небольшого молодежного журнала.

Роман, закончившийся некой сентенцией относительно изучения английского языка, начинался с того, что в весеннюю отчаянную пору в его редакции появилась юная, в скромных студенческих одеждах, где мало ткани, но много загорелого сочного тела, практикантка с факультета журналистики. Такое, конечно, по весне, времени прилива тестостерона и студенческой преддипломной практики, случалась и ранее, но здесь были чрезвычайные и дополнительные обстоятельства. У студентки была фамилия, известная практически всей читающей и пишущей публике страны, официальное направление с журфака и ослепительно полные ноги. Ну, правда, фамилия — это фамилия знаменитого папы: идеолога, политического деятеля, члена ЦК. Герой всегда думал, что понятие «полные ножки», которым наградил в романе «Молодая гвардия» Александр Фадеев свою героиню Любку, может исчерпывающе характеризовать и практикантку, которую звали Лена. Эпос часто соединяется с жизнью. Гомера, прекрасную Елену, старцев, которые встали (почти цитата), когда Елена вошла, — пропускаю. Пример годится для занятий по литературоведению. Вот как надо писать красоту женщины: Елена вошла, и старцы встали.

В жизни нередко все смешивается в удивительных сочетаниях. Здесь автору не будет трудно разделить своего героя (его) и автора (меня). У одного из них определенно клокотало проснувшееся и никогда не утихавшее вожделение. У другого, конечно, стрельнула мысль, что протекционизм неотделим от социализма и сиятельный ребенок — это почти знак свыше. Разница в возрасте была сравнительно небольшой, но пока закипали лишь разведочные разговоры. Но мы-то (герой и дружественный к нему автор) все знаем, чем подобные разговоры часто заканчиваются. В этот момент автор, старающийся все лучшее отдать своему герою (ему, Он), чувствовал себя сапером, столкнувшимся с очень сложной закладкой, которую ему необходимо обезвредить. Не выбрали ли его в перспективные женихи? Спина под рубашкой уже была мокрой.

Автор настаивает на необходимости сжимать и активизировать сюжет, направляя его к нужной и обещанной фразе об английском, но Он (герой) — путать героя, автора и лирического героя, как настаивал академик Виноградов, не следует — требует некой жизненной правды и собственной истории.

В конце концов, после нас скорее и по времени дольше сохраняются мифы, нежели гранитные памятники. Если коротко, то герой выстроил здесь целый балет. Отчасти он уже почувствовал себя Гомеровым старцем, когда она сказала, что ее можно называть Леной. Конечно, новую практикантку можно было бы передать кому-нибудь из сотрудников, тем более что он сам собирался в ближайшее время в плановую командировку в Финляндию, но кто добровольно откажется от разработки золотой жилы? Как пленительны они, мужчина в расцвете мужского обаяния и молодая умненькая девушка, давно уже понявшая, что сверстники ее не привлекают. Это всегда находка для мужчины под сорок. Собственно, воздух пузырился: где? когда? Ему нельзя было еще попасться, как руководителю, слишком быстро переводившему творческую практику в лирическую. Начало любого романа — это всегда и его конец: или трагедия, или женитьба. В редакции в то время было полно золотодобытчиков и старателей. Как оставить овечку в редакции на время командировки? Какие жадные до карьеры и приключений молодые львы бродили по редакционным коридорам, клацая ослепительными зубами! Спасительная многоходовка немедленно вплыла в сознание. Он отправит практикантку на десять дней в командировку в Ленинград, дав редакционное задание, а сам управится за неделю. В советское время загранкомандировка на дороге не валялась. По таким командировкам вели учет лояльности к власти интеллигенции. Ездить тогда в Финляндию — не как сейчас, за дешевой колбасой и на прогулку, в ту пору необходимо было решение соответствующих д и р е к т и в н ы х органов. Обратно тоже везли не колбасу: одежду, магнитофоны, дешевые дамские трусики для продажи и на подарки, растворимый кофе, если командировочных бывало побольше. Стоило ли — повторил герой себе — пропускать Финляндию ради неизвестной птички?

В Финляндию в то время никто не ездил на собственной машине, мода еще не образовалась. Из Москвы, на скором поезде, который обязательно на час останавливался на промежуточной станции. А как она, эта промежуточная станция, тогда называлась? Анатолий Собчак тогда еще вдохновенно рассказывал в университете имени Жданова о самом справедливом в мире социалистическом праве. Путин, возможно, еще мечтал, как и будущий премьер Медведев, о научной работе под руководством замечательного юриста, а нынешний же Санкт-Петербург еще по-домашнему назывался политическим псевдонимом Владимира Ульянова. Правильно, автор старается представить давнее время, когда его молодой герой, инструктируя свою новую практикантку, вдруг точно называет ей дату, число и номер вагона того самого поезда, на котором он будет возвращаться из Хельсинки. Этот поезд ведь обязательно останавливается в Ленинграде. Почему бы строгому руководителю практики не взглянуть на предварительные результаты студентки, проявить, так сказать, контроль и заботу? Очки в молодом возрасте надо набирать на любом поле, где только играешь. Ничего определенного сказано не было. Никакого уговора, никакой обязаловки. Почти светская беседа. Автору в этот момент, право, казалось, что, когда его герой разговаривал со студенткой, знаменитый папа шнырял между ними. Люди, в общем-то, одного круга, одна — помоложе, другой — постарше. Сойдет! В этом первом разговоре оба придерживались холодновато-возвышенного «вы», хотя в общей редакционной практике вовсю между людьми даже разного возраста шныряло разухабистое «ты». Но «вы» имеет в данной истории сюжетно-слагающее значение.

Ну да, в точно назначенный час и минуту — в советские времена железнодорожный транспорт ходил по сигналам точного времени, — выходя, чтобы размять ноги на перрон в Ленинграде, герой действительно обнаружил свою прелестную практикантку. Лена! Боже мой, какая встреча, как мило, что вы пришли! Как ваша практика? Ах, уже с кем надо поговорили? Как он, рад, надеюсь, все в порядке? Ничего не случилось? Как папа?

Она совершенно случайно сегодня утром вдруг вспомнила, что он вечером приезжает. Он совершенно случайно вышел из вагона. В конце концов, сегодня лишь суббота, а на работу ему выходить, чтобы руководить творческим процессом, только в понедельник. Ах, какие иногда бывают трогательные совпадения! А может быть, совпадения планирует судьба? Для него, конечно, это было все неожиданно, хотя необширный командировочный багаж перед Ленинградом уже был собран. Ну, если судьба, то надо ли от нее уклоняться! Ленинград — это ведь не провинциальный Хельсинки, который когда-то под именем Гельсингфорса был стоянкой для русского флота. Ленинград — это всегда сказка и счастье! Пленительная летняя жара белых ночей!

Кажется, никого не нужно было уговаривать. В те времена существовала, автор не знает, как сейчас, такая у железной дороги демократическая и тогда копеечная услуга, как «прерванная поездка». А разве долго отметить билет и перерегистрировать с поезда вечернего на утренний, но только на завтра! Ах, это солнечное время брежневского застоя!

Герой требует от автора точности, от которой автор увиливает. Гостиницу в Ленинграде сразу и на одну ночь, без звонка из какой-нибудь инстанции достать было совершенно невозможно. Вот и пиши после этого воспоминания, когда современный читатель в подобное поверить не может. В те годы в городе не проходили экономические саммиты и не разыгрывались мировые футбольные первенства, значит все гостиницы были свободны! Но было их в три или в пять раз меньше. Ну, как же так, чтобы негде было бы снять койку. Да, так! Так именно и было, хотя у барышни, конечно, был номерок прямо на Невском проспекте. Но здесь вспомним всемогущего папу.

Ах, ах, я могу подремать на коврике у вашей постели. Невозможно забыть эту долгую прогулку, очаровательный сумрак, хорошо маскировавший брежневские же некрашеные и не ремонтированные фасады. А эти не кончающиеся разговоры с университетскими цитатами из Серебряного века, когда из-под каждой летел брызжущий подтекст. Цитат была перебрана масса, в том числе и из незабываемой и банальной классики: «И не пуская тьму ночную...»

Как, коврик возле постели? И в более суровое, чем брежневское, андроповское время, когда даже от общественных бань потребовался отчет, кто в рабочее время бани посещает, все-таки в некоторых гостиницах существовал свой регламент. Не всегда от позднего, а то и от ночного гостя требовали пропуск или брачное свидетельство. Ночному швейцару можно было дать хрустящую бумажку, а ночной портье на входе всегда знал, с кем кто идет и для кого был забронирован номер.

Но это все присказки. Коврик даже не был пыльным, а заря все-таки прокралась в гостиничное окно сквозь утренний гам Невского проспекта. Хорошее было время, в молодости оно всегда хорошее. Она проводила его к утреннему поезду и тогда же предупредила: папа строг, и лучше так и оставаться, на подчеркнуто советском «вы», кто-нибудь обязательно донесет. Но и он, как бывалый человек, знал: привычка никогда не подводит. Если постоянно «вы», то никаких якобы оговорок с «ты», свидетельствующих о доверительных отношениях.

Роман закончился в конце лета, уже в Москве. Герою всегда казалось, что у нее, как и у него, были еще и параллельные восторги. Они оба расчетливо выбирали, с кем идти дальше. Она наверняка сравнивала, а он холодно решал, подойдут ли ему папины связи. Но автор хорошо помнит, как все закончилось, и здесь не даст герою испортить все сентиментальными подробностями и домыслами. Собственно, в тот вечер она и сказала, что через две недели выходит замуж.

Они прекрасно тогда по этому поводу напились в очень интеллигентной компании в Доме архитекторов. Лето еще продолжалось, и у московской вечерней жары, как и у ленинградской, тоже существовала волшебная сила соединять и приводить к блаженству. Замужество — это еще не конец отношениям. Мало ли что говорит женщина, семенящая на каблуках по Гранатному переулку к Никитским Воротам. Он уже прикидывал, сколько же надо будет сегодня, в субботний вечер, отдать таксисту до его, привычной уже и ей, «однушки» в Бескудникове, но тут она внезапно сказала: родители на даче, пойдемте ко мне.

Автор не любит своего героя за «размазывание» мелочей жизни, но герой просто ненавидит у автора чудовищную манеру за всем наблюдать, фиксировать, сопоставлять и не уметь жить нормальной человеческой жизнью. Автор, конечно, все понимает, знает о своих недостатках, да и писать старается попроще, потому что чем проще, тем доходчивее и ближе к кассе. Но! Как и в повседневности, автор что-то постоянно разведывает, выведывает, прикрываясь, что он писатель и ему надо для опыта все знать. Будь проще, говорит он сам себе, рассказывай нехитрые истории с обычной любовью и обычными человеческими отношениями, и люди к тебе потянутся.

С какой жадностью он теперь уцепился за возможность попасть к ней в дом! Он, конечно, прекрасно знал, где она жила. Дом на улице Горького, почти рядом с Моссоветом (ныне мэрия). Но он еще поломался, расспрашивая, не вернутся ли родители, не очень ли стремно и как идти. А идти было очень просто, по бульвару, а потом направо, мимо углового дома с башней, на котором раньше стояла фигура легконогой девушки. Девушку сняли, говорили, что моделью послужила знаменитая балерина. А балерина состояла в подругах у Сталина. Он еще покрутил, что в его Бескудникове — этот район наверняка снесут во время нынешних модернизаций и обновлений жилого фонда, и вместо уютных, правда без лифта, пятиэтажек, построят современный высотный Детройт, похожий на экологически чистую резервацию будущего, — он еще бормотал, что в холодильнике в Бескудникове у него бутылка холодного шампанского, но сам уже насторожился, как лис, почуявший теплый курятник.

Просчитался он только в одном — в просторном холле подъезда сидела доброжелательная старушка с выправкой капитана КГБ. Как же мне теперь уходить, думал он, чтобы не засветиться? Он был впервые в доме советской знати, поэтому чувствовал себя исследователем и летописцем.

До сих пор эта квартира, в деталях, стоит у героя перед глазами. Сейчас, когда он наивно думает, что так, наверное, живут сегодняшние олигархи, герой представляет именно эту квартиру. По сегодняшним меркам так не живут и средние чиновники госкомпаний, живут лучше! Впрочем, многое зависит от их предприимчивости. Тогда герой с пьяной жадностью обнюхал всю эту ситуацию. Он даже не мог себе представить, что в недрах обычного московского дома, правда, стоящего на одной из центральных московских улиц, могли таиться такие загадочные апартаменты. Во-первых, огромный холл, вернее, центральная комната, которая была чем-то вроде гостиной. Она, наверное, мыслилась как некая зала, в которой отец его временной возлюбленной должен был, чтобы не ударить, как говорится, в грязь лицом, принимать отфильтрованных госслужбами, а может быть, и неотфильтрованных гостей из-за рубежа. Огромное помещение, каким-то образом, уже, видимо, при начале строительства, было выкроено из общего объема. Может быть, комната, похожая на залу, заходила своими объемами и в соседней подъезд? Но это уже инженерия. Сейчас богатые люди, скупив квартиры в многоэтажках, расширяют свои владения, ломая перегородки и пытаясь превратить первоначально скромные жилища в подобие дворцовых покоев. В этих усовершенствованных современным дизайном помещениях очень нелепо смотрится лепнина, декоративные «под старину» балки и другой стилизованный декор, изготовленный на фабриках и продающийся на строительных дворах.

Во всю ширину и длину холла лежал огромный, видимо, тоже произведенный по спецзаказу, ковер. По крайней мере ковер был такого размера, что в соответствующие времена в магазинах не продавался. Мебели было немного, но она стояла не так, как обычные граждане привыкли расставлять мебель в своих квартирах. Несколько диванов не жались по стенам, а стояли свободно, отступя от окон и стен, почти как в американских фильмах. Был ли телевизор? Честно говоря, автор не помнит, так же как и какая была люстра. Герой не обратил на это внимание. Может быть, временная юная возлюбленная не включала полный свет, при котором все можно было разглядеть, а сознательно для интима оставила все в полумраке? Именно поэтому лакуны в восприятии автора и остались. Автор запомнил несколько зарубежных журналов на низких столиках возле диванов, а герой — фантастическую радиолу. Вживую герой тоже никогда раньше не видел ничего подобного. Это был агрегат, похожий на те, о которых все слышали или даже видели в редком, как жар-птица, американском кино. О звуке и пластинках говорить не приходится. У автора сейчас на даче целая гора этого нынче дорогого и редкого винила. Что толку? Это все какая-то чистая классика от Чимарозы до гениального Свиридова и Шостаковича. Тогда все гонялись за изданиями фирмы «Мелодия», писавшей свои музыкальные шедевры в здании лютеранской церкви. Американская и английская классика джаза и зарождавшаяся культура английских «Жуков» были недоступны. Здесь же наличествовал полный и демонстративный набор. Но представительский цирк на этом не заканчивался. Мельком, через свое нетрезвое сознание автор обратил внимание еще и на полку с собранием сочинений Достоевского. Кто бы мог ожидать здесь любителей! Но главное, что принуждало цепенеть, все-таки музыкальный агрегат... Он сам запускал по очереди пластинки, сам их переворачивал и безо всяких пауз одну серию дисков менял на другую. «Агрегат» был символом свободной жизни за железным занавесом и политическими барьерами. А вот мы какие!

Попав в это идеологическое логово, мозги нашего героя сразу перестроились, и мысли о сексе ретировались с первой линии. Надо было все еще рассмотреть и разнюхать. Кухня на удивление оказалась стандартной, маленькой и тесной. С такой кухней не устроишь праздничного суаре. Значит, во время приемов иностранцев все заказывали в соответствующих местах. Посуда, холодильник и другой инвентарь были весьма стандартными. Но герой все-таки должен был обойти все сокровенные углы. Кабинет батюшки тоже не отличался площадью и обстановкой. Даже письменный стол не был финским. Особо много книг не было. У стенки стоял грубоватый стеллаж, на полках которого в абсолютном порядке стопочками лежали аккуратные папочки. На одной из них отчетливо выведено: «Переписка с ЦК КПСС». Можно было только догадываться, о чем переписка. Рассматривать и демонстрировать вежливое любопытство было не вполне политесно, даже опасно. Бог его знает, какими инструкциями снабжена дочка ответственного родителя. На другой папке латиницей было выведено: иностранная корреспонденция. Тут автор, естественно, вспомнил, что этот общественный и литературный деятель был знаменит тем, что довольно свободно говорил по-английски. Иностранный язык — это всегда один из путей к карьере. И наш герой, отчетливо это понимая и вдобавок ко всему сам настрадавшийся от несовершенств собственной образованности, задал вопрос в надежде получить волшебный, спасающий ответ:

— Скажите, дорогая, а как ваш батюшка изучал язык?

Наш герой уже писал, что все время, и в Москве, и в Ленинграде, где он переночевал на прикроватном коврике чужого номера, они обращались друг к другу исключительно на «вы». Сакральное «ты», конечно, дальше прозвучит, но всему свое место. Уважаемая стажерка от прямого ответа ушла. Автор не узнал, участвовали ли в процессе кремлевские преподавательницы и новые технологии. Ответ был такой, врезавшийся в память:

— Он учит язык с юности, всю жизнь.

Вот тогда герой испугался. Выучишь — и помрешь. Надо тянуть удовольствие.

Постепенно добрались до такой же скромной, как кухня, родительской спальни. Было что-то антисоветское, когда герой залез под тяжелое, похожее на перину родительское одеяло. Было хорошо и сладко. Он слизывал горячий пот у нее с шеи. Московская негасимая ночь бурлила за окнами. На «ты» они так и не перешли. Но в какую-то минуту, нагнетая наслаждение, он ей не по-английски, а по-русски сказал: «Стань раком». Французы эту интимность интеллигентно называют позой собаки. Тогда же и автора, и героя пронзила мысль: язык надо учить медленно, растягивая, чтобы быстро не умереть, на долгие годы.


5


Между роскошными ариями, распевавшимися д’Артаньяном, и тем моментом, когда нашего героя назначили некоторым начальником в журналистике, прошло довольно много времени. Здесь и оглушившая всех смерть Сталина, и пустой Тверской бульвар, по которому только что прошли танки министра обороны Жукова. Это с «антипартийной группой», слишком много о нем знавшей, расправлялся «дорогой Никита Сергеевич». В этот период уместилось у отважного героя и робкого автора многое, ну если не бродяжничество, то прелестное время, когда можно было, в силу безотцовщины, перебегать из школы в школу и замечательно проводить время среди массовок «Мосфильма». Здесь были и занятость, и заработок. Какие картины разворачивались в то время в павильонах знаменитой киностудии! Между персонажами этих картин, великими подчас актерами и «артистами массовых сцен» расстояние во время съемок иногда бывало буквально в два шага. Какая там школа, даже школа рабочей молодежи, какая учеба! Автор думает, что его герой в те далекие времена отчаянного юношеского сперматогенеза даже помышлял об актерской карьере. Хорош, улыбчив, смазлив. А почему бы и нет? Какой там английский язык! Если бы не занудливые приставания дома, в котором по-прежнему, несмотря на аресты членов семьи, лагеря, недавнее военное прошлое, существовали незыблемые советские ценности, главная из которых — высшее образование! Но если бы из-за ослепительной карьеры «артиста массовки» — цена 30 рублей за смену, а эти деньги позволяли жить вполне обеспеченно и свободно — образование хотя бы среднее! Ну кто же тогда юному и до седого чуба легкомысленному герою шепнул о некой школе-экстернате, вернее, о курсах, после окончания которых можно было бы получить аттестат зрелости? Кто? В конце концов, всем управляют небеса и божественный случай. Но несколько обстоятельств накрепко врезались в сознание и героя, и автора. Во-первых, цена за подобное обучение. Если мы уже знаем некоторые данные из шкалы дневной оплаты — это 30 рублей «Мосфильма», то месячная цена курсов была 300 рублей. И, надо сказать, не всегда на «Мосфильме» за месяц накатывало десять смен! Второе — это удивительное место, где находились курсы. Боюсь, автору здесь поверят немногие, даже коренные москвичи. Это тот сравнительно небольшой особняк начала XIX века, который до сих пор стоит на Воздвиженке. Слева — если смотреть на фасад, от изуродованного последними реконструкциями здания бывшего «Военторга». Тот самый двух- или трехэтажный особнячок, перед которым довольно долго стоял гранитный памятник «всесоюзному старосте» Михаилу Ивановичу Калинину. Памятник сгинул во времени, любящем утверждать себя сносом исторических монументов и знаков, когда они не касались и не прославляли именно действующий здесь и сейчас режим! После нас хоть потоп, выражение, приписываемое Людовику XIV, сейчас можно было бы, не греша против истины, психологии и нынешних творцов царственных афоризмов, переиначить следующим образом: после нас хоть атомная война! В не очень скромном особнячке в то время находилась вечерняя школа рабочей молодежи. Но и это не все! Невероятные по переменам броски судьбы испытывают не только люди, но и здания. Сравнительно недавно уже давно поседевший автор заходил в это здание, чтобы навестить своего друга юности, тоже ставшего персоной, о каких пишут энциклопедии. Это было то самое здание, однако вывеска уже другая. Академический институт, о работе в котором свободному гуманитарию и помыслить невероятно!

Школа рабочей молодежи, тем более подобная школа, готовящая перезрелых людей к экзаменам на «аттестат зрелости», это уже некий исчезнувший реликт времени. Если его сейчас не описать, он навсегда исчезнет из исторического упоминания. Классы три раза в неделю. Комплексная программа за три последних года обучения, а это 8-й, 9-й и 10-й классы, под орлиный клекот преподавателей: бегом, бегом! Преподавательницы, ловкие, разварные, энергичные тетки, своей одинаковостью похожие на солдат из кремлевской команды. Но какие в этих классах собирались персонажи! От молодых дам в мехах и в запахах не «Ландыша серебристого», приезжающих на персональных машинах своих старых сановных мужей, до сопливых хлопчиков из мосфильмовской массовки и вполне зрелых девиц, мечтающих переквалифицироваться из водителей троллейбусов в сменных инженеров. Но у всех впереди были экзамены за среднюю школу. Преподавали ли английский? Убейте — не помню. Но была даже астрономия, столь любимая нынешним министром образования. Подразумевалось: иностранный язык, в таинственном лицемерном объеме, «читаю со словарем и могу объясниться», пропагандируемом любой анкетой, необходимой при трудоустройстве, все или учат сами, или уже каким-то образом знают. А, собственно, зачем знать даже в этом социалистическом королевстве? Если пошлют — быстро и четко научат. Буквы-то мы разбираем. Если станет необходимо, сможем лейбл на джинсах — джинсы в стране еще не появлялись, они где-то, правда, эти штаны из плотной хлопчатобумажной ткани, существовали как вполне рабочая одежда — прочесть. Что надо еще? Но что немолодой автор твердо и определенно помнил, так это то, что экзамен по английскому при россыпи других, вписанных в его скромный аттестат, его молодой герой держал. Но об экзамене особая речь. За экзамен на аттестат тоже надо было платить, и сумма запала в память — здесь опять фигурировали неподъемные 300 рублей. Не было их у молодого человека, стремящегося к знаниям. А теперь самое время еще раз вспомнить про молодые гормоны.

Они бунтовали, заставляя молодую кровь чуть ли не пениться. Были, конечно, некие застенчивые обнимашки, мальчишеское хвастовство друг перед другом несуществующими отношениями. В то время все было скромнее и невнятнее. Имели место, конечно, «закрытые» конкурсы: «у кого больше и длиннее?» или «кто дальше стрельнет?» при мастурбации. Тогда нашего героя не поражало, что трассирующая белая метка могла долететь от койки, на которой проводилось испытание, до деревянной стенки, за которой стояла раковина. Интерьер коммунального логова не описывается. Герою еще долго казалось, что так лихо будет всегда. Куда все, собственно, подевалось? Очень интересовала органическая механика этих полетов. О скромном петтинге со сверстницами говорить даже не приходится, тогда даже это напоминало чудо. Но натура искала иных, настоящих и более зрелых, переживаний.

Молодые женщины в мехах и в зарубежных непривычных запахах учились, как стало ясно позднее, не только ради аттестата, который открыл бы им еще и другие социальные горизонты. Может быть, они искали иных, нежели однотонные домашние, контактов? А контакты так невинно завязываются за школьными партами. Достаточно переспросить у еще пахнущего молоком соседа по парте: какие прочесть страницы к следующему занятию? В итоге именно Она заплатила за экзамены. Жить за счет немолодых женщин — это судьба каждого молодого мужчины. Она, конечно, была обеспеченнее нашего героя, хотя бы потому, что жила в только что построенном высотном здании на Котельнической набережной. Кому уж там давали эти тесноватые, но такие престижные квартиры? В то время, правда, не стояло в каждом углу по телевизионной камере, но «прослушки», видимо, имелись. У нее всегда была привычка кинуть подушку на телефон, стоящий в спальне. Жена или дочь? А имело ли это тогда значение? И так недолго вся эта связь продолжалась. Автор всегда предполагал, что скорее женщина вожделеет и побеждает мужчину, чем тот со своим скромным блеском глаз и стыдливыми переборами в кармане брюк. Высокая стройная блондинка с уже нажитой биографией была старше на шесть лет. У нее был нездоровый кашель туберкулезницы. Именно она поинтересовалась необходимыми страницами, а дальше все уже как-то стеклось само собой. В принципе, он не только отработал сумму в 300 рублей, но и как-то образовался: опыт в юности всегда опыт. Она все-таки была дочерью. После лесных школ и санаториев в Ялте ей тоже был нужен аттестат. Видимо, под грохот морской волны и лихорадку субфебрильной температуры легочницы она приобретала свои первые знания. Когда семнадцати- или даже шестнадцатилетний герой впервые провожал ее к белокаменному подъезду, то притворялся все знающим и умеющим мачо (слова тогда, в привычном для сегодня обиходе, не существовало). Он говорил какие-то слова, подразумевающие хватку, опытность и даже развращенность. Может быть, именно это ее и «завело»? Его еще крепче, чем удары крови, заводило неизведанное. Высотный дом и еда, которой прежде он никогда не пробовал. Милая, пропавшая, сгинувшая, спасибо за все. (Это что слышится: дуэт двух, автора и героя, мужских голосов?) И за нежную телятину, и за вкус первых в твоей жизни маслин. Какой это казалось гадостью! Спасибо за каперсы в мясной солянке и за первый в жизни бокал сухого вина. У него действительно был иной вкус, нежели у портвейна. А вкус сокровенного! В семнадцать лет, если начинаешь в десять утра, когда персональные машины развезли родителей по их работам, а заканчиваешь в пять, когда надо бежать в школу-экстернат, то счет набегает. Но, возможно, здесь играли роль не личные достоинства, а сливочные кремлевские пайки, которые тогда выдавали на улице Грановского. Герой, как полагает автор, часто жил за счет женщин.

Какая, уже было сказано, тут учеба, и как быстро она промелькнула под рокот шин пятого троллейбуса! Это усатое чудовище на колесах тогда почти прямиком шагало от ее дома на Котельнической набережной до дома автора в Скарятинском переулке. «Скарятинский переулок» — так называлась остановка. Автор вообще не понимает, каким образом, казалось бы, совершенно дворовые мальчишки тогда выбивались в люди! Как вообще располагаются их звезды? Пожалуй, странная пара даже рассталась к моменту экзаменов, но деньги за экзамены были заплачены, а воспоминания после этого пошли по другому руслу. Во-первых, каким-то образом участник мосфильмовских массовок списал то ли математику, то ли тригонометрию, а может быть, если это были два экзамена, списал оба. На экзаменационном сочинении ему уже другая соседка исправила ошибки, но, конечно, запомнился экзамен по английскому языку. Не было бы того экзамена, как бы автору собирать это сочинение о том времени и тех нехитрых нравах? Может быть, именно позор всегда и запоминается острее всего? Какое счастье, что тогда не требовали никакого устного знания и щегольства произношением. Видимо, русская система всегда больше склонна к формальному ответу и больше верит бумаге. Недаром сейчас высшая школа, несмотря на поголовную, директивную компьютеризацию, завалена отчетами. Да и любая комиссия, а их много, которая сейчас приходит проверять, в первую очередь требует письменные отчеты, программы, методические указания, списки литературы. Отчетные документы иногда сплошь прикрывают специальный большой стол, выделяемый для документов подобных проверок, стол под осенний листопад. Живой студент в это время бегает во дворе или через день работает официантом. Кого он интересует! Главное, чтобы бумаги соответствовали директиве. Тогда, почти шестьдесят лет назад, нашему уже не влюбленному герою тоже вручили на экзамене небольшую бумажку — пять строк, написанных по-английски на машинке. Компьютеров не было, бедные учительницы одним пальцем выбивали на взятой напрокат пишущей машинке с латинским шрифтом экзаменационные тексты! Надо еще помнить, что пишущие машинки по стране, с любыми шрифтами, как правило, были зарегистрированы. Разве может расстроить самоуверенного человека любой иностранный текст, если разрешено пользоваться словарем? Были бы слова, а уж смысл, хоть выпорем чужие буквы, как римский император нещадно порол не угодившее ему море, смысл-то мы из них выбьем! Логика великая вещь, не переведем, так дойдем до смысла, отгадаем! Но — если бы в этом тексте не было сановного английского слова «королева». Это все русские монархические привязанности у преподавательниц-смолянок! Ну что бы было слово «мама» или «бабушка», но кто же думал, что в этом проклятом языке островитян есть две буквы, так в написании похожие друг на друга: g («джи») и q («кью») — они так своими хвостиками похожи, что без большого каждодневного опыта в словаре их не различишь. Юный предприимчивый герой эти две буквы не различил. Но зато он был не только обаятелен, смазлив, мил, но и, как голубь, нахален. В конце концов, что он терял? Рабочему классу нечего терять кроме своих цепей, но в борьбе работающий человек мог бы приобрести целый мир. Что-то бытовая немудреная логика все-таки сложила, какие-то простенькие слова еще остались от давно высушенной обезьяньей лапки, а потом, наверное, строгие учительницы, принимавшие экзамены, понимали расклад сил в этой платной школе. Если они будут слишком взыскательны, то в следующий раз и принимать экзамен, и вести платные уроки их не пригласят. Учительницы как только могли дружески помогали распутать путаницу с «хвостиками» в разные стороны у английских букв. Ну, это обычная дилемма между профессиональным долгом и собственным интересом. Сейчас эта дилемма невероятно упростилась, как осенняя трава, склонившись к долу собственной и личной выгоды. Сейчас это не озадачивает ни губернаторов, ни министров. А тогда бедные смолянки искали свою внутреннюю аргументацию. Тем более что в аудитории, в которой все это происходило, за их спинами висел портрет не только Ленина, но и Дзержинского. И они нашли счастливый выход.

— Вы, конечно, дальше пойдете учиться в технический вуз?

— Ну конечно, в технический! Конечно, в технический, я с детства только и мечтал о машинах и вычислениях.

— И даете слово, что не будете поступать в гуманитарный вуз?

— Ну конечно, даю. Конечно, даю.

Дала ли разбушевавшаяся совесть возможность заснуть в эту ночь двум заслуженным англичанкам, в юности даже слышавшим настоящее кембриджское произношение и учившимся у профессора Гальперина на Остоженке? Возможно, им снились тревожные сны, а может быть, бал, на котором по-пролетарски расхожая буква «g» превращалась, как Золушка в принцессу, в аристократическую букву «q».


6


Сколько же нетерпеливый автор пропускает! Это недолгие занятия с какой-то репетиторшей, жившей возле театра Корша, ставшего позже сначала филиалом Художественного театра, а потом и Театром Наций, в котором хозяйничает любимец публики и власти Евгений Миронов. А теперь Миронов даже сыграл в кино Ленина. Если получил аттестат зрелости, то почему он должен лежать в столе? Правда, герой хорошо знал свои академические недостатки, не вызубренное ранее возвращалось как призрак. Герой хорошо запомнил это место, потому что на доме, где жила немолодая учительница, была мемориальная доска с фамилией Есенина. У кого же, интересно, молодой поэт тогда жил? Тоже искал счастье в соответствующих объятьях. Дом рядом с театром, это был ориентир. Как такое забудешь! У учительницы дело было, видимо, поставлено в весенние дни поступления и экзаменов в вузы на поток. Герою было скучно, язык его не захватывал, учительница заставляла переписывать из собственной тетрадки грамматические правила английских времен, а сама все время отвечала на телефонные звонки и спрыскивала себя какими-то пронзительными, как иприт, духами. Деньги платить за это грандиозное переписывание было жалко. Солнце, как взломщик, хозяйничало в комнате; учительница неимоверно потела, у нее под мышками разрасталось, ученик скучал. Дух английской школьной грамматики летал, как святой дух, над круглым столом, накрытым бархатной скатертью. Любопытный герой потихоньку потрогал эту скатерть, проверяя плотность бархата. Над столом висела такая же старинная из бронзы с цепочками люстра, как и в доме его нового отчима. Если бы она сказала хоть одно живое на английском языке слово, как мой герой мечтал! А вдруг язык, словно ангел, влетел бы в него и в нем бы так и остался? Впрочем, до вступительного экзамена по английскому, где в ход могли пойти переписанные из тетрадки правила, дело не дошло, мой герой срезался уже на сочинении в Институт востоковедения. Много позже, по прошествии нескольких десятков лет, герой, вспоминая ту летнюю жару, думал: какое счастье, что так все случилось! Определенно воспоминания самого героя постоянно врезаются в мирный ход, как сейчас умники говорят, нарратив повествования, которое ведет автор. Но ведь герой тоже имеет право на свое высказывание. Автор, конечно, сделал бы это ловчее, но бог с ним, с нетерпением героя. Автору ведь необходимо срифмовать лампу в доме с мемориальной доской Есенину и лампу в доме отчима, в старом, деревянном тогда доме в Гороховском переулке. Дома этого теперь нет, но он стоял рядом с другим, каменным домом, из которого постоянно неслись опереточные арии — там было какое-то отделение ГИТИСа. Тяга к искусству была предопределена… В самом доме, деревянном, а не с ариями, жил еще один мальчик, позже ставший танцовщиком Большого театра. Дом определенно ворожил.

Отчим был старше матери лет на двадцать или даже на двадцать пять. Автор, как более рациональная фигура, чем его герой, конечно, никогда не верил, что мать могла выйти замуж за человека, которого совсем не любила. У нее на руках было двое детей, а их отец сидел в лагере на русской Волге, где достраивал гидроэлектростанцию. В деревянном доме отчима после смерти его первой жены осталась довольно большая квартира. Тоже с бархатной скатертью, тяжелой с цепочками люстрой и гравюрой с Рафаэлиевой мадонны. Точно такую же гравюру герой автора много позже видел в кабинете Льва Толстого в Ясной Поляне. Там, правда, рама была проще, дешевле. Герой предполагал, что его отчим принадлежал к прежнему классу эксплуататоров, к дворянам. Это ощущение усилилось, когда однажды из Ленинграда проездом явилась сестра отчима. Сестра была замужем за настоящим академиком. За столом под знаменитой лампой она пила чай из парадных чашек и со смородиновым вареньем, сберегавшимся на экстренные, как болезнь, случаи. Герой много позже доложил автору, что, готовясь к этому визиту, его мать, со своими двумя курсами университета и юридической школой, трепетала. Но сестра, как и ее брат, была в возрасте, как и положено дворянке, и трудности и неудобства несла без тени холопства, как настоящая госпожа. Скрытую из великого поэта цитату тоже отнесем на счет героя — автор так и запомнил, а герой так сформулировал. Но к чему, к чему все эти беллетристические подробности? А была фраза, сказанная под люстрой пожилой женщиной, закончившей Смольный женский институт: «Я всегда перед сном, даже в поезде, двадцать минут читаю какую-нибудь английскую книжку — чтобы не забыть язык».


7


Если бы — повторюсь — учительница, жившая напротив театра Корша, сказала хоть одно живое на английском языке слово! Впрочем, до английского при поступлении в Институт востоковедения у героя, как было сказано, дело не дошло. Он срезался еще на русском языке, на сочинении. Но это счастье, что он туда не попал, и уже тогда он даже не представлял, какие подготовленные расчетливыми папами и мамами в этот институт поступают дети! Судьба тогда могла дрогнуть, и многое бы не случилось. Но все обернулось, как ни странно, свободой — уж точно тогда впритык к окончанию школы в армию не брали, а язык можно было и забыть. И все-таки наступил единственный в жизни моего то ли придуманного, то ли действительно существовавшего и существующего героя момент, когда именно за английский он получил пятерку. В рамках унылой школьной программы, конечно. Особенность значительного возраста заключается в том, что наступает время, когда можно говорить правду. Даже более, неправду говорить, как бы она ни была занимательна, выдумывать что-то просто лень. Поэтому уже можно все сказать и во всем признаться. В то время, когда на заочное отделение в Университет можно было поступить только предоставив некое свидетельство или о трех годах армейской службы, или о двух штатской работы, наш герой туда поступил, представив справку фальшивую, что он трудился на спичечной фабрике в Балабанове в должности корректора. Боже мой, при его хронической, идущей, скорее всего, от неких психических свойств неграмотности справка выглядела издевательством. Но она была и сыграла свою роль. Нет смысла врать, что рано или поздно, почти пренебрегая возможной актерской карьерой, герою пришлось одуматься и попытаться стать первой в своей семье фигурой с высшим образованием. Но английский, английский! Просто сложилось, что в одну молодую весну все как-то собралось и сообразилось, и оказалось, что некоторое время можно было не думать о куске хлеба и горячей бараньей похлебке с чесноком (о похлебке — цитата из «Буратино»). Так автор и скажет, кто целую весну кормил его героя и за что! Основной тезис молодого мужчины: жить за счет женщин! Даже единственная и в дальнейшем любимая жена моего героя завоевала себе право жить с ним под одной крышей тем, что никогда не приходила на любовное свидание без сумки, полной молодежных деликатесов. Чего в этой сумке только не было: пельмени, источающие мясной сок купаты, шашлык из магазина «Кулинария», свежие помидоры, а один раз она принесла даже арбуз. Время еще было такое, что почти любой съедобный продукт можно было есть без особой опаски, потому что все было пропечатано недремлющим советским ГОСТом. А чем заниматься, когда купаты шкворчат на газовой плите в общей кухне коммунальной квартиры? Это было зрелое повторение того, чем герой занимался еще в школе-экстернате. Собственно, тот же автор, который сейчас сочиняет небылицы, уже писал о том, как по академическому незнанию школьных правил наш герой во время вступительных экзаменов в университет вместо положенного сочинения написал первый в своей жизни рассказ. Не знать — это уже быть новатором. Юные аспирантки, которым надоели прописи юных и недостаточно юных дам, поступающих на филфак, чтобы в дальнейшем отравлять жизнь провинциальным и столичным школьникам, закрыв глазенки на некоторые ошибки в грамматике, эти юницы поставили положительную оценку и даже подкрепили свою профессиональную радость отличной оценкой за устную литературу и разбор предложения. Не уверен, что уважающий себя аспирант-русист должен писать без ошибок и знать все правила! Ну, герой со своим скудным школьным образованием, так сказать, на себе поставил крест, предполагая лишь получение некоторого экзаменационного опыта, который, может быть, потребуется в дальнейшем, но фортуна вдруг приоткрыла свое личико.

Теперь, чтобы попасть в горнило русского свободолюбия, надо было победно продолжать экзаменационный марафон. Ну, много читавшему молодому человеку, пожалуй, не так была страшна история, когда всегда можно было сослаться не только на дату, но и на какой-нибудь прочитанный роман. В Университет тогда брали не по скудной математике ЕГЭ, а за оригинальность и самостоятельность мышления. И принцип этот был неколебим. Герой, взяв напрокат у автора эпизод со сдачей экзаменов по географии, уверяет, что после всех положенных и внятных ответов на положенные вопросы он получил вопрос дополнительный: «Скажите, молодой человек, а где расположена так называемая „Маркизова лужа”?» Это был детский вопрос для читающего человека. Какой там маркиз, сбежавший от Французской революции, командовал русским флотом, курсировавшим тогда исключительно вокруг Крондштадта?.. Очередная пятерка в кармане. А вот к английскому языку в тот раз наш герой оказался готов. Здесь опять сложный симбиоз воспоминаний, позаимствованных у автора и Джека Лондона, и какое-то сочинение, в котором персонаж что-то учил и всю свою комнату обвешал небольшими бумажечками с прописями того, что необходимо было знать. Жизнь — это ведь всегда еще и некоторая игра, некоторое подражание. Герою так хотелось хоть на кого-нибудь походить — вот откуда эта его причуда с бумажками, на которых был выписан не только алфавит и ясно и определенно английская буква g отличалась от q, но и кое-какие другие прописи. Все это делало героя таинственнее и загадочнее среди соседей и родичей. Листочки с неправильными глаголами висели возле зеркала. К дверке буфета были прикреплены правила времен. А уже «лапшой» — это узенькие полоски, где с одной стороны написаны слова по-русски, а с другой, оборотной, по-английски, — набивались все карманы. В публичном перекладывании «лапши» из одного кармана в другой тоже была какая-то отличительная загадочность. По крайней мере все эти немудреные приемы позволили выучить учебник. А разве спрашивалось тогда у заочников произношение? В конце концов, это был не рассадник правительственного и чиновничьего блата, какой-нибудь МГИМО! На том этапе, когда оценка получена, язык, собственно, и считался выученным. Сдача студенческих «тысяч» была сплошной проформой, и разве эта сдача кого-нибудь и чему-нибудь научила? О счастливчики специальных нынешних школ с углубленным знанием английского языка, о сегодняшние школы, в которых, кажется, язык все-таки учат, потому что рабы на международном рынке труда все-таки должны знать на языке островитян слова «есть», «пить», реагировать на «быстрее» и на интернациональное «русская свинья!»

Теперь об английском языке можно было забыть, ведь что такое «языковые тысячи» при заочном обучении! Они, если ты не учился в спецшколе и происходишь не из благородной еврейской семьи, лишь докука.

Поводов и стимулов учить язык не имелось. Иногда тоска по неосвоенному появлялась как некое предостережение: а что станешь делать в будущем? Или как препятствие на пути возможных осуществлений. Другой мир, существовавший как цветные вкладки в журнале «Огонек». Сообщения по радио и телевидению из далеких краев оказывались слишком нереальными, чтобы ради них вырывать время у радости и полноты жизни. Какая жалость, что так называемая правда жизни и унылые воспоминания подлинности мешают герою по-настоящему развернуться! Автор по натуре конформист, лепящий все, что он пишет или писал, из собственного ничтожного опыта. Где, собственно, отважная биография, участие в воровской шайке, квартирный подлог, подделка завещания, грабеж госказны, что нынче типичное и отчасти богоугодное дело, где спекуляция валютой, а в перестройку на ранних ее этапах перепродажа компьютеров? Правда вообще очень мешает литературе. Ну а все-таки, если чуть-чуть по правде? Признаемся: что-то автор уже начал получать от жизни. Недаром юность ушла на неграмотные стихи и прозаические побасенки. И как всегда, когда обмелело симпатичное личико, когда что-то внушили университетские аудитории, когда надо было приниматься думать о хлебе и бутылке молока на завтра, пришлось двигаться в сторону все той же нематериальной области жизни. Слово за слово привело к кассе в редакции сначала одной газеты, потом другой, да и где только наш автор, ведя за собой и своего героя, не побывал, включая телевидение! Нет, определенно было приятно, когда в винном отделе магазина опытная раздатчица счастья могла спросить: «А не вас ли я видела по ящику?»

Справедливая тоска по невыученному английскому языку возникала только в исключительных обстоятельствах. Герою исполнилось тридцать, легкомысленное счастье казалось еще впереди, и чужой язык существовал как вполне досягаемый. Надо будет — выучу. Иногда героя охватывала невероятная тоска. Телевизионные и газетные друзья героя, конечно, менее талантливые и способные, чем он, оказывались где-то далеко. Они подмигивали ему через камеры телевизора, установленные в других странах, или, приезжая в отпуск, привозили — знак превосходства! — бутылку виски или авторучку с раздевающейся, когда ручку переворачивали, дамой внутри крошечного окошечка. Мило и забавно. Вот что значит знать иностранный язык! А ведь, казалось, и он мог бы общаться со своими друзьями и легкомысленными подругами исключительно при помощи эфира, дующего с далеких континентов. А о всех других радостях жизни, которые ждали его возле иных пенатов, ни герой, ни автор как-то и не задумывались, пока не представлялся особый случай.

Она появилась в их рабочей комнате так, как могла появиться королева в хижине дровосека. Это была общая рабочая, где-то в специальном агентстве комната, население которой, лихая молодежь, счастлива уже тем, что бегает по столице и окрестностям, собирая мелкую информацию. А ведь могли бегать и какие-нибудь другие! Эту общую комнату с мебелью 1960-х годов, модной и современной в то время, герой предлагает автору не описывать. Все это тысячу раз все видели еще в советском кино, и тогда какой смысл тратить слова? Автор полностью согласен со своим, родственным ему героем, потому что автор считает: ныне так называемые писатели и даже настоящие писатели слишком уж красочно живописуют то, что подробно и хорошо всем известно. Зачем? Единственное, что надо бы отметить, комната была, конечно, — это всегда на экране или плохо видно, или не видно вовсе — комната была крепко запылена, захламлена, по столам валялись не только бумаги, но и недоеденные булки. Принесенные из дома чашки стояли с холодным чаем, и везде недогрызенные конфеты и фантики от них. А вот что совершенно необходимо сказать, то есть дополнительно описать, хотя это относится в том числе и к «звуковому оформлению»: на каждом столе стояла пишущая машинка. Нет, не современный, плоский, как бутерброд в театральном буфете, персональный компьютер. Не было на залитых эпоксидной смолой столах и компьютерных экранов, что сегодня в любом офисе, где много молодежи, создают лукавую атмосферу: то ли все дружно и сосредоточенно работают, то ли переписываются с подружками или разглядывают порносайты. На каждом столе кроме груды бумаг царствовала, еще раз повторимся, — пишущая машинка. Какие божественные разностилевые концерты, наподобие музыки Шенберга, звучали в комнате!

Оказывается, только он, герой и протеже автора, почти новенький в этой компании, ничего не знал о внезапно появившейся красавице. Это была довольно пышная, лет на семь старше героя моложавая дамочка. Она была в широкой по моде того времени юбке и вольном, не советском декольте. В просторном вырезе довольно скромно лежала, чуть, правда, великоватая для того, чтобы быть настоящей, жемчужная гроздь. Вошедшая красотка была свободна и раскованна. Сразу стало понятно, что в этой комнате ее хорошо знали и даже любили. Герой, конечно, не утерпел и тут же прикинул сокровенные особенности этого хорошо ухоженного тела. Что-то он даже мгновенно вспомнил из летавших иногда в той же комнате вольных разговоров. О некой бывшей коллеге этих молодых людей, добывающих информацию на просторах Москвы, о некой девице, сделавшей фантастическую карьеру: поехала брать интервью у предпринимателя-финна и почти молниеносно вышла за него замуж. Срочное интервью, как бывает, спустили сверху: скорей, скорей! А девица оказалась в тот момент единственной, кто свободно владел английским. Но стоил ли сраный английский, не освоенный даже после университета, того, чтобы тратить на него время сегодня? Журналистика — особая специальность: здесь и сейчас!

Сразу было видно, что прибывшая соотечественница принадлежала к типу широких и добрых по характеру русских натур: им легче сказать «да», чем отказать. Это чувствовалось не только по ее обращению, но и по огромной сумке подарков, которые стремительно влившаяся в компанию дамочка выкладывала на первый попавшийся ей стол. Это сейчас бутылка виски и бутылка вермута «Чинзано», внезапно появившиеся в журналистском офисе, удивят не больше, чем повышение платы за коммунальные услуги или закон Яровой. Тогда это тоже не было громом, молнией и дождем в январе, но все же нечастым и прекрасным сюрпризом.

Как же все тут закружилось! Описывать молодежную пьянку в служебном помещении (сейчас бы сказали «в офисе», еще раньше — «в служебном кабинете»), описывать легкое брожение от стола к столу, вдруг из ниоткуда возникшие стаканы, появившиеся из буфета бутерброды и тарелку с пятью порциями «яйца под майонезом» — занятие и скучное, и однообразное. Все было или у Аксенова, или в кино. Картинка у каждого читателя в уме. Естественно, набежал еще служивый народ, помнивший и знавший эту теперь уже финскую гражданку. Как же ее звали? Герой, которому, кажется, уже или под восемьдесят, или за восемьдесят, затрудняется вспомнить. Но на что тогда автор, отвечающий за все? Автор знает это имя совершенно точно — Тамара. И как не помнить, когда некоторые картины так врезаются в память, что их не вырежешь оттуда и хирургическим ножом. Видите ли, она знала английский! Если бы ему, моему герою, нормальное детство, не сидевшего в лагере родителя, английский с трех лет и пианино с пяти! Папочку бы, роскошного красавца, хорошо, если партработника, но можно, чтобы служил в КГБ. Хорошо обеспеченная семья, романо-германское отделение в университете. А пока они все, включая автора, хохочут над собственным начальством, слушают легенды о том, что в Финляндии даже в самом маленьком городе все есть, включая мясо, колбасу и джинсы, о том, что только выпивка там дорогая. Да нет, и у нас жизнь что надо, говорит кто-то из компании, оглядываясь то ли на стену с портретом генсека, то ли на нагло поблескивающий телефонный аппарат. У нас молоко 32 копейки за бутылку, а водка круглосуточно. Так что же еще в этой самой, не желающей отпускать, памяти? Героя сверлит одна-единственная мысль: хорошо, что лето, все на дачах и по деревням, значит его комната в коммуналке свободна. Говорят, что язык лучше всего учить в постели. Хорошо бы этот язык, как зарубежный марочный вермут, сам переливался. Переливалось в тот вечер плохо. А запомнилась целая куча импортного, ранее не виданного им женского белья на полу возле его семейного дивана. И стыдная для него сцена: когда все закончилось, ей надо было выскочить в коридор в общий туалет. Она накинула на себя халат его жены. Маленький халатик хрупкой и безответной женщины. Халатик не застегивался и в запах не сходился на пышной от финского кормления груди... Английский, собственно, тогда переливался, но не перелился.

С каждым днем автору все определеннее кажется, что жизнь — это действительно сон, и в связи с этим автор уже перестает отчетливо различать, где события его собственной жизни, которые он перекладывает в повесть, выдавая их за жизнь героя, а где — мечтания и немудреные биографические выдумки его персонажа. Сейчас автора преследует словосочетание, в свою очередь, составляющее название классической пьесы. Автор пишет его, название, без большой буквы, которая в грамматике соответствует названию или имени. Что делать, если «любовь к трем апельсинам» преследует его? Что ему здесь, в этом словосочетании, нравится, вызывая в сознании какое-то непреодолимое волнение? Отголоски ли оперы Прокофьева, шедшей в Большом театре лет двадцать пять назад? Или стойкий и свежий, как сама молодость, цвет этого круглого, как солнце, плода? Навсегда и горестно утонувшая молодость, так автор думает, здесь является главным увлекающим компонентом. Но у тоже совсем немолодого героя повести все это ассоциируется с другими картинами. Во-первых, апельсинов, вызывающих любовь, было не три, а двенадцать, и все они говорили, кроме русского, — извини, первоначальная задумка! — на французском языке. На английском, на русском — какая разница, когда идея сохраняется: у всех этих красавиц-студенток вторым языком был еще и английский. И есть уравнивающий всех, в том числе и основную идею этой повести, аргумент. В конце концов, отделение, на котором в Московском университете изучают европейские языки, называется романо-германским. Здесь отчетливый намек на истинное положение дел: «романо» — это, конечно, в первую очередь намек на романские народы, следовательно, и на французов. Но какие это были милые и прелестные девочки, когда в своих легких летних платьицах они порхали, как бабочки, по большой квартире в центре Москвы! И герой повести, и автор здесь соединяются в одной общей для них ассоциации при воспоминании о том девичьем собрании — все вместе девочки напоминали коллекцию бабочек или — это вернее — воздушных, похожих на разноцветные бесплотные тени девушек с картин Борисова-Мусатова. Это во-вторых.


8


Ах, какой я талантливый, но только бы еще знать английский язык! Сколько можно было бы тогда узнать, сколько приобрести удобных и выгодных знакомств!.. Эта фраза никогда не произносилась, более того, она даже никогда и не формулировалась. Просто возникало некоторое неудобство, преодолимое, впрочем. Время тогда было советское, с языком мучились специалисты, а в критических случаях у больших и не очень больших начальников при необходимости, конечно, всегда находился переводчик. Хотя ни автор, ни герой, иногда выезжавшие за границу, никогда не знали: просто ли переводчик из любопытства наблюдает, или по службе, или так, не наблюдая, переводит? Тогда, выкручивая разнообразные и непрямые в переговорах и в речах смыслы, красуясь, герой не задумывался о том, что с этими изысканными политическими, этическими и художественными смыслами переводчик часто поступал в силу своего разумения и знания языка. Переводил по общему правилу: лишь бы не молчать и не мямлить. Закон перевода: если не знаешь, то — как Бог на душу положит, главное не молчать. Но все-таки оставалось ощущение выполненного долга.

В основном в этих далеких и часто экзотических странах не было тесных общений с аборигенами ни на их родном языке, ни на международном английском. Все быстро, быстро, в соответствии с короткими и небольшими суточными: протокольные события, магазины — и уже в аэропорту. Иногда вместе с переводчиком, умеющим развлекаться за казенный счет, в качестве культурной программы можно было отправиться к каким-нибудь гейшам, представленным как артистки национального театра. Был такой эпизод в Японии, куда автор загнал своего героя развивать культурные связи. Выпуск ли то был на звуковых дорожках речей В. И. Ленина либо речей Л. И. Брежнева или другая столь же важная пропагандистская акция — герой теперь не может вспомнить, а автор никак не может сообразить и выбрать, остановиться ли на речах или придумать что-то более эффектное. Гейши тогда очаровались напором героя, но к основной программе так и не позволили перейти. Переводчик, милый, упитанный мальчик из посольства, потом объяснял это уже по иной, более темперированной, как клавир Баха, смете. Но — запомнившийся момент. Сложнее, когда приходилось оставаться на продолжительное время и общаться вне протокола. Покупки, заказанные подарки для начальства или его присных. Все шло под московский распространенный припев: «Там это копейки!» В конечном счете все списывалось под неумолчно звучащие идеологические трубы. Но пора переходить к иллюстративному материалу. Автор ничего не может здесь придумать своему герою, кроме того, что происходило с ним самим. А как хотелось бы в соответствии с велением времени вкрутить что-нибудь политически модное, что-нибудь про прежнюю проклятую власть.

Молодой тридцатипятилетний герой вдруг оказывается во главе маленькой журналистской делегации на революционной Кубе. А мы еще рассуждаем про сегодняшние социальные лифты! Впрочем, и тогда многое происходило по недогляду начальства. Туда едет налаживать, улаживать и безвозвратно давать в долг деньги престарелый наш генсек, и, встрепенувшись от пронзительно долгой осени и, как обычно, от долго не наступающей зимы, за неделю до Нового года телевидение и радио, как бы опомнившись, грузят целую бригаду специалистов, среди которых журналисты разных подразделений и служб. Операторы, режиссеры, звуковики, помощники операторов, режиссеров и звуковиков, гримеры и их помощники, ведущие политические комментаторы и полагающиеся им секретари, а также наблюдатели за этими комментаторами и наблюдающие за всеми отправляются в постоянно бушующее тропическое революционное пекло. Генсек приедет только после Нового года, салютующие идеологические пушки в основном будут стрелять в Москве. Все пока собирают материал. Маленькая бригада одного из радиожурналов рыщет по острову, удивляясь замечательному революционному энтузиазму плохо живущих революционеров. К тридцатипятилетнему герою и к его маленькой делегации приставляют приблизительно в его же радиочине молодую женщину, командующую местными. Но все равно кто-то за всем этим наблюдает, согласовывает и дирижирует. Нужен ли здесь портрет этой уверенной в себе и в революции молодой дамы? Не метиска, а подлинная испанка, но без красной розы в волосах и широких юбок Кармен. Им обоим, и испанке, и нашему видному моложавому герою, было довольно сложно дружить без языка. Она владела еще и английским, а он кое-что все-таки помнил из словаря. А тут еще накатывал Новый год, и вокруг раскинулся знаменитый рай американских миллиардеров — пляж Варадеро. Ах, эти шаловливые совместные купания в море, у которого нет глубины, и сладкий, как клубника, песок! Замечательна сцена после уже не первого новогоднего стакана в зале ресторана гостиницы. Встречали Новый год, естественно, коллективно, сначала по Москве, потом по Гаване, а потом все расходились по номерам. Пожалуй, последнюю сцену труднее придумать, легче описать. Но как опишешь, в принципе, и обычное, и редкое? Молодая цветущая женщина начала осознанно добиваться тридцатипятилетнего молодого человека, находившегося в это время в разводе. Господи, белый, рыхловатый парень и ее роскошные смуглые плечи!

Но школьные и университетские годы и у героя, и у автора все-таки не прошли даром. Не забыта даже замученная работой преподавательница английского языка, приходившая к заочникам, чтобы принимать у них пресловутые «тысячи», с какой-нибудь другой службы. Слушала ли она это корявое английское чтение или не слушала, а думала, что надо бы еще зайти в кулинарию за купатами и, главное, напьется ли сегодня муж? Кое-что, самое простое, но для советского человека волне достаточное и не стыдное, еще от этих «тысяч», оказывается, помнилось. Если теперь привести их диалог, то он звучал бы так: «Почему?» — «Да потому!» — отвечал он, как бы намекая: и за тобой, дескать, наблюдают, и с меня глаз не спускают, и так не хочется рисковать собственным партийным билетом... Неужели, голубушка, не понимаешь? «Ну почему?» У нее английских слов было намного больше, чем у него. И за каждым «почему» у нее выстраивалась целая гирлянда английских или испанских доказательств. «А потому!» И где-то на третьем «потому», а может быть, на четвертой рюмке так понравившегося ему кубинского рома он уже ничего не мог вспомнить по-английски и просто по-русски сказал ей: «Пойдем». Это получилось очень интернационально, об этой схватке он помнил всю жизнь.

Отсутствие общего, недоученного иностранного языка стало катастрофой при расставании. Он сдал багаж; а в кубинском аэропорту можно было тогда купить только две или три больших бутылки рома. Бутылка рома с яркой этикеткой на праздничном отеческом столе лучше всего тогда демонстрировала «приобщенность». Любовь и временные головокружения от нее не отменяют бытового расчета. Он купил ром, и бутылки с яркими наклейками запаковали в пакет, дали талончик, по которому пакет можно будет забрать перед самой посадкой. Герой мог бы припомнить, хотя ее имя уже забыл, но, кажется, звали Хосефа, что ее глаза все время, пока она повторяла свое вечное на английском «почему», были полны слез. Ему так хотелось сказать ей: потому что его ждет работа, карьера, его ждет что-то неожиданное в жизни. Да и как он сможет остаться на Кубе? А что его действительно ждало? И что бы изменилось? Не выучив английский, бороться за испанский? Но жизнь, кажется, уже прошла. На родном кладбище лежать все же лучше и покойнее. И дым отечества, и его мягкий суглинок… Но если бы он все-таки расслышал, что Хосефа тогда пыталась ему сказать?..


9


Судьба много раз и на разных языках заманивала и автора, и героя в чужие края. Сначала, и долгие годы, его сторожила, отпугивая всех претендующих и желающих, та единственная, с которой только и стоило делить жизнь. Но ее трагически не стало, и поле притязаний оказалось свободно. Автор всегда в этих случаях думал, глядя, так сказать, в натуре на своего героя или в ванной комнате, в зеркало, на самого себя: ну кому нужна эта старая морщинистая рухлядь с отвисшим животом? Однако, видимо, наступает тот счастливый момент, когда рухлядь волшебным образом превращается в антиквариат. В чем здесь секрет, и герой, и его престарелый прототип, и многоопытный автор не ведают. Видимо, в этом остатке прожитых лет возникает какая-та внутренняя, действующая, словно магнит, притягательная сила. По крайней мере непростой и честолюбивый герой во время утреннего бритья замечал, что лицо его делалось как-то значительнее. Пышные когда-то и веселые в юности щеки утягивались, подбородок тяжелел, волосы, ну что волосы, конечно, если не поредели, то стали пожиже. Проводя бритвой по утяжеленному подбородку, горой ловился себя на шаловливой мысли, что он становится… Вот здесь имеются некоторые расхождения. Герой честолюбиво полагает, что он в старости становится похожим на Пастернака, вернее, на знаменитый портрет Пастернака. А автор, у которого, как известно, не существует возраста, а только «хорошо» или «плохо» он пишет, но который критически и завистливо относится к своему протеже, полагает, что возраст придает лицу героя лишь некоторую значительность и похожим он становится на вислоусого Горького. На значительность, видимо, и идут значительные женщины, а женщины значительными становятся много раньше. Примеров несколько, но выбрал автор, оттесняя своего героя, только один. Как же ее зовут?

Она точно рассчитала, что этот старый паренек, которого она знала еще с юности, так просто, пока жива та, ради которой только и стоит жить, ей не достанется. Автор здесь конструирует и одну из новых героинь, и консультируется со своим героем. Как ее имя, братухан? Сколько ей лет? Но наступило время, когда и она — имя традиционно русское Татьяна или Елена? на выбор — итак, она звалась Елена, — когда и она стала трагически одинокой, и он, как в пустыне, остался один. Как к этому времени все поменялось! Для нее, потому что она еще и на двадцать лет моложе. Другое, так сказать, время. Обойдемся без реквизита тех молодых дней, без теней Ельцина, Чубайса и министра культуры той уже далекой эпохи, Евгения Сидорова. Она, значит, как договаривались, Елена, уже отучилась и в Лондоне, — вот тебе и ругай время! — и в Швеции. Напомним, ушлый автор просил обойтись без теней, но ему хотелось бы, чтобы читатель все же что-то мог подсчитывать по годам и соображать. Настоящий читатель все время должен соображать, а не ждать, когда ему растолкуют. У нее уже выросли дети, и, естественно, дети совершенно перестали интересоваться родителями, и оглушительно вырос счет в банке. Как и положено знаменитому международному юристу, владеющему не только женским обаянием, профессией, но и тремя или пятью языками. Из ее рассказов о начале пути: «У меня всегда был собран чемодан, и я по первому звонку готова была лететь хоть в Бразилию, хоть в Арктику, чтобы мирить хозяйствующих субъектов». Экспозиция закончилась. Они вроде бы просто и невинно дружили последние двадцать пять лет, и он многое почерпнул из ее рассказов. Мирить ей иногда приходилось чуть ли не под дулом пистолета — хозяйствующие субъекты того времени были парнями отчаянными. Но мы все знаем, что большие деньги — это и большой риск, и предельная опасность. Ах, как помогает интернациональной дружбе интернетовский вотсап! Какое это волшебство, когда твой голос, пустяковые вопросы и многозначительные ответы летят через всю Европу и Средиземное море! Сколько, оказывается, могло быть трепета в этих бессмысленных и пустых, казалось бы, разговорах! Иногда он приезжал к ней на Таинственный Остров в Средиземном море. Это уже вмешивается автор, пряча, так сказать, ш и ф р у я с ь, как любят выражаться сегодня, скрывая вполне конкретное название за нейтральным «Остров». Сколько там в этом море островов, сколько офшоров и сколько легенд! У нее был моложавый спутник, автор был с ним знаком, огромная на Острове контора по девелоперским и другим делам, квартира с террасами, отдельным входом и отдельным лифтом на последнем этаже высотного дома в центре островной столицы. Со спутником у героя и отчасти у автора были даже добрые отношения. Но как только тот получил островное, а значит, европейское гражданство, вернее, паспорт, действующий в Объединенной Европе, то спортивного вида и легконогий, как греческий бог, спутник внезапно и быстро исчез. Сколько же в наше время потребуется дорогого книжного пространства, чтобы в современной литературе что-то подобное или даже это конкретное на бумаге как следует объяснить! Много писать автору уже некогда, обойдемся художественным конспектированием.

Елена все-таки или Татьяна? У русских самодостаточных женщин одна общая модель поведения. Слыхали ль вы за рощей глас ночной? Она, видимо, и раньше чувствовала то отчаянное одиночество, в котором жил автор, после потери той, ради которой только и стоило жить, и выманивала его к себе на Остров. Может быть, так же рыбак-любитель неделями бросает в реку кашу, прикармливая рыбу? Но это герой думает всегда наивно и хорошо — автор, который отвечает за все, всегда подозрителен и подловат. Ну что ему стоит приехать на три дня или на пять? Накаты волны, тропическая зелень, ее дом — действительно дорогостоящая крепость — в горной долине с садом и почти античными пиниями. Или ее квартира на последнем этаже, с террасой и лабиринтом комнат, в которых можно затеряться. В конце концов, самолет как никто умеет жевать эти самые параллели и меридианы, превращая «далекое» в заманчиво-близкое. В одном смысле стоит рукоплескать теням Ельцина, Чубайса и первого министра культуры уже не советской России Сидорова — они всем вручили хотя и не «серпастый и молоткастый», но зарубежный, неплохо действующий паспорт. Под пиниями или на террасах хорошо было по вечерам разговаривать, если это был герой. Если приезжал автор, а девелоперская контора не могла жить без руководства, то автора днем оставляли под дышащими благотворной смолой пиниями. Иногда он, как экскурсант в другой мир, бродил со своим переносным компьютером по комнатам, присаживаясь где-нибудь в кабинете с портретами или в библиотеке с энциклопедиями на пяти языках, чтобы чуток поработать. Автор всегда поражался ритмичности, с которой будто из воздуха появлялся в столовой традиционный английский завтрак с беконом, фасолью и яичницей, потом, тоже как из воздуха, возникал обед или то, что англичане называют вечерним чаем. Автор всегда по-английски пил чай с молоком. Порядок был известен: не по-русски, в уже заваренный стакан чая — молоко, а по-английски — сначала молоко, а уж потом крепко заваренный чай. Секрет заварки чая, как известно, заключен в популярном одесском анекдоте: «Не жалейте заварки, евреи». А герой — он всегда ждал свободных от конторских юридических забот вечеров. Пленительные, которыми невозможно насытиться, разговоры ни о чем. Они поглощают все: и российские постоянные проблемы, и будущую жизнь. Иногда к вечеру в царстве недомолвок появлялись внезапно слетевшиеся дети, две чудные взрослые девочки, прекрасные, как только что распустившиеся цветы. Герой любил с ними разговаривать, это — новый мир и новые, сегодняшнего поколения, дети. Здесь автор хватал на лету то новое, что знали они и чего не знал он. Автор понимал, что он разведчик, внедрен в чужую систему, чтобы все узнать и запомнить.

Ах, эта фраза одного из благоухающих молодостью цветов!.. Герой, прихватив в качестве соглядатая автора, кажется, приехал на встречу Нового года. Праздники в тумане воспоминаний всегда накладываются друг на друга. Портреты в зале на первом этаже, открытые окна на луну и ветер с моря, целый усатый осетр, только что утром купленный в специальном рыбьем местном питомнике. Еще недавно осетр бил хвостом и был совершенно живой, а теперь он на блюде с морковкой и салатным листом на хищной морде. Герой сам видел, сколько интернациональной зелени отсчитывалось за каждый грамм живого деликатеса, выращенного в холодных прудах античных гор. И черная икра, которой были украшены именные бутерброды, еще накануне готовая продолжить жизнь и переродиться в мальков, нынче стала лишь престижным и дорогостоящим праздничным лакомством. Вчерашняя поездка в этот рыбный рай — это тоже целое приключение. А шампанское, а шампанское из хрустальных бокалов! Местное, островное вино — не в счет. Будем петь и веселиться! Автор просит прощение за обилие восклицательных знаков — это дурной тон.

Юный цветок, оказавшийся на празднике в родном доме, был счастлив как никогда. Автор сожалеет, что не может описать это ликование жизни неподдельной молодости. Молодых девушек вообще, как и все идеальное, писать очень трудно. У идеального почти нет характерности, а одна нежность. Совсем недавно цветок был лишь бутоном. На предновогодней вечеринке, в лучшем на острове ночном клубе… Остров — это не всегда одинокий Робинзон. На каждом приличном современном острове не только военная база и интернет, но еще и ожерелье клубов с гудящей, как машинное отделение «Титаника», продвинутой музыкой. Итак, в ночном клубе цветок познакомился с мальчиком. Мальчик был свеж, красив и курчав, как бронзовый Давид у Бенвенуто Челлини. Мальчик и девочка решили не расставаться. Автор и цветок, на правах старого знакомства, перешептывались под звон праздничных бокалов. В том числе и о мальчике, похожем на Давида. Они перешептывались, а тем временем мальчик, потряхивая курчавой шевелюрой, с упорством стахановца в угольном забое, вгрызался в изобилие праздничного стола. Молодой щенячий аппетит тоже может стать объектом восхищения.

Цветок требовал одобрения у друга дома. Да, мальчик местный и говорит, конечно, на благоухающем античностью островном языке. Но он еще говорит, как на родном, на английском! И как отлично говорит! Она его за речи полюбила! Ой-ой-ой, автор и не знал, что на Острове вся эта молодая элита, не чужая, впрочем, и для мальчика, позаканчивала английские или американские школы. Да, это не победное шествие в Гималаях русского языка, много лет ведомого Минобром! И на работе, и в быту все они говорят исключительно на английском. Старая элита, в том числе и служащие девелоперской конторы, исторически говорит по-английски. Английские и американские самолеты садились здесь еще тогда, когда в этом пахнущем лавром и солнцем Средиземноморье что-то бомбили. Естественно, и заправлялись тоже. Бензин делает в лингвистике чудеса. И, наконец, фраза: «Мы даже брезгуем теми, кто плохо говорит по-английски».

Примем к сведению.

Но, кажется, автор забыл об одной линии поведения у русских женщин. В прозе, как и в драме, если автор на стену хижины или на стену дворца с пиниями повесил ружье, то герой обязательно должен из него выстрелить.

Иногда Елена бросала все свои девелоперские дела и куда-нибудь вывозила своего московского гостя, совмещая в этот момент и добродушного героя, и злобного автора. На любом античном острове столько заповедных мест! Что может быть содержательней почти московской болтовни, когда мимо проносятся античные руины? Болтовня всегда ведет к неизбежному сближению. И самое главное, у всех участников разговоров полностью отсутствовал какое-либо материальный интерес. Любое стратегическое шоссе на Острове, которое шло вдоль берега моря, всегда полно тихих местечек, где можно поставить машину и выпить кофе. Зевс ли здесь в образе быка именно с этих камней похищал Европу? Или какая-то шаловливая античная богиня лунной ночью выуживала из глубин скромного морского конька в маске и ластах? На каждом булыжнике здесь по обрывку мифа.

Татьяна, в девичестве Ларина, была помянута выше не случайно. Читатель, наверное, уже ухватил рациональную манеру автора: ничего лишнего, все со временем пригодится и впишется в сюжет. Русскую женщину всегда отличает искренность и упорство в желаниях. Здесь достаточно вспомнить незабвенную жену московского мэра Батурину. Литература перед ней меркнет. Захотела и стала не только самой предприимчивой, но и самой в России богатой. Но к теме… Да, конечно, Евгений, по фамилии Онегин, протирал коленками ковер в доме генерала, чтобы вернуть прошлое. Но вспомним, это уже ответный ход. Первой-то, и не без напора, а с ощущением своей безусловной правоты призналась Татьяна! Я вам пишу!.. Это еще сильнее, чем устное признание. В наше время устное признание — бесспорный документ...

Автор на мгновенье сливается со своим героем. Какой ты чудак, говорит герой, это самое выгодное предложение в твоей жизни! Что тебя держит в обновленной Собяниным Москве, ставшей похожей на выставочный пряник? Тебе даже машину некуда поставить, когда едешь в театр. Не захочешь жить в большой квартире в островной столице — уедешь на ферму. Это не твои подмосковные шесть соток и твое щитовое бунгало. Будешь по утрам ездить на верховой лошади. «Обыкновенно подавали ему донского жеребца...» Тебе твердо обещали и лоббирование твоей так называемой литературы, и переводы твоих сочинений в Лондоне и Париже. Ты уже не одну сотню часов переговорил с этой женщиной, посасывая из бокала что-то крепкое и дорогое. Ну уезжал, ну приезжал, а блаженство и парение в совместных разговорах? Будешь уезжать чуть реже, кто тебя держит, а приезжать чаще... Тут же выскользнули и вечные сомнения. На кого оставишь дорогие могилы? А ты что, целые дни шепчешься на кладбище или у мраморной плиты колумбария? И немедленно принялась возражать бытовая диалектика. А бытовая диалектика, как известно, это очень серьезный аргумент. Зато — появится русскоговорящий секретарь. Приведет в порядок твой архив и перестукает на компьютере дневники. А возможность подвергать секретаря истязанию быстрой диктовкой? Достоевский недаром свои романы не только писал, но и диктовал. Телевизор здесь на Острове вполне московский, будешь в курсе. Наймут тебе преподавателя английского языка. Перестанешь каждый месяц снимать показания со счетчиков горячей и холодной воды и постоянно экономить, гасить свет в коридоре и ванной. Жить станешь барином, как классики Золотого века русской литературы. Разве хоть один чистил себе сам сапоги! Все, решено, остаюсь... И тут вечно завидующий удачливому герою автор подбрасывает совсем недавно слышанную фразу о чистоте благоуханной английской речи. В данном контексте она приводит героя в ужас. С кем же он будет здесь говорить? Это как в молодости: ощущение себя человеком второго сорта, который внезапно попал в генеральскую квартиру. В ушах, как эхо далекого диктора на Киевском вокзале: «Мы даже брезгуем теми, кто плохо говорит по-английски». Ну, этого удовольствия я вам не доставлю.

Ладно, пока все отложим, мы ведь всегда и надолго друзья. Я езжу в Москве на машине, подаренной тобою! Достигнут консенсус: встретить и прожить вдвоем быстро приближающуюся старость. Для автора еще и новый импульс признания, для героя — решение последней тайны жизни. Вечное и повседневное, ходить, обнявшись, рука об руку. Одинокий герой, разогнавший во имя мнимого творчества всю родню, последнее время часто думает о смерти. Чужие руки, прикасающиеся к остывшему телу, гроб и цветы по скромному, почти казенному бюджету, покрывало из синтетики. Архивы и незаконченные рукописи, по весу сданные в макулатуру. Самое дорогое, оставленное покойным, это не рукописи и авторское право, а трехкомнатная, почти в центре квартира. Чтобы продать — ее надо скорее освободить. Цена макулатуры известна: 4 рубля за килограмм.

А здесь некий даже почетный и честолюбивый выход. Автор согласен за своего героя. В международном праве есть даже понятие «отложенный брак». Мы пока только все это ненадолго отложим, ну, скажем, на год, мне надо все привести в порядок. Русский герой на рандеву всегда слабак. Впрочем, герой, скажем к его чести, тогда подумал о собственном возрасте и своей последней кардиограмме в частной московской клинике. Пробный год, чтобы не навязываться и не быть вечным должником...

Ни жизнь, ни смерть нельзя откладывать надолго. Он уже почти готов, он чувствует муку одиночества в своей столице, где вечно перекладывают плитку на бульварах. А та другая, ради которой только и стоило жить, она простит, она все прощает. Они обе умели терпеть и прощать. И вдруг известие, роковое и неожиданное, как цунами: никто его больше не ждет. Она не дождалась, они теперь обе ждут его, и героя, и автора, за линией жизни и горизонта. Автор всегда предупреждал своих студентов, что самое вульгарное — заканчивать роман, когда не знаешь, чем его закончить, смертью персонажа. Но это теория, проклятая жизнь распоряжается по-своему. Судьба, по обыкновению, выбивает самых добрых, щедрых и бескорыстных. Теперь уже ему мучительное испытание: до собственной смерти любить их обеих. И какая, впрочем, ты, автор, сука... Что значит сердце и кардиограмма, почему не поехал на похороны?! Смерть, не предупреждая, приходит по-английски. Вот теперь сиди один в захламленной исписанными бумагами квартире и страдай!


10


К огромному учебнику Натальи Александровны Бонк теперь автор прикасается редко. Говорят, сама Наталья Александровна болеет, она немножко старше и автора, и героя. Лежит она, конечно, в своей квартире где-то у Патриарших прудов, в квартире, в которой и родилась. А где еще жить коренной москвичке? Это счастье — доживать век там, где родился. Но это привилегия долгой и спокойной родословной. У вас разве никто не сидел? Разве вас не раскулачивали во время революции? Автор помнит в этой квартире роскошную картину, так называемого «малого классика» Петровичева, которую автор сразу опознал по выставкам и репродукциям. Какие прекрасные, просто волшебные алые, до крика, розы, не вянущие уже второе столетье! У автора с Натальей Александровной дружеские отношения. Герой, по совету автора, теперь увлечен так называемым методом Ильи Франка. Здесь какой-нибудь классический увлекательный текст печатается сразу на двух языках, с объяснениями и грамматики, и произношения на родном. Считается, что так быстрее происходит освоение иностранного языка. Не быстрее, чем утекает жизнь. А чем еще заниматься герою в одинокой квартире, полной наполовину непрочитанных книг? Ну, хорошо, герой даже готов мыть посуду, изредка подметать пол и собирать с прохоженного паркета грязные носки, методично направляя их в сторону стиральной машины в ванной. Хорошо бы еще и не читать. Любое чтение указывает на близкий конец. Но не читать наш герой не может, это привычка, похожая на привычку злостного курильщика, только еще сильнее и держит крепче.

Илья Франк — автор никогда не видел этого ловкого, поймавшего социальный момент изобретателя — сейчас предлагает герою роман Герберта Уэллса «Война миров». Сколько нового можно узнать из этой книги и об англичанах, и, главное, об особенностях английской литературы, которой так упорно и дурно подражает нынешняя отечественная! Правда, и в Англии много пишущей профессуры, но наша как-то пишет очень ядрено, создавая такое ощущение, что плохо переводит с английского. И в Англии, кажется, нет серии «ЖЗЛ», которую можно хорошо окучивать, вставляя бесконечные цитаты. Как трудно было раньше, каждую цитату надо было отыскать, выписать на карточку в библиотеке и только потом внести ее в собственный текст. Теперь все проще, компьютер все готов сделать за тебя, только кликни. А может быть, цитаты для многостаночников, переходящих от одного замечательного человека к другому замечательному человеку, подыскивают филологические жены творцов биографий? Но бог с ними, с женами, поживите немножко с родным языком!

Компьютер вовсе не зло, как полагает автор. Герой, естественно, более современный и при сладком и медленном чтении по методу продвинутого Ильи Франка постоянно пользуется новейшей техникой. Что может быть удобнее словаря английского языка, который расположился на его планшете, с озвучкой самых заковыристых по правописанию английских слов! И какой музыкой звучат иногда самые простенькие из них! Но, боже мой, какое иногда немыслимое количество значений и вариаций! Это начинает рушить у автора и его героя ощущение безусловного первенства русского языка над всеми другими языками мира.

Недавно герой привез с дачи и расставил в десятом или одиннадцатом, недавно купленном по интернету книжном шкафу многотомное репринтное собрание сочинений Льва Толстого, подаренное ему щедрым издателем на семидесятилетие. Это идет некое соревнование с неизбежным: герой поклялся себе за неделю осваивать по тому и, значит, оставаться в своей квартире без цветов, венков и слез друзей до тех пор, пока все не прочтет. Это как медленное изучение языка, гарантирующее относительное бессмертие. Еще герой, который, конечно, как и автор, немножко пописывает, хотел бы собрать кое-какой материал о старости. Он полагает, что отдельные детали, конечно, смогут кому-нибудь из молодых львов пригодиться.

Например, о еде и жадности по отношению к пище. Наесться про запас, как известно, невозможно. Что же ты, крохобор, постоянно что-то жуешь? Что ты складываешь, будто завтра тебя ожидает долгая, как ледниковый период, бескормица, запасаешься разной едой? Холодильник набит, как беличье гнездо. По сколько раз ты обнюхиваешь каждый залежавшийся и не съеденный вовремя кусочек колбасы, перед тем как выкинуть его в мусорное ведро? Более объективный, чем герой, автор все-таки предполагает, что подобная шейлоковщина у героя идет еще с войны. От воспоминаний голодного пионерского детства!

А спонтанная забывчивость отдельных слов! Автор уже давно, заметив за героем это трагическое свойство, научил его быстренько подыскивать подходящий по смыслу аналог. Не следует мучиться, если во время лекции не можешь вспомнить мудреное слово «психоанализ»! Есть выражение «учение Фрейда». На фрейдистской кушетке мы все равны. Смело комбинируй и заменяй.

Примет стремительно и неожиданно спустившейся, как десантник в полном обмундировании, старости — тьма. Надо только жестко уметь наблюдать. Впрочем, в отличие от сентиментального героя, автор достаточно, в соответствии с суровым временем Путина и Чубайса, безжалостен. Предъявить? Пожалуйста!

Это стремление — н а в с я к и й с л у ч а й — держаться за поручни или перила, спускаясь по лестнице. Мысль о шейке бедра после восьмидесяти ни на минуту не отпускает, никого! А таинственный анализ на ПСА, который каждый мужчина должен сдавать в лабораторию! Как же старость боится десятиминутного, напрягаясь, стояния над писсуаром, перед тем как выкатится жалкая струйка! Чего же здесь говорить о давлении, сахаре в крови, понижении слуха, о внимании к очкам, ортопедическим стелькам и жадности к тратам налички?.. Для кого копим, кому достанутся сбережения?

Это пленительная способность наблюдать и приписывать все худшее и опасное у автора своему герою. Иногда автор думает, что даже смерть случится не с автором, а с персонажем. В конце концов, литература бессмертна.

Тяжелые раздумья в конце жизни неизбежны. Автор долго размышлял над следующей повестью под трагическим названием «Жизнь без детей». А что бы выросло в такой темной гуще наследования? Герой так не любит своего автора! Так ли уж сладко видеть, как твое продолжение с детских лет не спит без феназепама. Но есть и другие вполне обоснованные тревоги. Ну что же, тогда будем том за томом читать Толстого. Литература, конечно, не любит цифр, но томов все-таки восемьдесят два! Пока коллекционируем в планшете незнакомые английские слова. Все-таки электроника — это хорошее изобретение. Когда пуста, будто в ней никто и не жил, квартира, то по-английски тебе отвечает планшет. Отвечает почти живым женским голосом. А когда этих слов достаточно накопится, можно будет перевести на русский хорошую и подробную книжку об «эвтаназии», которая, как известно, запрещена у нас в России. Здесь государство каждому подыщет свой соответствующий выход, в том числе и автору.




 
Яндекс.Метрика