Елена Лапшина
ДУДОЧКА И КУВШИНЧИК
стихи

Лапшина Елена Евгениевна родилась в подмосковном Фрязине. Окончила экономический факультет МЛТИ. Пишет и публикуется с начала 2000-х годов. Автор трех стихотворных сборников. Живет в Москве.



Елена Лапшина

*

ДУДОЧКА И КУВШИНЧИК



* *

*


В терпении жизни подённой,

гонима на той, что стою,

в зимовье её на Студёной

с тоскою по небытию:

сама себе — дальние страны,

где странноприимны кресты.

В сквозные оконные раны

остуда влагает персты.

И пробует: правда ли это —

живое тепло каково?

И не получает ответа.

А может, не верит в него.



* *

*


ни тропы ни улицы не найти

в мельтешеньи снега её слепом

ты очнёшься мальчиком в темноте

к полынье стекла припадая лбом

ничего не памятуя мертвей

ледяных качающихся ветвей

истязая слух

отрясая прах

отпевая птиц на её ветрах

изнывая

воем сводя с ума

в темноте забрезжится волчий час

и тогда восходит она сама

в тесноту оконную просочась

заслонись рукой

[красота люта]

но скрипит на стеклах её слюда

снежный хохот

оморок ледяной

[и забьёшься зябликом раз мы врозь]

и её стояние за спиной

и её дыхания изморозь

не умри в горячечном том бреду

продыши окошко в кромешном льду



* *

*


1


Небо сине, солнце жёлто, зелена под ним трава.

Я царевна и пускаю лебедей из рукава.

Как понять, что я царевна? — вот корона, вот фата.

Хороша моя картина, тритатушки-тритата.


Только в жизни я другая — плакса, писаюсь в кровать,

потому что в этом мире в тихий час нельзя вставать.

Я терплю, и замирает в безысходности душа…

Распростёрта надо мною синева карандаша.



2


Вот получишь ремня и реви в темноте, голоси

и прощенья проси, выноси справедливость прещенья.

Иже Кто там еси? — Но тебя заставляют: «Проси».

Ну, конечно, сначала ремня, а потом уж прощенье.


В темноте — никому, ничего, ни за что, никогда —

не признаешь вины, и ремень тебя не застращает.

Но в темнотах такое живёт, что не имет стыда

и не знает любви, потому — никого не прощает.


Пустяковая взбучка — горячка пониже спины, —

всё до свадьбы ей-ей заживёт — хоть назавтра и сватай.

Справедливость живуча — и с той, и с другой стороны,

ибо все мы равны — наказующий и виноватый.



3


В детских поисках жизни привольной

пыльным полднем пришли ты и я

под гудение высоковольтной

на промзону Его бытия:

ни пчелы, ни цветка, ни ехидны,

над прудами — сухие кусты.

Эти земли, как прежде, безвидны.

Эти воды, как прежде, пусты.

До Адама и Евы над бездной

мы в молчаньи глядели с тобой,

как в текучей лазури небесной

округляется кит голубой.




4


Это только кажется, что просто…

Девочка, секретница, дитя,

привыкай к душевному сиротству,

с взрослыми родства не обретя.

Радуйся молчанью, как подарку,

там, где виновата без причин,

где тебя, как мелкую помарку,

красный карандаш изобличил.

Девочка, подросток, канарейка —

вкус вины, оскомина стыда.

«Поскорее, детка, постарей-ка —

вот тогда узнаешь, вот тогда…»

Век спустя ты встанешь к изголовью

не затем, чтоб позднее «прости»

старость, обделённая любовью,

кое-как смогла произнести.

Ври, душа, прощайся втихомолку —

из тебя вовек не выйдет толку.

В доме, где по-прежнему чужда,

встретятся больное чувство долга

и любовь по имени «нужда».


 

5


Спросонья прислушайся, смяв под рукой образок, —

вот боль возвращается, как возвращается нищий.

И ноет, и ноет: подай мне, подай мне кусок.

И гложет, и гложет, пока не подавится пищей.


А ты ей: не больно, не больно… — и плачешь, и гладишь бока.

Баюкай её, утешай, как голодное чадо, —

кормилицей, нянькой, понявшей, что жизнь коротка

и больше — не надо.


И ночь выцветает в окне, как пролившийся йод.

Серебряный крестик от пота темнеет на шее.

Ты просишь: подай мне, подай мне… И Он подаёт,

и тело, и кровь предлагая тебе в утешенье.



6


Смолчит стяжавший благодать

(и скажет — переврёт).

А я бы не хотела знать —

когда кому черёд.


Ни твоего, ни своего —

ни года, ни числа.

А если б знала — что с того, —

кого бы я спасла?


Кольцо покатится с крыльца —

сбежавшее звено.

Но претерпевший до конца…

                    но претерпевший…

                                                 но…



* *

*


Полдень стоит в Эдеме, сладкое бродит брашно —

позднею отходящей ягодой угости.

Только в глазах темнеет и наклониться страшно.

Юный Адам смеётся, ягоду мнёт в горсти.


Дудочку и кувшинчик дай ему — он моложе,

он преклоняет травы, и устилают путь

розовые соцветья, венчики, цветоложа.

(Господи, искушенье — запах его вдохнуть.)


Ешь у меня с ладони — радость моя, проруха, —

смуглым плечом касайся будто бы невзначай.

Мне ничего не надо — Господи, я старуха! —

только бы это лето, ласточки, иван-чай…



* *

*


Поговори со мной, стоящий за спиною,

не поминая зла, утешь меня, утешь

на этом языке, где самое родное —

страдательный залог, винительный падеж.


Услышь меня, пока шепчу из-за плеча я,

покуда сторожу и времени сполна.

Я слышу голоса, но слов не различаю,

уже не вижу лиц, но помню имена.


Я с ними говорю, стоявшими заслоном.

Их, прозвучавших здесь, там — эхо повторит.

И ты пойдёшь за мной, как я иду за Словом,

и тот, кто за тобой, — пусть с нами говорит.






 
Яндекс.Метрика