Владимир Березин
В МЕРУ УПИТАННЫЙ
повесть

Березин Владимир Сергеевич родился в 1966 году в Москве. Окончил физический факультет МГУ и Литературный институт им. Горького. Прозаик, критик. Автор нескольких книг прозы и биографических исследований. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.



Владимир Березин

*

В МЕРУ УПИТАННЫЙ


Повесть о летающем человеке



Ветер литературы веет где хочет. Его подталкивает ветер невидимого вентилятора.

Человек летающий — давнее изобретение. Человек летал при помощи силы мысли и лежа на ковре-самолете. Иногда ковер-самолет назывался кейворитом.

Это все неважно. Важно только то, что мир нуждается в полетах — во сне ли, на яву ли, или каким бы то ни было другим способом. В этом воздушном путешествии есть два закона:

Во-первых, герои всегда парны и отчаянному следует рассудительный, рисковому — осторожный, старому — молодой, толстому — тонкий.

Во-вторых, нет для этого ветра преграды — всюду он находит все то же: любовь и жадность, смерть и детскую радость, игры ума и пьяное безумие.

Мир вечен. Орнамент — строфичен, узор — строчковат.



ТВОЕ ПОДЛИННОЕ ИМЯ


Время было похоже на черную воду, в которую вступаешь и больше не можешь выйти на берег.

Вода была черной и соленой, будто тонешь в море.

Он проснулся посреди ночи, весь в поту.

Жена храпела рядом. Даже в темноте был виден неестественный цвет ее волос.

Что ему снилось — было стыдно рассказывать. Голые мужчины, жаркое солнце, берег в пене прибоя.

Теперь он, лежащий в мятых простынях, был покрыт липким потом стыда.

В окно глядела Луна, будто надсмотрщик за ночной нравственностью. Нужно было успокоиться и заснуть. На всякий случай он сделал несколько дыхательных упражнений, но потом все же встал и пошел в туалет, прихрамывая, потому что нашарил только один тапочек.

В такие минуты он ненавидел себя. В зеркало старался не смотреть — что там можно увидеть? Немолодого толстяка, неудачника, вчера опоздавшего на работу и не успевшего побриться.

Сейчас щетина только укрепила свои позиции. Если он опоздает наутро, а он, с таким нервным и прерывистым сном, точно опоздает, то придется оправдываться, что это «гарлемский вариант». Он услышал эту фразу в одном фильме и с тех пор часто употреблял ее в ответ на любой упрек. «Гарлемский вариант». Где он, этот Гарлем, наверное, в тысяче миль. Он никогда не был в Гарлеме, он не был на Манхэттене вообще. «Только покойник не ссыт в рукомойник», — произнес про себя старый стишок.

Жизнь была кончена, он понимал, что сдохнет в замкнутом кругу работы и дома. Круг состоял из просроченных кредитов и долгов. Они катились на него, как огромный шар из кошмарного сна. В этом сне он встречал удар огромного шара, упирался и начинал отталкивать его от себя. Нужно было накопить младшей на колледж, а на то, что старший будет учиться, надежды никакой не было. Старший будет работать на бензоколонке — и это еще хороший исход.

Надо снова уснуть — завтра понедельник, накатом пойдет утренняя смена, и перед глазами будут мигать лампочки на пульте. Перепутаешь — и завоет сирена. У него уже два предупреждения, а говорят, третьего не бывает — сразу выставят за ворота. Он представил, как идет по территории станции с картонной коробкой, в которой кружка, подаренная дочерью, фотография семьи, похожая на фотографии тысяч других семей, ну и, конечно, какая-то чушь, подаренная на корпоративных праздниках. А денег нет, чтобы нанять няню для младшей, на Лизу тоже нет. Хорошо хоть, что мальчику это не нужно — он обходится как-то сам. Но не постучит ли по этому поводу к ним в дверь полицейский — это вопрос. В модных журналах жены говорили, что ночная еда успокаивает, и он завернул к холодильнику и запустил руку в контейнер с тефтелями.

Вернувшись в постель, попытался заснуть.

Сон был где-то рядом, бился прибоем под кроватью, нашептывал в ухо чужой речью.

Для того, чтобы подманить дрему, он вспомнил старый фильм и новую игру, так что принялся считать: «Аризона» — две бомбы, на дне, стала мемориальным кладбищем, «Калифорния» — три торпеды, ушла на дно, поднята на поверхность, «Мэриленд» — две бомбы, отремонтирован, «Невада» — пять бомб и одна торпеда, поднята и введена в строй, «Оклахома» — 9 торпед попали в нее, оверкиль, разрезали на металл, «Теннесси» — попали две бомбы, введена в строй… — и тут, не пробормотав список и до середины, он задышал быстро-быстро, и комната с кондиционером исчезла.

Он провалился в сон, где было все то же — море и палящее солнце. Рот набит песком, и невозможно кричать. Он сжимает в руке нож, но толку в ноже нет. Его убивают, прямо тут, на пляже.

Утром жена, собирая ему завтрак в контейнер, угрюмо молчала.

Ну что теперь? — спросил он.

Ночью ты кричал. Напрасно ты ходишь в «Зону приключений». Это ни к чему, уж лучше б пил свое пиво. Покупать радость пивом, во всяком случае, дешевле.

Он промолчал.

Как ни крути, она была права.

Всю дорогу до станции думал о том, что можно было бы не покупать чужих воспоминаний, но он подсел на них, круче, чем на травку. На парковке пришлось сделать несколько кругов — плохо приезжать последним.

И вот наконец щелкнул турникет, потом, на втором контуре безопасности, у него проверили радужку глаза и сличили отпечатки пальцев. Он совершал путь на свою Голгофу — по коридору к раздевалке, а потом, уже переодевшись в комбинезон, к пульту.

«Как бы не заснуть, — подумал он. — Может, все дело в этих чужих воспоминаниях. Доктор говорил, что чужие воспоминания вредны, они начинают драться с собственными и человек вовсе не понимает, кто он».

Реактор жил перед ним огромным живым изображением, огоньки мерцали зеленым, значит все было нормально. Реактор на экране был похож на огромное пульсирующее сердце. Ритм его успокаивал, и он снова почувствовал, что начинает валиться в сон, как убитый солдат — в окоп. Смерть была рядом, под палящим солнцем.

Усилием воли он очнулся. Индикаторы горели зеленым.

Все шло нормально.

Друг сменил его, и оттого у него было сорок минут на обед. Время текло, как вода в охладительных контурах.

Сон караулил, как враги, ощетинившиеся копьями, и, чтобы отогнать видения, он стал воображать себя мутантом. Жена говорила, что от работы на атомной станции дети станут мутантами. Мутантами они не стали, и даже облысел он задолго до этой службы.

Время текло по трубам охлаждения от понедельника до пятницы, или от субботы до четверга, или от среды до вторника, Время состояло из цепочки смен, но главное, это время можно было обменять на воспоминания о небывшем с ним. Он стал представлять себя пилотом вертолета, когда начинается атака и командир врубает динамики, эскадрилья заходит с моря, и вот они пересекают линию прибоя, мелькает внизу пляж, и тут в головную машину ударяет очередь крупнокалиберного пулемета. Куски обшивки летят мимо винтов идущих рядом. И вот зеленый дракон превращается в огненный шар.

Но волна вертолетов, не заметив потери, превращает в такой же огонь все, что находится внизу. Напалм выжигает утреннюю свежесть, и летчики жмут на гашетки. И тут он увидел, что прямо перед ним, через заросли тростника бежит его дочь, а тростник валится под пулями, как трава под ножами газонокосилки. Лиза оборачивается, и он видит ее глаза, смотрящие прямо из-под дурацкой конусообразной шляпы.

Он очнулся и увидел все то же — ровные ряды зеленых индикаторов и мерно пульсирующее изображение реактора на экране. Он уговаривал себя больше не ходить в «Зону приключений», но вечером пятницы вновь обнаружил себя на диванчике, где полагалось ожидать, как освободится какая-нибудь капсула.

Нужно было залезть в этот пиратский сундук мертвеца, и там начнется настоящая жизнь.

Наконец он погрузился в подсоленную воду. За ним задвинули крышку, и началось плавание в темноте.

Он снова очутился на раскаленном песке. Очень хотелось пить, опасность была рядом, а рука сжимала рукоять боевой стали.

Это была какая-то ошибка — он заказывал путешествие в космос.

Хотелось чего-то высокотехнологичного, чтобы нестись через пространство на корабле Илона Маска и пролетать над марсианской пустыней, а за спиной должен переливаться радужный круг геликоптера. Потом будет космопорт, упоительная заваруха, и он полетит на боевое задание, а внизу — грязные повстанцы будут разбегаться от очередей лазерных пушек. Или он будет стрелять из крупнокалиберного пулемета по надвигающейся воздушной армаде. Но вокруг был только песок, у берега торчали остовы кораблей, а на горизонте горел не то город, не то деревня.

Когда сеанс кончился, он стал искать администратора, но оказалось, что все ушли. Только молодой негр предложил ему заполнить формуляр жалобы, но жаловаться не было сил.

Дома все спали — он тихо прошел в детскую и поглядел, как они спят. Старший стонал во сне, дочь спала тихо, а жена на этот раз прикорнула в комнате маленькой Маргарет.

Он лег в пустую и холодную кровать и свернулся калачиком. И тут же очутился на берегу, песок попал в глаза, и было нестерпимо больно. «Надо пойти к врачу, — подумал он с бесконечной жалостью к себе и тут же вспомнил, что страховка просрочена. — Но что-то же можно сделать?»

Вдруг он увидел Йеллоустонский парк и Лизу, обнявшую гигантский ствол секвойи. Они ездили туда два года назад. Сын бегал между деревьев. Бедный сынок, никто не будет называть его «мистер Бартоломью»...

В воспоминание, смеясь, вплыла Марджори. Он спросил ее, кто поведет по дороге обратно, но никто не ответил. Все пропало, и ему опять снилось небо — он летел по нему, а над ним был радужный круг пропеллера. Он вспомнил, что всегда хотелось летать, но куда ему стать летчиком? Это удел упорных людей. За воспоминания было заплачено, и он не мог покинуть этот заколдованный круг. Отчаянным усилием он вырвался оттуда.

Вокруг была знакомая комната, в темноте мерно шумел кондиционер. Вдруг сверху постучали, и потолок съехал в сторону. Он увидел лицо негра, что продавал фальшивые воспоминания за настоящие деньги.

«Милый парень, — успел подумать он. — Что? Время кончилось? Что, а?»

«У вас прерывание, можно возобновить за счет заведения», — сказали над ним.

И он кивнул.

Деньги были враньем, бессмысленными электронами, обезличенно пробегающими по проводам. Его снова выбросило на пляж. Он встал на четвереньки, глаза нестерпимо жгло, и он понял, что скоро ослепнет. Можно закрыть глаза — что он и сделал. Но когда глаза открылись, он увидел черноту — он был заточен в узкое пространство, рядом были люди. Смрад их немытых тел душил его, но это были товарищи, друзья, родственники — и они ждали чего-то. Он протянул руку и укололся — там был меч.

Хрустнуло дерево, и мрачная темнота сменилась душным воздухом городской площади.

Он по-прежнему не видел почти ничего.

Единственно, что он сможет, — зафиксировать воспоминания. Долгое плавание в брюхе деревянного корабля, высадка на берег. Молотки плотников, как же описать этот стук? Город, стоящий на возвышении, прибрежный песок, напоенный кровью. Нужно было это запомнить, чтобы рассказать другим, даже если зрение откажет. Возврата отсюда не будет — ничего нет, кроме песка и крови и того пламени, что занимается за городскими стенами.

Нерожденные дети, лампочки на пульте — ничего больше нет.

Голос сверху спросил:

Помнишь, как тебя зовут?

Он замычал.

Помнишь, зачем ты тут?

И он понял, что требовательный голос принадлежит богу.

Тогда он собрал силы и ответил:

Помню. Меня зовут Гомер.



АВТОЖИР


Эти два человека появились в расположении полка на рассвете.

Сперва в окне поповского дома проехала телега — справа налево, а потом — слева направо — прошла эта парочка.

Первый, короткого росту и не по войне толстый, второй, шедший за ним, — высок и худ. Студенческая шинель второго пообтрепалась, а пола была прожжена — видимо, не раз он ночевал у костра в степи. Вместе с незнакомцами на телеге приехал большой ящик с ручкой сбоку и ворох блестящих трубок.

Командир взвода Варрава еще не уснул после вчерашней лихой гулянки и с хмельным недоумением наблюдал за чужаками через мутное стекло. Война скрутила всем нервы, а деревенский самогон их раскручивал обратно. Взвод Варравы настолько рьяно занимался лечением нервов, что под утро заснули все, включая часовых. Оттого странные люди беспрепятственно сели у коновязи и стали плевать в низкое осеннее небо. Толстый держал на коленях большой длинный мешок. «Что там у него, ручной пулемет?» — подумал Варрава тревожно, одновременно стремительно трезвея.

Командир взвода Варрава натянул красные революционные шаровары и вышел из избы, пнув спящего часового.

На всякий случай он поглаживал кобуру, с опаской понимая, что внутри нее — пустота. Наган запутался где-то в простынях попадьи. Было глупо пасть геройской смертью, когда вот-вот случится последний решительный бой и враг будет выбит из Крыма. Но что-то ему подсказывало, что в этих пато-паташонах опасности не было.

Ему под нос сунули два мандата. В бумагу толстого, по всему виду, заворачивали сало, она была мята и прозрачна от пятен. Тощий достал свой гладкий и строгий документ из-под желтого прозрачного целлулоида планшетки.

А это что? — хмуро ткнул пальцем Варрава в мешок.

Пропеллер, — отвечали ему.

Нечем было крыть командиру взвода Варраве это непонятное слово. Он велел пришельцам идти в крайнюю мазанку и готовиться к их непонятному, но обращенному на пользу революции делу. Все же он незаметно мигнул смышленому татарину, что стоит приглядывать за пришельцами.

Вернувшийся под вечер татарин рассказал, что толстый разломал ограду у церкви и из своих трубок вместе с худым сделал большую клетку. Сверху они приделали длинную доску и крутят ее мотором. И, наконец, все это ужасно противно пахнет керосином.

Варрава сходил посмотреть — он, видавший на войне многое, смекнул, что это не аэроплан.

На прямой вопрос толстяк поднял палец вверх и сказал важно:

Автожир!

«По тебе и видно», — подумал про себя Варрава и только покачал головой.

Худой меж тем баловался с каким-то ящиком, вращая ручку, будто шарманщик.

Мы, — сказал худой не менее важно, — полетим над Перекопом и заснимем позиции белых с помощью кинематографического аппарата.

За это нам обещали орден дать, — добавил толстый.

«Ну и глупости, — подумал про себя Варрава. — Орден. Мне вот тоже хотели орден дать, а я штаны попросил. Потому что со времени проклятого царизма у меня новых штанов не было. А орденами пусть офицеры балуются». Вслух он, правда, ничего не сказал.

На следующий день он увидел цирковое представление — худой сидел с толстым в клетке и они ездили по улицам, распугивая кур. Вращался странный механизм, стоял шум, орали мальчишки, а бабы прятали белье, развешанное для сушки.

Наконец, к общему изумлению, они поднялись в воздух и, повисев немного, свалились в стог сена.



На третий день они пришли к Варраве сами.

Вид их был победен, хотя гимнастерки изорваны донельзя от частых падений.

Мы полетим завтра на рассвете, — сказал толстый гордо.

Они сели за стол. Доски стола были пригнаны плохо, и у худого тут же застрял палец в щели, и он не стал его вынимать.

А вы идейные? — спросил Варрава осторожно. Комиссар Натансон учил его, что незнакомых людей нужно расспрашивать медленно, не выказывая неприязни.

Вы, Варрава, верно, думаете, что нам денег дадут? Что мы за деньги? — переспросил его худой. — Так вы успокойтесь. Не дадут.

Деньги вообще скоро отменят, — рассудительно сказал Варрава.

Может, и отменят, — согласился толстый. — Да только ведь деньги — это не резаная бумага, а память. Взял ты, Варрава, у комэска-2 новое седло, а он это запомнил, а потом пришел к тебе за пулеметом.

Нет у меня пулемета. Да и не дам я ему пулемета, хоть он дерись. Я пулемет на цепке от паникадила держать буду.

Ну, — продолжил толстый, — не хочешь про пулемет, так вот, к примеру, взял ты золота в банке, а потом...

Варраву бросило в жар — эти люди откуда-то знали, что в тринадцатом году он с Мишей и Яшей вошел в банк и взял золота на тридцать тысяч. Правая рука сама упала вниз, к поясу, но он опять был не готов — теперь не то что нагана, но и самой кобуры там не было.

...так вот, дорогой Варрава, вы берете золота, на некоторые большие деньги, и поэтому начинаете служить Революции, потому что красные вам это простят, а белые — нет. Вам памятливое мироздание одно, а вы ему другое. «Деньги — товар — деньги-штрих», стало быть.

Варрава знал одного Штриха. Тот был налетчик покруче многих, но Варрава не стал проверять свое знание.

Это ты про бога, что ли?

Не про бога, а про закон. Все построено на памяти мироздания. Взял в этом банке ссуду, так тебе напомнят, не было б у мироздания памяти, так и закону человеческого не было. Хочешь, я тебе будущее нагадаю?

А ручку тебе позолотить не нужно?

Я тебе сам что хочешь позолочу. Я тебе, уважаемый Варрава, свой орден отдам.

Как так?

А вот так. Он тебе талисманом будет. А ты мне за это потом поможешь.

Что за помощь?

Да тебе дело, что ли, есть до будущего? Тебя, может, убьют завтра.

Варрава согласился с этим. Убить весьма могли, и орден ему действительно хотелось. Когда-то хотелось штанов, а теперь вот ордена. «Жаден человек», как говорил один поп, которого Варрава зарубил еще в восемнадцатом году.

А убить его должны были обязательно, потому что Перекоп был страшен, как Измаил. Или еще страшнее.

Но его вовсе не убили — за неделю до штурма комвзвода Варрава заболел тифом и поэтому очень удивился, что после взятия Крыма его наградили орденом. Он не стал отказываться — вот, к примеру, красные наградные штаны уже истерлись, а вторых не дадут. И он воткнул белокрасный цветок в розетку из кумача на груди.

Потом ордена велели носить просто, без розеток, и Варрава послушался, потому как военный человек должен слушаться своих начальников. Такая это профессия.

Служба его была гладкой, и орден действительно стал талисманом.

В годы, когда были нарушены ленинские нормы законности, талисман отобрали, как и его прошлую жизнь. Варрава несколько лет заведовал баней в одном отдаленном месте. Но память у мироздания была крепкая, оно во всем разобралось, и Варраве вернули орден и дали новые штаны — даже с лампасами.

Потом он воевал, и воевал успешно. Ордена на груди удвоились и утроились.

Варрава служил и служил, а потом выслужился в большие начальники.

Однажды, когда черная машина подвозила его к министерству, повинуясь странному зову, он велел остановиться раньше.

На лавочке сидели круглый человечек и маленький мальчик.

«Деньги — товар — деньги-штрих», — вспомнил Варрава. Теперь он знал, откуда эта фраза, и она в который раз подтверждалась. Мироздание было памятливо, и надо было платить.

Старичок наклонился к мальчику и сказал:

Иди, погуляй, купи там мне «Военный вестник».

«Военный вестник» в киосках не продается, — мрачно ответили ему, но послушались.

Варрава ждал объявления цены молча.

Старик пожевал губами и на секунду превратился в того толстяка, что рассказывал основы политэкономии памяти за щелястым столом.

Ну что, Вар-Равван, или как тебя там. Возьмешь моего малыша. Мой срок подходит, а его — начинается. Корми его, пусть ракетчиком будет.

А бумаги у него есть? Родители кто? Ну, свидетельство о рождении, прописка?

Ты генерал, тебе ли о документах думать? Пусть адъютанты твои думают. Зови его Демиен, а, нет, Денисом лучше зови. Ну, в общем, как хочешь, так и зови... Демиен, иди сюда, мой малыш! Познакомься с дядей.



ФРУ-ФРУ


Иван Сергеевич смотрел в серое пасмурное небо понедельника, а вокруг него столпились соседи и родственники. Все уныло молчали, а Иван Сергеевич в особенности. Глаза его были залиты теплым летним дождем, как слезами.

Он смотрел в московское небо, потому что полицейский не велел закрывать ему глаза, пока не приедет господин Федорин.

И вот извозчик, свернув с Остоженки, въехал во двор. Он привез двоих седоков — толстого и тонкого.

Тонкий был моложе и, судя по всему, главенствовал над толстым. Оба были облечены государственной властью и явились на место смерти известного литератора.

Первый обошел тело Ивана Сергеевича, а второй, по внешности сущий басурман, достал треногу с фотографическим аппаратом. Басурман вставил пластинку, на миг осветил местность ядовитым белым светом, а когда дым от вспышки рассеялся, залез обратно в пролетку с таким видом, будто теперь все происходящее его ничуть не касается.

Полицейский, робея, спросил приехавшего, какой нации будет его фотограф, и начальствующее лицо отвечало, что нации оно будет не важно, какой, однако перекрещено им самолично из лютеранской в православную веру.

Ниважнанакой… — прошептал полицейский уважительно.

Делом займитесь, — угрюмо буркнуло начальствующее лицо, и было видно, что эти расспросы для него обыденны и неприятны, а потом щелкнул, как затвором: — Швед он, швед.

На этих словах тонкий пошел в дом, застучав ботинками по доскам крыльца, а толстый швед быстро вылез из пролетки и отправился на берег. Тонкий меж тем вытер ноги о черную мокрую шкуру, заскрипел дверью и шагнул внутрь. Тут же что-то упало и покатилось в сенях, и вдруг выплыла домоуправительница фон Бок. По ее лицу стало понятно, что барина можно убирать. Заголосила сумасшедшая бабка Ниловна, понурились соседи, завыла бесхозная собака.

Домоправительница сделала знак слугам, и те взгромоздили тело в покойницкий фургон.

Толстый человек уже бродил по берегу реки с фотоаппаратом, задирая курсисток под зонтиками. Повздорив с приказчиками, он стал драться с ними и расколотил одному голову своей треногой. Пришелец кричал что-то неразборчивое, вроде ути-плюти-плют, и зеваки решили, что он слабоумный и вправду — федорино горе.



В это время сам господин Федорин, штатский советник и свежий кавалер, сидел в гостиной, слушая старого доктора.

Доктор начал свою историю издалека — он был знатный краевед и для начала стал рассказывать о своих раскопках таинственных холмов в Коломенском. Лишь утомив казенного человека историей про мужской камень и камень женский, Антон Павлович поведал историю о зловещей собаке.

Давным-давно, еще до нашествия двунадесяти языков и большого пожара, барыня, построившая усадьбу на берегу Москва-реки, завела себе любовника из крепостных. Любовник оказался статен и неболтлив. Почуя власть, он подмял под себя весь дом, но, на счастье дворни, настоящую любовь он испытывал к подобранному где-то беспородному щенку по кличке Фру-Фру, а к своей барыне — лишь мерзкую похоть. Слуги не преминули известить об этом барыню, и та решила избавиться от соперницы. Повинуясь приказу, молчаливый деспот положил собаку в мешок, и бедное существо рухнуло в бездну вод.

Сам любовник пропал. Одно время считали, что он повесился, но через месяц кухарка увидела его фигуру на клиросе храма Николы Обыденного.

Казалось, все кончено... — Доктор сделал театральную паузу, а потом продолжил: — Казалось, несчастная Фру-фру навеки поселилась там во тьме. Но не тут-то было: минул год, другой, и дворня начала замечать странного пловца у купален. Вскоре случилось несчастье — утонула торговка фиалками, бедная Лиза, взятая по ее бедности на проживание. Но это было только начало — на третьей неделе Поста барыне явилось страшное существо — обло, озорно, стозевно и лайяй. С клыков зверя падали клочья пены, шерсть была мокра и пахла тиной. Глаза горели, как масляные фонари. Барыня рухнула на землю и испустила дух.

С тех пор злой рок преследовал все поколения хозяев дома на Остоженке.

Молодой барин проигрался в карты и пустил себе пулю в лоб. Три ночи на его могиле выла гигантская собака, а кладбищенского сторожа обнаружили наутро совершенно седым и совершенно пьяным. Внучку той самой барыни нашли в притоне под Крымским мостом. Благородная девица все хохотала и норовила плясать на столах голая.

Пред Федориным чередой прошли несчастья всей семьи — и вот наконец фамилия Карамазиновых истончилась. Последнего в роду только что увезли в покойницкую, и слава литератора ничуть не помогла ему от разрыва сердца.

Ветер выл над пепелищем и... Но тут Антон Павлович умерил пафос.

Знаете, доктор, — вдруг сказал Федорин. — Самая верная мишень для подозрений — человек, менее других похожий на убийцу. Вот какой-нибудь никчемный и бессмысленный субъект — и именно он и убил. Он и есть душегуб. Вот вы, к примеру!

Произнеся это, Федорин захохотал с каким-то могильным уханьем и покинул краеведа, который от ужаса уронил пенсне.

Расследователь вышел на берег реки. Бабы полоскали белье, из казенной бани выбежал голый мужик и ухнул в воду.

Федорин тут же записал в книжечку: «Пожаловаться исправнику».

Он забрался на мост и принялся глядеть в темные воды.

Вдруг, на секунду, ему показалось, что из-под черной глади, из самой сгустившейся тьмы, на него глядят глаза чудовища. И вправду говорят: если будешь слишком долго всматриваться в бездну, бездна начнет всматриваться в тебя. Федорин представил себе, как черная собака растет внутри смертельного мешка и наконец, скопив достаточно сил, разрывает дерюгу. «Глупости, — тут же одернул себя Федорин. — Как она может там вырасти — без пищи и, главное, без воздуха? Хотя вот академик Петропавловский экспериментирует над собаками, пересаживает им по две головы на одно туловище и, кажется, доказал: нет ничего невозможного для человеческого гения». Федорин вспомнил механических собак Петропавловского, которые были разрезаны напополам — поперек и вдоль. Собак, у которых сердце было замещено насосом с часовым механизмом, собак с биноклями вместо глаз и ретортами вместо желудка — и поежился.

Он поймал на берегу своего иностранного помощника, затолкал его в пролетку и поехал домой.

Два дня прошло в изучении огромного тома академика Петропавловского «Поведение собак, или Волшебный звонок». Хорошо было бы обратиться к гению за консультацией, но академик жил в столице. Правда, тут, в Москве, обитал его ученик, профессор Вознесенский.

Наступил четверг. Федорин снова умял своего басурмана в коляску (рука помощника безвольно свешивалась вниз — он спал вниз головой, как летучая мышь) и поехал в Обухов переулок к кудеснику Вознесенскому.

Профессор встретил его в халате. В комнате пахло спиритуозом — очевидно, что тут проходил важный эксперимент. Эксперимент шел давно, судя по тому, как был утомлен профессор. Огромные аппараты посверкивали медными боками, в змеевиках струилась влага, что-то булькало и дымилось повсюду. Под ноги Федорину бросилось какое-то маленькое зеленое существо, обняло его сапог и заплакало. Федорин брезгливо стряхнул фамильярного гомункулуса и обратился к профессору:

Вы верите в бессмертие души? — взял он быка за рога.

Хозяин поднял палец и назидательно произнес, как по писаному:

Нет, наука доказала, что душа не существует, что печенка, кости, сало — вот что душу образует.

Может ли животное обходиться без воздуха? — зашел посетитель с другого бока.

Легко! — махнул рукой профессор и отчего-то икнул. — Годами! Годами-с! Семенники! Семенники… — впрочем, не важно. Верьте мне, я на пороге этого открытия. У вас собака в детстве была?

Ничего у меня не было, — грустно ответил Федорин. — Даже собаки. У меня, почитай, даже детства не было.

Но собеседник его уже не слушал. В профессоре будто открылась какая-то задвижка: слова потекли из профессора неостановимым потоком, словно он находился на кафедре. За пятнадцать минут Федорин узнал о собаках больше, чем за всю предыдущую жизнь. Он узнал бы и еще, но тут явилась экономка, волоча за собой упирающегося иностранного помощника. Во рту у того на манер чубука торчал кусок колбасы — гость как-то незаметно обшарил весь дом и был пойман наконец в кладовой. Экономка одной рукой крепко держала басурмана, а другой дубасила его скалкой.

Сыщикам пришлось удалиться.

Только у самого департамента Федорин обнаружил, что его подопечный сжимает в руке поводок.

Зачем басурман стащил у профессора эту необязательную деталь туалета — одному Богу было известно.

Утром в пятницу Федорин заявился в мертвый дом мертвого писателя. Надо было бы придти мертвецки пьяным, но, кажется, это успел сделать его помощник.

Федорин с лупой изучал каждую мелочь, пока не остановился перед фотографиями на стене. Что-то привлекло его внимание, какая-то квитанция, приколотая к оборотной стороне рамки булавкой. Затем Федорин осмотрел чудной ящик с изображением собаки и огромного цветка, растущего из прямоугольного ящика. Под этой странной сценой сообщалось, с некоторой долей неприличия, что Хер Мастерс Войс произвел этот ящик для развлечения. Федорин было раскрыл свою книжечку, чтобы записать мысли, пришедшие в голову, но тут раздался грохот. Затрещало стекло, гулко лопнули какие-то банки.

Федорин поспешил на кухню. Помощник стоял у буфета, и руки его были по локоть в крови. Присмотревшись, Федорин понял, что это не кровь, а клюквенный сок. При этом швед явно набил на чужой кухне карманы — в каждом лежало что-то круглое. Это была не беда, беда была в том, что его застали за воровством и теперь били.

Била иностранца пожилая девица фон Бок, мгновенно из домоправительницы превратившаяся в домомучительницу.

Она нависала над федоринским горем и лупила его половником.

Федорин вырвал басурмана из лап кухонного правосудия и повел прочь, хрустя стеклом битых банок с вареньем.

В субботу он созвал в дом Ивана Сергеевича доктора, двух приживалок, да и вообще всех, кто захотел придти. Явился даже профессор Воскресенский, и слуги притащили ему особое кресло.

Стремительно вечерело.

Ночь пала на город, столь ненавидимый иностранцем и столь любимый Федориным.

Запахло гнилью и сыростью со стороны реки. Что-то ухнуло и плеснуло за окном.

Вдруг леденящий душу вой раздался где-то неподалеку.

Доктор схватился за сердце, профессор вскочил с кресла и начал хлопать себя по карманам.

От чудного иностранного аппарата отделилось федорино горе, держа в руке нечто.

Да! — торжествующе воскликнул Федорин. — Валики для фонографа теперь у меня. Извольте видеть, господа (он потряс в воздухе черным цилиндром), — вот запись собачьего воя номер пять... Но, благодаря моему помощнику, я теперь обладаю и номером семь, и номером девять. Незаменимая вещь для того, чтобы произвести впечатление на слабонервных. Я знаю, кто записал валики и кто убил Карамазинова.

Позвольте? И кто же убил Ивана Сергеевича? — заинтересованно спросил, приподнимаясь, Антон Павлович.

Да уж, кто-с? — повторила за ним домоправительница.

Вы и убили-с! — вдруг выкрикнул Федорин, стремительно обернувшись к девице фон Бок. — Вы и убили-с!

Профессор подскочил, Ниловна всплеснула руками, околоточный охнул, а Антон Павлович рухнул обратно на стул, еще не вполне понимая, что свободен от подозрений.

Что это? Как это? — прошелестели над собравшимся незаданные вопросы, и даже фитиль в керосиновой люстре затрепетал, будто схватился за голову от волнения.

Все было просто, господа, — начал Федорин. — Иван Сергеевич пал жертвой собственного слуги. Дворецкий рассказал историю о проклятии рода Карамазиновых одному из здесь присутствующих. И, вступив в тайный сговор, злодеи принялись выть на разные голоса у него под окнами с помощью звуковой машины, и наконец, когда несчастный отправился в купальню, один из них выпрыгнул из воды прямо перед ним. Я понимал, что домомучительница… то есть домоправительница, при ее изворотливости, вряд ли сумела бы все так ловко продумать. Она хотела лишь мести за свою отвергнутую любовь. Очевидно, что у нее был сообщник и у него был свой мотив. Все встало на свои места, когда я увидел вот это.

И Федорин помахал перед присутствовавшими тем, что они вначале приняли за ресторанный счет.

Это долговая расписка. Десять тысяч карамазиновских денег были потрачены на опыты с собаками. Их потребовали назад, отдавать было нечем и... — ну чем не повод? Я знал, что профессор Вознесенский давно проводит над животными опыты в духе великого да Винчи. Души у него, видишь, нет, одно сало… — тут Федорин сбился, но, переведя дух, продолжил: — Дворня, которой для образования хватает сказок про Матвея Комарова, считает, что профессор оживляет собак, которые становятся от этого лишь наполовину живы, а глаза их горят адским огнем. Меж тем ни одной оживленной собаки публике представлено не было, а уж об адском огне и говорить нечего. Когда я увидел мокрую овечью шкуру, особую трубку для дыхания под водой, спрятанную в цветочном горшке, и машинку для воспроизведения собачьего воя, то понял, как дворецкий смог так много времени проводить под водой, поджидая свою жертву, и что так напугало бедного... Эй, хватайте ее!

В этот момент домоправительница фон Бок, свалив на пол полицейского и двух приживалок, попыталась бежать, но швед, будто коршуном взлетев в воздух, коршуном и пал на домоправительницу, как на добычу. Он стремительно скрутил убийце руки собачьим поводком.

Вот и все, — вздохнул Федорин. — Все, что обычно составляет Россию, вновь ее и спасло. Сыромятный ремень и… Сегодня мы стали на шаг дальше от бездны, в которой мрак, тьма и ворочается призрак революции, похожий на пса-людоеда.

Но что это — все? — недоуменно спросил Антон Павлович. — Что составляет Россию?

Это обращение «сударь», яти, еры, ижица и фита, орден св. Анны и Владимир за выслугу, склянь и посконь, фильдеперс, чесуча, гуттаперча...

Гуммиар-р-рабик! — каркнул сбоку толстяк-швед.

Совершенно верно — и гуммиарабик. Это вам не фру-фру, это — Россия, которую не дай Бог потерять: ты ее в дверь, а она — в окно. Она сермяжна и домотканна, она соборна и союзна, Антон Павлович. Запишите это куда-нибудь. Это надо записать.

Негодяев увезли, зрители странного спектакля стали расходиться, думая, как причудливо простирает химия свои руки в дела человеческие.

Скоро только Федорин и его иностранный спутник остались в опустевшем доме. Над городом давно стояла глухая душная ночь. Они вытащили из дома два плетеных кресла и поставили их к урезу воды. Первым задремал Федорин, а за ним захрапел и швед.

В купальню плескала вода от проходящих дровяных барж. Пахло летом и любовным счастьем мастерового люда.

В этот момент на поверхности Москвы-реки появились два огромных пузыря, лопнули, и тут показался и третий. Внутри него, как парусник в бутылке, помещалась голова огромной собаки. Глаза ее горели пронзительным химическим огнем.

Монстр выполз на берег, отряхнулся и стал принюхиваться.



ЛЮБОВЬ К ЭЛЕКТРИЧЕСТВУ


Профессор пел старые песни. В песнях было про лыжи и горы и про то, что нужно вернуться, когда не хочется возвращаться.

Профессор пел надтреснутым голосом, страшно фальшивя, но в пустой квартире смутить это никого не могло.

Он был один, не считая того, что лежало у него за спиной на лабораторном столе, — куча проводов поверх манекена. Но только непосвященному это показалось бы манекеном, к которому приделано колесо от велосипеда.

Профессор сделал электронного человека.

Человек был небольшим, метр пятьдесят ростом — но такую уж удалось найти оболочку.

Сейчас Профессор перегонял в память андроида все то, что тому полагалось помнить и знать.

Это была финальная стадия эксперимента. Профессор начал его еще в восьмидесятом и десять лет собирал прототип. Но потом надломился мир, и Профессор, который не был еще тогда профессором, ощутил себя внутри железного контейнера, вокруг которого толпились неопрятные люди. Полтора года он продавал этим людям крупу, консервы и пиво. Его выручала способность к быстрому устному счету — там, где его хозяин только успевал достать калькулятор из-за пазухи, он уже выдавал точный ответ. Ответы сперва проверяли, а потом бросили. Правила жизни поменялись, и прочие навыки Профессора стали не нужны.

Разве сгодилась любовь к электричеству — он научился обманывать счетчик электроэнергии, чем окончательно утвердился на рынке.

Прототип электронного человека был продан заграничным визитерам, которые явились в институт, как гости из будущего.

Господин Стамп забрал все — вплоть до последней бумажки, не говоря уже о самом теле, в которое не успели вдохнуть электронную жизнь.

Профессору было жаль работы, но он знал, что начнет ее снова и сделает быстрее, чем прежде.

И действительно, он быстро наверстал упущенное.

Теперь у него за спиной лежал электронный человек, а перед глазами ползла зеленая полоска записи.

Дело было сделано, и Профессор пел:


Гаснет закат за горой,

Месяц кончается март,

Скоро нам ехать домой.


Сознание андроида включилось раньше, чем думал его создатель, и он, еще лежа неподвижно, слушал пение, отмечая фальшивые ноты. Он не очень понимал еще, что происходит, но думал, что ему повезло. Повезло, так повезло — сознание вещь невероятная и статистически недостоверная, а тут оно есть, да еще данное ему в ощущениях. Эта фраза была чужой и еще некоторое время искала себе место в закромах памяти. Запись шла, и андроид постепенно привыкал к ощущениям — он специально подергал кончиками пальцев — пальцы двигались, повинуясь электронному сердцу.

Имя, важно было, какое дать ему имя.

Ну что, малыш, проснулся? — спросил Профессор, обернувшись.

Андроид открыл глаза.

Как только он сел на верстаке, колесо сзади повернулось, и андроид понял, что с его помощью он будет летать.

Учился жизни он недолго — он просто втыкал разъем в модем и спал, впитывая в себя информацию.

С людьми было проще, чем он думал.

Беда оказалась в другом — Профессор дал ему маленькое тело. Мальчик-подросток в нелепой, не по размеру, одежде, вызывал вопросы. В первый раз его даже привели обратно неравнодушные люди.

Надо было что-то придумать, тем более что он быстро освоился и прижился в новом мире. Правила жизни людей были несложными — люди оказались недоверчивыми (и оттого верили самым невероятным вещам), жадными (и оттого норовили расстаться со своими деньгами при каждом удобном поводе) и злыми (и оттого чрезвычайно сентиментальными).

Мальчик осматривался в квартире Профессора (тот выдавал его за родственника, приехавшего из Душанбе). «Почему Душанбе?» — как-то спросил он. «Я там был, — отвечал Профессор. — Мог же я там завести сына?» Мальчик соглашался, что андроида можно собрать везде, но про себя отметил удачность выбора — город Душанбе был теперь в другой стране и проверить что-либо там было сложно.

Впрочем, мальчик на всякий случай нарисовал себе прекрасный паспорт.

В школу ему было ходить скучно.

Большую часть времени он тратил там, чтобы научиться повадкам подростков.

Наконец он продал форменную курточку и учебники вместе с портфелем и, оставив Профессору записку, отправился изучать город сверху.

Профессор тосковал, но понимал, что искать мальчика-подростка сложно, даже если у него прекрасный нарисованный паспорт.

Электронный мальчик появился сам. На этот раз он был в прекрасном черном костюме с отливом, а привез его прекрасный автомобиль с шофером.

Я устроился в санитарную службу, — сообщил он.

Кто же тебя взял туда?

Нашлись люди, — уклончиво отвечал мальчик. — Люди — они такие…

И что теперь?

Теперь нужно очистить город. Твой город, отец, болен и нуждается в очистке.

От чего ты хочешь его очистить?

От людей. Прежде всего от этих, из Душанбе. Этих я изучил, они тут лишние. Потом подумаем о других.

Мальчик появлялся у Профессора нечасто и раз от раза менялся, пугая создателя.

Однажды Мальчик-санитар стоял в прихожей и смотрелся в зеркало. Он щелкал пальцами и бормотал что-то.

Скажи, — Профессор собрался духом, — а возраст не мешает тебе работать в Санитарной службе?

Какой возраст? Я просто человек небольшого роста, а возраст мой — вечность.

Профессор всмотрелся в свое создание и поверил, что мальчик не просто совершеннолетний. Ему была тысяча лет — вековой страх людей пропитал его костюм.

Однажды мальчик сам привез Профессора в его бывший институт. Туда приехали иностранцы, и одного Профессор узнал — это был господин Стамп собственной персоной. Он постарел, но выглядел бодрым.

Профессора поразило, как господин Стамп был подобострастен, как унижался он перед человеком небольшого роста, лишенным возраста. Таковы были новые правила жизни.

Профессора позвали за океан, и он понял, что стал частью какой-то хитрой электронной комбинации. Теперь он не сомневался, что если бы он был просто лишним свидетелем, то исчез бы мгновенно, а так он был отложенным свидетелем, и его откладывали подальше — в какой-то далекий университет в чужой стране.

Он, разумеется, согласился, а когда его довезли домой, он предложил мальчику обсудить прекрасное далеко и их будущее в подробностях. Правила должны быть определены сразу, хотя Профессор понимал, что они часто меняются в ходе игры.

Мальчик отпустил машину и поднялся со стариком в пустую квартиру.

Еще в прихожей, пропустив мальчика вперед, Профессор быстрым движением воткнул гостю штекер за ухо.

Мальчик взмахнул руками, но не успел ничего сделать — электрический сигнал, пульсируя, входил в его тело, расчищая себе место в сознании.



И вот он снова лежал на столе.

Потрескивало радио, в круге света андроид видел спину человека, напевающего:


Здравствуйте, хмурые дни,

Горное солнце, прощай.

Мы навсегда сохраним

В сердце своем этот край.


«Сознание — чрезвычайно редкое сочетание случайностей», — подумал андроид. Но думать по-настоящему не получалось, он так и не понял, что означает эта фраза. «Мне повезло, случайность — это везение. Случайность — редкая вещь». Слова бессмысленно складывались и вычитались, как узор в калейдоскопе, не позволяя делать выводы. «Тут сухо и тепло. Силиконовая смазка. Электричества вдоволь. Что еще нужно?» — смысл ускользал от него, оставался только покой и пение. Пение ему нравилось, в нем был набор звуков, и теперь он уже не выделял фальшивых нот.



ДЕНЬ КАРЛСОНА


Еще только свернув на свою улицу, Сванте увидел толпу.

«Что это?» — успел подумать он и тут же вспомнил: «Сегодня же День Карлсона»!

Сегодня все собираются посмотреть, как Карлсон вылезет из своего домика на крыше, покрутит головой, затравленно озираясь, и…

И если он сразу взлетит вверх, то год будет удачный, тучный год настанет в Швеции, да и во всем Евросоюзе. А вот если Карлсон сядет угрюмо на край крыши, свесив ножки, то вовсе неизвестно, чего ждать от ставок по ипотечным кредитам.

Крохотная фигурка появилась в высоте, раздалось жужжание, и толпа издала вздох облегчения.

Сванте вздохнул и поднялся в свою опустевшую квартиру.

Вещи будущей бывшей жены были по-прежнему раскиданы по полу в гостиной. Она, съехав несколько месяцев назад, не удосужилась их забрать. Сванте переступал через какие-то непонятные тряпки и сам постепенно раздевался, чтобы рухнуть в спасительную экологическую кровать, на экологические простыни из конопли, тоже оставшиеся от ушедшей жены.

Сванте поссорился с Гуниллой уже давно, но адвокатские письма настигли его только сейчас. Гунилла была настроена решительно и меркантильно.

Нужно было разводиться, шагнуть в этот судебный ад, но сил на это не было.

Наутро он переговорил с ней, и разговор этот был сух и скучен, будто наждачная бумага.

Гунилла отдала дело в руки адвоката.

Сванте и сам был адвокат, и сам умел шуршать наждачной бумагой в трубку, но радости это не прибавляло.

Умный телефон вдруг запищал, напоминая о важном деле. Сванте давно решил купить собаку — надо же было кого-то гладить.

Он поехал в питомник и выбрал симпатичного лохматого щенка. Сванте подумал, что он будет позволять собаке лазить к нему в постель: утром его рука будет натыкаться на тепло собачьего тела и это спасет его от желания шагнуть с крыши.

Он выставил собаке еду, а потом поехал на встречу. Днем должна была придти домработница, которую он по привычке называл домоправительницей, она-то и позаботится о щенке. Сванте оставил ей записку и тут же начисто забыл про собаку.

Возвращаясь домой, он с удивлением увидел толпу у соседнего дома.

На крыше появился маленький человечек.

Это что? — недоуменно спросил он.

Все посмотрели на него, как на сумасшедшего, и какая-то старуха объяснила, что сегодня День Карлсона.

Разве он был не вчера?

На него снова посмотрели точно так же — теперь включая и старуху.

Сванте поднялся к себе и упал в кровать. Проснувшись, он пошарил вокруг себя. Ах, ну да — жена ушла. Но, кажется, он купил собаку. Сванте обошел весь дом. Никаких следов собаки не было, только девственно-чистая миска, которую он купил загодя, еще неделю назад.

Собака определенно ему приснилась, но отчего же не купить собаку?

И он поехал в питомник и выбрал себе прекрасного щенка. Вернувшись домой, он налил воды в миску и сел на стул. День длился, и это был не его день, может, это был день Карлсона. Наконец он собрался и поехал на встречу со специалистом по обдиранию бывших мужей.

Адвокат оказался вполне человекообразен. Сванте переговорил с ним и, утомленный, поехал домой.

На его улице уже стояла толпа, и Сванте было подумал, что снимают кино про Карлсона. Он поискал глазами камеры, но их не было — только мерзавцы с канала «Три-Два-Два» стояли со своей телевизионной аппаратурой в сторонке.

Что, опять тот самый день?

Ему улыбнулись и, приняв за провинциала, еще раз объяснили суть традиции. Не дожидаясь того, как Карлсон взлетит, Сванте поднялся к себе.

Щенок весело вилял хвостом, домоправительница уже ушла, и Сванте лег спать, предвкушая, как щенок разбудит его поутру.

Но утром никакого щенка не обнаружилось — только снова позвонила жена и зашуршала своим наждаком в трубке. Сванте сказал, что он не может встречаться с адвокатом каждый день, и отключился.

В этот момент запищал телефон и услужливо напомнил, что пора ехать в питомник. В липком поту безумия Сванте примчался в питомник и увидел чудесного щенка — все такого же. Он переспросил, сколько их в помете, но оказалось, что такой один, и вчера был один, и позавчера. Но купить имеет смысл сегодня, потому что есть и иные желающие.

Сванте дрожащими руками отсчитал деньги и, отягощенный живым весом, поехал домой. Миска, записка домоправительнице, звонок адвокату, беседа, возвращение, горизонтальное положение, сон.

На следующий день он спросил старуху из толпы, сколько раз в году они наблюдают за Карлсоном, что Живет на Крыше.

На него который раз посмотрели, как на сумасшедшего.

Он жил в повторяющемся аду, и в этом аду покормил собаку, понимая, что кормежка не впрок — пес завтра исчезнет.

Поутру вновь раздался звонок телефона, затем запищал органайзер, щенок снова был куплен, адвокат оказался хорошим малым, Карлсон взлетел вверх и скрылся между крышами.

На следующий день Сванте проснулся и привычно обшарил квартиру. Щенка не было, и надо было ехать в питомник.

Зато опять случился звонок жены, что мечтала быть бывшей.

Оставив записку, он уехал в адвокатскую контору «Филле и Рулле». Там Сванте снова переговорил с адвокатом (все те же слова, будто они и не прерывали разговор).

Липкий ужас окружал его. Он вспомнил, как когда-то в клинике его заставили глотать гибкий шланг. Пока длилась процедура, он несколько минут мучился от рвотных спазмов.

Эти нескончаемые беседы с адвокатом, которые кончались одним и тем же. Сванте сперва спорил, потом, отчаявшись, хотел отдать все, потом, когда он выучил все трещинки на стенах этого кабинета, стал драться за каждый эре.

Ни одной акции он не сдавал без боя — ни завода игрушечных паровых машин, ни фабрики тефтелей, и плевать ему было, что говорит Евросоюз по поводу перспектив национальной экономики. Пускай об этом жужжит толпе глупый Карлсон.

Но, так или иначе, итог был один — развод требовал унижения и безумства, вне всякой зависимости от обстоятельств и условий.

Прошел еще один день. Он вновь купил собаку — на сей раз пуделя. Он то и дело покупал собак. В каких-то вариациях этого бесконечного дня он норовил купить кота, но ничего не выходило.

Он снова сворачивал на свою улицу, держа на поводке новую собаку, и Карлсон все так же взмывал в воздух.

Толпа смеялась и улюлюкала. Улюлюкала — да, именно. Вот смешное слово.

Сванте не успел дойти до своего дома, как толпа ухнула. Они ждали Карлсона.

Сванте медленно поднялся по лестнице на чердак и по дороге снял со щита пожарный топор.

Он, стараясь не будить каблуками гулкое железо крыши, подкрался к Карлсону сзади. И уже скоро что-то темное пронеслось в воздухе и шлепнулось на мостовую.

Какая-то девочка подошла ближе и потыкала дохлого Карлсона палочкой.

И тогда Сванте понял, что с этой минуты все переменится. Он сам встал у края крыши, отбросил сигарету, которую курил, и раздавил ее каблуком. Затем выпрямил свое стройное тело, откинул назад темно-каштановые волосы, закрыл глаза, глотнул, расслабил пальцы рук.

Без малейшего усилия, только со слабым звуком, Сванте мягко поднял свое тело от земли вверх, в теплый воздух, не слыша, как улюлюкает толпа.

Он устремился вверх быстро, спокойно и скоро затерялся среди звезд, уходя в космическое пространство.



ЖАБА


А вот жила на болоте жаба, большая была дура, прямо даже никто не верил, и вот повадилась она, дура... — каждый раз, когда они укладывались спать, русский рассказывал Карлсону сказку, одну и ту же, но с разными концами.

Жаба шла-шла, жаба денежку нашла, пошла жаба в магазин и сукна взяла аршин...

Карлсон перестал уже спрашивать: what is arshin?

Это было непостижимо, да и не важно.

Выбирать не приходилось — собеседник был один.

Туземцы были неразговорчивы и не были склонны к дружбе. Карлсон потратил несколько месяцев, чтобы выучить их язык из сотни слов.

Сперва он бродил по острову бесцельно, потом построил хижину.

Там он валялся, слушая шум прибоя, на кровати, сделанной из старых ящиков. Следов цивилизации тут было много — ржавые бочки из-под авиационного бензина, тряпки и эти ящики.

Во время войны сюда садились американцы, но только в тех случаях, когда они возвращались на честном слове и одном крыле.

Но два года назад японский император сложил оружие, и американцы ушли.

Никто не пролетал над островом, ни разу Карлсон не видел силуэта корабля на горизонте. Поэтому он бросил свою хижину и переселился обратно к русскому, и перед сном ему в уши лилась бесконечная история про жабу, что по воду пошла, а потом поимела странную привычку выходить на дорогу и ждать, когда с неба прилетит стрела и принесет счастье. Жаба выходила на дорогу в какой-то старомодной дряни, в шу-шу. В шу-шу она выходила. Этот русский полжизни жил у китайцев в Харбине, там все ходят в шу-шу.

Зачем она выходила?

Ну, дура, что скажешь, — оправдывался русский. — Жаба — дура, а штык молодец.

Русский попал сюда много раньше, по ночам ему снились беспокойные сны. Карлсон видел, как эти сны разбегаются от его койки в разные стороны, как крабы. Сны были сделаны на три четверти из страха, а на четверть из тоски. Русский жил при четырех или пяти генералиссимусах — он видел генералиссимуса Франко, видел генералиссимуса Сталина и еще нескольких генералиссимусов он видел в Китае, где генералиссимусы водятся без счета.

Все они русскому не понравились, и русский спрятался от них в соломенной хижине посреди Великого океана.

Они с Карлсоном ели за столом, сделанным из куска дюралевой плоскости «Каталины».

Это была часть плота, на котором приплыл сюда Карлсон. Летающая лодка «Каталина» разбилась неподалеку — у островов на горизонте.

Карлсон долго жил там в надежде, что его найдут.

Но недели шли за неделями и никто его не искал — надо было, наверное, выходить на дорогу в шу-шу.

Только тогда увидишь стрелу в небе.

Но жизнь не сказка, в ней мало неожиданностей.

Никто тут ничего не искал. Окончательно Карлсон в этом удостоверился, когда обнаружил на дальней стороне своего острова скелет в истлевшем бюстгальтере и летном шлеме. Судя по зарубкам на пальме, до того, как стать скелетом, эта женщина десять лет тыкала тупым ножом в старую пальму. Дура.

Тогда Карлсон сделал плот из куска крыла и поплавков и поплыл к другим островам.

Перемена участи заключалась в том, что теперь у него был собеседник — русский из Харбина, что всю жизнь скрывался от разных генералиссимусов.

К собеседнику прилагались три десятка туземцев.

Туземные женщины Карлсону не понравились. Они были податливы, как мокрый песок, но тут же просыпались сквозь пальцы, уже как песок, высушенный солнцем.

Мужчины относились к нему равнодушно.

Много позже он обнаружил скелет и на этом острове. Вернее, это был череп на палке, и череп туземцы уважали.

На гладкой макушке черепа чудом держалась лихо заломленная фуражка кригсмарине.

Мы его съели, — честно признался старейшина. — Мы съели его, потому что уважали. А тебя не уважаем, нет. И не надейся.

Русского они, впрочем, тоже не уважали — из-за того, что он приучил их пить перебродившие кокосы.

Так что у них обоих был шанс без боязни вечно выходить на берег без старомодного шу-шу и проводить время впустую.

Ну и вить длинную нить истории про жабу. Скок-поскок, вышла жаба за порог, гуси-лебеди летят, жабу видеть не хотят.

Жаба эта не давала покоя Карлсону, и он сконцентрировался на жабе. Эти земноводные — такие путешественники. У них есть чувство полета, он знал это точно — и хорошо помнил историю про зеленое существо, что болталось на палке или ветке между двумя птицами.

Русский рассказывал ему про жабу бесконечно, жаба испытывала неимоверные лишения, жаба в поле выбегала, и охотник… Но грохот прибоя милосердно заглушал слова русского.

В полнолуние они сидели рядом на берегу, и русский, тыкая пальцем в огромный диск, лежавший на горизонте, рассказывал, что там живут лунная жаба и лунный заяц. Заяц — это ян, а жаба, трехлапая лунная жаба — инь.

И два этих зверя только и живут на Луне.

Мысль о жабе, что повадилась выходить на дорогу, нашла палку с веткой, договорилась с птицами, не оставляла Карлсона.

Он пошел к старейшине и спросил его о войне.

Тот отвечал, что война всегда — лучшее время.

Когда была война, было много интересного.

Карлсон рассказал, как воевал в Европе и что там убили много миллионов людей.

Старейшина впервые посмотрел на него с уважением и спросил, много ли он съел врагов. Послушав, как врет Карлсон, он все равно опечалился тем, что их всех не съели.

Впрочем, старик согласился, что война — самое интересное в жизни людей.

Карлсон спросил его, хотел бы он, чтобы это время вернулось?

Старик отвечал, что это единственное его желание — если прилетят самолеты, то вернется и война.

Карлсон согласился, что это часто связано и где война, там всегда самолеты, хотя можно и наоборот.

Он снова спросил старика, помнит ли он, что было, прежде чем самолеты прилетали.

О, да, — отвечал туземец. — Тут было много людей, что бегали по песку и махали руками.

Значит, надо сделать так же, как тогда.

Несколько дней они бегали по пустой полосе и махали руками.

Ничего из этого не вышло.

Мы что-то упустили, — сказал Карлсон. — Что было еще?

И тогда они вместе построили несколько соломенных самолетов, расположив их так, как стояли те, прежние.

Теперь старейшина смотрел на Карлсона с уважением, и тому казалось, что иногда он облизывается.

Потом они построили заправочную станцию.

Она вышла небольшая, но русский сделал столько кокосового вина, что хватило бы на заправку настоящей «Катилины». После этого работа надолго остановилась.

Когда они начали ее снова, то Карлсон взял командование на себя — он велел туземцам каждое утро строиться и ходить повсюду гуськом.

Русский смотрел на все это презрительно.

Карлсон даже обижался:

Вы же сами рассказывали мне историю про жабу на болоте и упавшую стрелу? А еще историю про то, как у вас на родине кладут жабу в молоко? А потом историю про то, как две жабы упали в это молоко и одна не хотела умирать? И историю про то, как две жабы упали в миску с кетчупом, а одна сдалась и утонула, а вторая стала быстро сучить лапками и сбила кетчуп обратно в томаты?



Но русский был прав — ничего не выходило.

И Карлсон пришел к старейшине и сказал, что ничего не выходит, потому что они что-то забыли.

Точно, — ответил старик. — Еще была специальная хижина. Люди в этой хижине громко кричали в специальный ящик и ругались. А потом прилетали самолеты.

И туземцы под началом Карлсона построили хижину и принесли несколько коробок на выбор.

Карлсон выбрал подходящую и нарисовал на ней углем ручки и кнопки.

Потом он вставил в нее полую трубку и набрал в легкие воздух.

И стоило только ему заорать в эту трубку: «Я — жаба, я жаба!», как в небе, где-то далеко, сгустился тонкий металлический звук.

Еще не поднимая головы от своего ящика, Карлсон уже знал, что это такое.



УЧИТЕЛЬНИЦА СИММЕТРИИ


Малыш был придворным парикмахером. То есть его называли «придворный парикмахер», хотя господин Карлос, сын Карлоса, вовсе не был королем.

Господин Карлос был диктатором.

И еще господин Карлос был человеком со странностями — его управлению принадлежал целый мир. В нем были земли африканские, земли индийские, земли тихоокеанские, земли латиноамериканские и земли, каким-то чудом застрявшие посреди океана.

Он распоряжался ими очень давно и пережил несколько войн из тех, что полыхали неподалеку, и провел множество войн в своих владениях.

Восстания были безжалостно подавлены, и теперь в империи господина Карлоса царил мир.

Он был признан светочем нации. Один знаменитый мореплаватель был даже признан вторым по значимости национальным героем после господина Карлоса. Или же господина Карлоса признали таким же знаменитым, как этот мореплаватель, который впервые обогнул и впервые посетил.

Статуи обоих, впрочем, стояли рядом и были одного размера.

Господин Карлос, однако, ничего не посещал.

Он был затворник.

Ничего не было известно о господине Карлосе — ни то, как он живет, ни когда он встает. Никто даже не знал, был ли он женат.

А обслуга господина Карлоса была выписана из дальних стран и не знала языка великой империи, над которой не заходило солнце. Французский повар попытался изучить родной язык господина Карлоса, польстившись на шипящие, будто жир на сковородке, звуки, да тут же и очутился под сенью своей знаменитой ажурной башни.

Остальная обслуга была умнее.

Поэтому парикмахер Свантессон лишних вопросов не задавал, а стриг да брил своего хозяина в полном молчании.

Собственно, и господином Карлосом называл его Свантессон про себя. Все подданные называли его Карлуш Второй, начисто забыв о том, чем прославился первый. Свантессон брил и стриг, и ничто не нарушало его безмятежного распорядка. Он отправлялся во дворец, будто гвардеец в свой караул.

А потом возвращался обратно в свою квартирку, утопающую в цветах.

Там ему приветливо улыбалась хозяйка (не произнося, впрочем, ни слова). Свантессону хозяйка нравилась, и он много раз представлял, как положит руку ей на плечо, а потом они рухнут в пучину матраса, прибой одеяла накроет их и останется только жаркий шепот, где все слова будут состоять из звука «ш-ш-ш».

Но дни шли за днями, а ничего не происходило. Свантессон шел во дворец, господин Карлос появлялся из боковой двери (он делал ровно одиннадцать шагов и садился в кресло). Потом Свантессон брил его, и господин Карлос беззвучно покидал комнату через другую дверь, сделав уже тринадцать шагов.

Хозяйка все так же улыбалась ему, и время застыло, как солнце над империей господина Карлоса, которая, как было понятно, вовсе не была империей.

Но вот однажды, вернувшись домой, парикмахер Свантессон обнаружил перемену. Хозяйка показывала ему щенка.

Щенок был очень мил, и они одновременно наклонились к нему.

А наклонившись, они с размаху стукнулись лбами. Свантессон успел подхватить женщину, которая захлебывалась своим взволнованным «ш-ш-ш». Они неловко упали на кровать Свантессона, и матрас принял их, как море, всколыхнувшись. Одеяло спутало Свантессону ноги, но в ухо уже лилось настойчивое, как волна, «ш-ш-ш».

Он очнулся нескоро и долго глядел в далекий, полный лепнины потолок. «Всю жизнь я мечтал о собаке», — отчего-то вспомнил он.

Но по комнатам уже разносился запах кофе.

В этот день он выучил свое первое слово из языка империи.

А через месяц, когда мореплаватель освоился и с волнами, и с прибоем, а также обнаружил, что есть масса способов добраться до цели путешествия — плывя на спине, на животе, сбоку и всяко разно натягивая снасти, его хозяйка, как бы между делом, попросила подвинуть его кресло.

Нет, не это кресло, а то, за которым ты стоишь во дворце, милый. Подвинь его ко второй двери. Всего чуть-чуть, просто подвинь — и тогда от одной двери будет двенадцать шагов и до другой двери — двенадцать шагов. Поровну, милый. Симметрия — это жизнь, милый, я правду тебе говорю. Только ш-ш-ш...

Свантессон успел удивиться тому, как точно всем известны эти шаги, но прибой накрыл его снова.

На следующий день он не сделал этого, и только на третий день он наклонился, будто бы случайно уронив ножницы, и толкнул кресло плечом.

Господин Карлос вошел в комнату и молча совершил свой путь.

На секунду он остановился перед воображаемым креслом и сел в него, свое воображаемое кресло, стоявшее в шаге от настоящего.

Голова гулко стукнула в мраморный пол, будто якорь, брошенный знаменитым мореплавателем в неизвестной бухте.

В комнату вбежали гвардейцы, парикмахера схватили за руки, допросили — но он по-прежнему отвечал по-шведски, что ничего не понимает.

Он вернулся домой, зная, что возмездие неотвратимо и бежать ему некуда.

Это временная передышка — на несколько часов.

До Свантессона давно доходили смутные слухи о том, что бывает с врагами господина Карлоса, и он решил не медлить.

Он ни о чем не жалел — он уже несколько раз обогнул свою жизнь, плавая в перинах наемной постели, и теперь впервые снял со стены старинный пистолет с длинным дулом.

Пистолет был заряжен, и Свантессон с ужасом глянул в черное и холодное пока дуло. Много лет оружие ждало свою жертву.

В этот момент в комнату зашла хозяйка.

В руках у нее был цветок.

Она подмигнула Свантессону и вложила гвоздику в дуло пистолета.



ЗМЕИНЫЙ ЯЗЫК


Карлсона боялись. Всех пришельцев с Севера боялись, но его — особенно.

Один купец говорил, что за морем встретил соотечественника Карлсона. Хитрый торговец, чьи доходы больше определялись варяжскими клинками, чем хитростью мены, рассказывал, что давным-давно сына конунга отдали к северным волхвам в обучение.

Отданным в учебу на голову надевали рогатый шлем — и шлем сам определял, кому быть воином, кому законником, а кому заняться ведовством. Надетый на голову мальчика шлем зашипел, как вода на железной сковороде солеварни. И мальчик выучил змеиный язык и овладел искусством полета с совами.

Но это осталось сказкой, болтовней чужого купца.

Когда его брата убили на юге, он пришел княжить вместо него.

Наложницы, которых он брал неохотно, болтали, что язык молодого князя раздвоен на конце. Он доставлял женщине неизъяснимое удовольствие, но потом та чахла и умирала в считанные дни.

Князя боялись, и боялись больше прочих варягов.

Свои боялись больше чужих, потому что свои знали его повадки лучше. Только один слуга боялся князя мало — оттого что в детстве его укусила змея. Отец отсек ему пораженное ядом мясо, оставив навеки хромым. А хромому рабу жить плохо, и смерти он не боится вовсе.

Однажды из степи пришли хазары, они сгустились из летнего марева на горизонте, как призраки.

Пришельцы выжгли поля и угнали скот.

Среди воя и плача своих подданных один князь сохранял спокойствие, он не торопясь собрал дружину и вышел в поход.

По дороге дозорные поймали молодого хазарина. Тот ехал домой от византийских переписчиков с драгоценной ношей — рукописью словаря, расписанного византийцами, а украшенного и переплетенного персами. Словарь хранился в специальном ковчеге, и князь долго смотрел на эту диковину.

Что записано там? — спросил он хазарина наконец.

Все, — просто отвечал хазарин.

Вся жизнь?

И вся смерть.

И моя?

И твоя, князь, — отвечал хазарин, открывая книгу. — Смотри, ты умрешь от своего друга.

У меня нет друзей, — ответил князь.

Ты это говоришь.

И тогда князь, спрыгнув с коня и еще не коснувшись сапогами земли, в развороте ударил мечом в конскую шею.

Теперь их точно нет, — сказал князь, приблизив свое лицо к лицу хазарина, забрызганного конской кровью. — Отпустите его, пусть умрет в степи.

После этого он сел на лошадь хазарина, и она сама понесла седока к своему дому.

Через много дней отряд достиг устья Волги и хазарской столицы. Князь встал лагерем рядом и в знак дружбы попросил от города всех одиноких петухов. Хазары смеялись, но нашли ему петуха — действительно одинокого, но единственного. Потому что во всяком хозяйстве петух живет вместе с курами. Князь привязал к петуху горящий трут и пустил в камыши, и через мгновение город оказался в кольце огня. Огонь поднимался все выше и вдруг, по мановению руки князя, сомкнулся над городом. Никто из хазар не вышел из-под огненного купола, и только тени от домов еще несколько месяцев чернели на земле.

Лишь один из подданных кагана уцелел — и то потому, что не успел вернуться домой со своим словарем.

Теперь он сидел среди гари, задумчиво перебирая листы, в которые ветер совал закладки из сажи.

Через три дня молодой хазарин сложил рукопись в ковчежец и, повесив мешок на плечо, растворился в степи.

А князь повернул домой, ничуть не беспокоясь о судьбе исчезнувшего города.

Шли годы, и князь по-прежнему наводил ужас на своих подданных. Он высох и постарел, но был так же крепок в седле.

Ходили слухи, что в полнолуние он летает над своим теремом и воет по-волчьи.

Князь и правда выл — тоска наполняла его, и не было друга, с которым он мог бы вспомнить прошлое.

Поэтому он повадился говорить со змеями, что выползали на теплые камни по весне.

Ну ты, змея, — говорил он, — здравствуй. Мы опять встретились, ни от кого не ждал вестей, а от тебя, змея, и подавно… Но все же расскажи, как там, в родной земле, среди корней роз и между костей — бараньих и человечьих?

Немногие из слуг выдерживали это зрелище, да и любой бы побоялся приблизиться к князю, когда в горле у него шипело и клекотало, а во рту ворочался змеиный язык.

Змеи внимательно слушали его и одновременно поворачивали к князю свои головы.

Как-то он с дружиной выехал на охоту.

Кони встали перед белыми костями, что лежали среди высокой травы.

Князь приказал своим слугам отъехать прочь, но его хромоногий слуга не успел убраться вовремя и услышал, как князь говорит кому-то:

А у тебя хороший яд? Ты не заставишь меня долго мучиться?

Слуга не мог шевельнуться от страха.

Карлсон встал прямо у черепа коня, и точно желтая молния метнулась у его ног. Мгновение он оставался недвижим, а потом упал, как падает дерево. Он упал медленно и неслышно, ведь колышащаяся трава и ветер заглушают в степи все звуки.



ЗВЕЗДА ОХЛАМОНА


Карлсон ехал по России. Так ему как-то посоветовал один русский — «проездиться по России». Но этот русский был вполне безумен, да и дорога вполне подтверждала его безумие. Молодая графиня тряслась рядом в карете — сначала ему казалось, что это будет забавное путешествие, но вскоре он возненавидел спутницу. Она оказалась тупа, как пробка.

При этом графиня без умолку трещала о магнетизме, беседах с умершими, о грядущем и о том, что от Солнца оторвался кусок и теперь вот летит к нам.

Когда Карлсон в очередной раз услышал, что отрывной календарь Брюса кончается в будущем году, он перебрался на козлы.

Где-то под Смоленском карета уронила колесо в русскую грязь, и кучер, философски подперев голову кулаком, уставился вдаль.

Карлсон пошел, зачерпывая ботфортами жижу, к барскому дому, который он приметил еще с дороги.

Он шел по липовой аллее, пересекавшей парк.

Карлсон уже видел такие парки в русских усадьбах — там в потайном уголке можно было наткнуться на каменную женщину со стрелой в руке, на урну с надписью на цоколе: «Присядь под нею и подумай — сколь быстротечно время», а то и на печальные руины жилища, оплетенные плющом.

Здесь и вовсе над воротами висела масонская звезда, кованная неловким кузнецом, отчего все лучи у нее были розны.

Карлсон еще раз проклял эту страну и идею путешествовать по ней с графиней фон Бок.

Но в имении их приняли радушно.

Среди русской грязи их всегда принимали радушно. Чем страшнее были дорожные колеи, тем щедрее были разносолы окрестных помещиков. Они были похожи на робинзонов, что залучили к себе странника, и радостно предлагали ему лакомства, смертельные наливки, а кое-кто норовил предложить Карлсону крепостных Пятниц, раздувая покамест самовары…

Но у Карлсона был свой самовар, довольно, впрочем, обременительный.

Все так и произошло — прием был душевный, почти удушающий. Карету, разумеется, никто не чинил, зато кормили как на убой. Карлсон уже сложил в голове сюжет про молодого русского дворянина, его тетку, каких-то соседей, что оказываются в итоге людоедами. Надо бы с кем-нибудь поделиться — если он сумеет уйти отсюда живым.

Молодой хозяин, отставной сержант гвардии Григорий Охламонов, впрочем, вовсе не интересовался кулинарным искусством, зато интересовался графиней.

Карлсона это вполне устраивало, и он принялся учить молодого русского умению обращаться с женщинами.

От этих иностранных наставлений Охламонов переживал.

Его даже стошнило, когда Карлсон начал рассказывать о своих любовных успехах в Венеции, но потом молодой помещик как-то привык и втянулся.

Однако теперь вместо графини к Карлсону приставал помещик, живший по соседству. Его все звали просто Дядюшка. Дядюшка был человеком странным и все время видел один и тот же сон — про свою свадьбу. Однако ж после обеда сон этот и даже само воспоминание о нем покидало Юрия Петровича — до следующего утра.

Помещик быстро смекнул, что все великие и таинственные европейцы, что приезжали в Россию, имели прозвание на букву «К», и он докучал Карлсону вопросами о том, не он ли осветлял брильянт князю Потемкину. Шпанские мушки его тоже интересовали, а также действительно ли Карлсон бежал из знаменитой венецианской тюрьмы через крышу. В первый же день дошло до главного:

Может, вы и летать пробовали? — спросил Юрий Петрович.

А вот, извольте! — И Карлсон, поднявшись в воздух, сделал круг по комнате.

И с тех пор гость пропал, по десяти раз на дню его преследовали одной просьбой:

А летать-то будете? Перед обедом, а? А после?

Летать — это мне уже не интересно. Видите эту вилку?

Ну?

Хотите, я ее съем?

Да что мне вилка? — Дядюшка теперь не отставал от него. — Вы бы воспарили б…

Чтобы спастись от Дядюшки, Карлсон норовил улететь на реку и пугать там деревенских баб, полоскавших белье.

Но через неделю одна из деревенских девок привела кузнеца, и тот достал низколетящего Карлсона оглоблей.

Да! Это от души… Замечательно. Достойно восхищения, — приговаривал Юрий Петрович, пока Карлсону меняли повязки. — Нет, разными предметами у нас кавалеров отваживали, не скрою, но вот чтоб так, оглоблей… замечательно! За этакий почин вам наша искренняя сердечная благодарность.

После Юрий Петрович принялся расспрашивать Карлсона, что он знает о заговорщиках-масонах.

Карлсон отвечал, что никаких заговорщиков нет, а есть только досужие болтуны, малолетние прапорщики, числом не более сотни, а также народные толпы, что норовят повторить любую нелепицу.

Юрий Петрович настаивал, что для хорошего заговора нужны люди одаренные, а Карлсон возражал в том духе, что нужно лишь поболее глупых людей.

Ах, никого не надобно, — зло говорил он, — потому как толпа повторяет что угодно, лишь бы сами слова ей были приятны.

Но тут оказалось, что графиня фон Бок и молодой хозяин имения, предоставленные сами себе, дошли до странных высот общения. Молодой хозяин, сидя на камне под охламоновой звездой, сперва сочинял стихи своей пассии, а потом и вовсе занялся с ней каббалистикой и алхимическими опытами.

Часами они перебирали латинские и еврейские буквы, терли фамильный хрустальный шар боярина Охламона, пока наконец кто-то из них не крикнул: «Афро-Аместигон!» — шар раскололся, как арбуз, залил всю комнату прогорклым маслом, содержавшимся внутри него еще со времен русского государя Гороха.

Обивка кресел была испорчена, но, успокоившись, молодые люди осознали, что сжимают друг друга в объятиях.

Наутро они ввалились к Карлсону.

Отставьте ее мне! Не отдам ее никому! — Молодой Охламонов теребил руку графини. — За это я открою вам тайну вещего слова!

И снова забормотал-зафроместигонствовал.

Карлсон деланно нахмурился:

Ладно. По рукам. Совет да любовь. Ну и в придачу карету мне свою отдайте.

А про себя подумал: «Нет, определенно в каббалистике есть какой-то прок».



БАБОЧКА


Дядюшка Ю проснулся за несколько секунд до звонка. Зачем ему этот дар, это умение проснуться чуть раньше, он никак не мог понять — сердце все равно бешено колотилось, подготовиться ни к чему было нельзя. Но вот в уши полилась вкрадчивая мелодия телефона.

Его мир уж точно не стал радостнее, когда он понял, о чем просит телефонная трубка.

А только что ему снилась огромная мохнатая бабочка с крыльями мрачного черного цвета, которая с любопытством смотрела на него с потолка. Дядюшка Ю с опаской посмотрел на потолок — он был пуст и чист.

Каждое утро он делал неприятное открытие — жены не было рядом. В пространстве сна, пока мохнатая бабочка находилась в поле его зрения, он ощущал рядом тепло женского тела. Жена всегда разбрасывала в стороны руки, и перед рассветом он гладил ее равнодушную руку, торчащую из-под одеяла.

Но каждое утро он просыпался один.

И сейчас, как и всегда, он медленно спустил с кровати ноги, увитые взбухшими венами, и стал привыкать к перемене положения тела в пространстве.

Его вызывали на службу только когда дело было серьезное — а если вызвали, значит смерть пришла в их маленький курортный городок. А городок как бы не существовал, он был за пределами карты, пределами сознания — Северные территории были за штатом, даже черного порошка ему сюда почти не присылали. Как работать по серьезным делам — было непонятно.

Дядюшка Ю медленно оделся и попрощался с портретом умершей жены на вечно светившейся в углу электронной фотографии.

Через полчаса он уже стоял в гостиничном номере, где, раскинув руки, лежал молодой человек. Фотограф уже ушел, и у тела стоял только помощник дядюшки Ю.

Префектура не любит, когда туристы умирают, — сказал помощник печально. — Смерть не очень хорошая реклама нашему туризму.

Сейчас не тот сезон, когда что-то может помочь нашему туризму. — И дядюшка Ю посмотрел в окно, в которое зимний ветер бросал ошметки соленой пены. — А до весны все забудут об этом финне.

Он швед. Швед по фамилии Свантессон.

Неважно.

Дядюшка Ю начал разглядывать тело. «Интересно, — подумал он, — он сидел в своем номере в костюме. Даже при галстуке… Кто сидит в номере в костюме, особенно с молодой женой? Кто из этих новых европейцев едет в свадебное путешествие зимой и сидит потом в номере в костюме и затянутом как удавка галстуке? Интересно, в этом ли костюме он женился? Дурачок».

Можно вынимать? — спросил помощник.

Да вынимайте, чего смотреть.

Тогда молодой полицейский, аккуратно взяв за кончик рукоятки длинный тонкий меч, выдернул его из груди покойника.

Дешевка, дешевка для туристов, — брезгливо отметил помощник. — Я думаю, купили тут же, в сувенирной лавке.

А где жена этого несчастного?

С женой работает психолог.

Дядюшка Ю посмотрел в соседнюю комнату, но заходить туда не стал.

Она говорит, что ее изнасиловали. То есть какой-то тип влез в окно и убил ее мужа. А потом ее изнасиловал — она говорит, что это был ниндзя, но без маски и с виду — европеец.

Дядюшка Ю опять с тоской поглядел в сторону соседней комнаты.

А завтра она скажет, что приехала из Кореи мстить за честь бабушки. Значит, с ней будем говорить завтра. А следы-то есть?

Оказалось, что следы есть, и в окно действительно кто-то лазил, и анализы взяты, и все случилось правильным образом за то время, пока дядюшка Ю сидел на кровати, свесив ноги и привыкая к вертикальному положению.

А отпечатки?

Есть отпечатки, ищем по базе. Вы будете с кем-нибудь еще говорить? С ночным портье? Нет?

Но говорить пришлось вовсе не с портье.

Когда дядюшка Ю уже собирался вернуться в постель, на улице перед отелем поймали другого шведа (помощник тут же неуклюже сострил по поводу изобилия шведов и их семейной жизни). Все было прекрасно — дело завтра будет закрыто, сюжет прост — пьяная ссора из-за женщины, насилие, драка, и вот сувенир уже торчит в груди молодожена. Швед Людвиг Карлсон, впрочем, уже признался в убийстве. Дядюшка Ю с любопытством смотрел на него — но швед тут же стал объяснять, что убийства никакого не было, а была честная дуэль.

Из-за женщины. Она хотела отдаться мне, она хотела меня, знаете, есть в ней какой-то изгибчик… Впрочем, вы не поймете. И я не смог сопротивляться — да и знаете, этот наш малыш был такой мямля…

Отчего же не пойму? — улыбнулся дядюшка Ю. — Изгибчик. Ну и вы засадили соотечественнику между ребер сувенирный меч — из-за его невесты. Она, правда, говорит, что вы ее изнасиловали.

Врет, тварь! Врет — мы знаем друг друга не первый год. Зачем она врет, мы же давно с ней…

Вот так привычка у вас ездить в свадебное путешествие втроем. Это что-то национальное?

Перестаньте! Я приехал к бабушке!

У вас тут бабушка?

Ну, не здесь, она в Ямагате. Преподает шведский. Я просто заехал в гости к этим идиотам.

А зачем залезли в окно?

Романтика. Я же говорю, что вы не поймете.

То есть вы утверждаете, что не насиловали жену убитого?

Какое там, вы бы ее видели. Она сама кого захочет… Ну, в общем, не насиловал.

Ночь уползала в горы, а край неба над океаном стал светлеть, будто серебряная бабочка осыпала пыльцой с крыльев небо на востоке.

Дело выходило отвратительным, картинка переворачивалась, как в детском калейдоскопе пхао-пхао. Ну хорошо, убийца у нас есть, мы не можем понять мотив, и все, как всегда, врут. Все врут — как ему постоянно говорил его друг, доктор-патологоанатом. Правда, потом он прибавлял: «Кроме моих пациентов».

Но тут дядюшке Ю сказали, что из номера еще кое-что пропало — деньги, пара колец. Карлсон даже завизжал, когда ему об этом сказали:

Я, может, убийца, но не вор!

Картинка в этом калейдоскопе перевернулась еще раз, когда дядюшка Ю дошел до ночного портье. Им оказался прыщавый молодой человек, все время отводивший глаза. Прыщавый сразу не понравился дядюшке Ю, и, рассеянно выслушав его рассказ, он вдруг перехватил руку портье и быстрым движением заломил ее за спину юнца. Затем дядюшка Ю залез цепкими пальцами в карман форменного пиджака. На дне кармана покоились два кольца и деньги, свернутые в маленький цилиндрик, перехваченный резинкой.

Еще раз, — спросил дядюшка Ю бесцветным голосом, — как все было?

Ночной портье заплакал, и только сейчас дядюшка Ю увидел, как тот молод. «Он не просто молод, он — мальчик. Маленький глупый мальчик, — подумал старик. — Но жизнь этого мальчика сегодня уже переменилась навсегда».

Моей сестре нужно учиться, — сказал, шмыгнув носом, ночной портье.

Итак, еще раз: как все было.

Мальчик в форменном пиджаке сказал, что он думал, что шведы будут заниматься любовью втроем, как у них принято. Он точно думал — втроем, и так, конечно, у них принято. Он хотел подсмотреть или, если повезет, записать.

Записать? Удалось?

Нет, не удалось.

Итак, муж с женой о чем-то спорили, а потом отворилось окно, и в комнату влетел этот третий, и мальчик понял, что гость возник не вовремя. Третий был лишний, и не просто явился в неурочный час, а раскрыл тайну измены. Молодой муж выхватил сувенирный меч из той корзины с покупками, что ночной портье видел накануне.

Они начали драться, но любовник был ловчее и повалил мужа. И тогда жена подобрала с пола меч и вонзила в своего супруга, пригвоздив к полу, как бабочку. «Надо же, какие хорошие делают у нас сувениры», — подумал дядюшка Ю, а портье продолжал:

А вот после этого они действительно начали — прямо рядом с телом, они…

Достаточно, — оборвал дядюшка Ю, — потом ты поймешь, маленький глупый мальчик, что это ужасно скучно — то, что было потом. Впрочем, потом ты забрал с туалетного столика кольца, а из кармана убитого деньги.

Да, пока они были в душе.

Эти финны оба были в душе?

Они — шведы, но да — оба. И он, и она.



Портье увели, но ясности в деле не появилось.

Помощник выглядел измотанным, и дядюшка Ю отпустил его. Ему никто не был нужен для дальнейшего. Дядюшка Ю поставил рядом с трупом на ковер две курильницы и вынул из кармана пакетик с черным порошком. Порошок, попав на пламя, превратился в горький и едкий дым.

И из этого дыма выступил бледный, полупрозрачный молодой швед. Он стоял посреди комнаты, затравленно озираясь.

Дядюшка Ю заговорил с ним по-английски, тщательно подбирая слова, но призрак все равно не сразу понял, чего от него хотят.

Нет, — сказал он внезапно посиневшими губами, — я сам. Никто меня не убивал. Я застал их обоих, они были как безумные, кажется, они приняли что-то, какие-то вещества — Карлсон все изображал, как он может летать по комнате, а потом они повалились вместе и стали… Ну, я думаю, они вообще не понимали, что делают, и это было самое обидное. Я стоял над ними, и они не обращали на меня никакого внимания. И тогда я достал этот фальшивый меч и ударил себя в грудь. А они все пыхтели и не заметили ничего. Понимаете — я лежал рядом, а они ничего не замечали. Карлсон сколько хочет может думать, что убил меня, но правда в том, что это сделал я сам.

«Все путается, как детали сна перед пробуждением», — подумал дядюшка Ю и медленно убрал курильницы.

Он посмотрел в окно. Солнце уже взошло, а океан был спокоен, будто в него налили масло.

Изредка по этой плоскости пробегала рябь, будто кто-то надвигал один лист рисовой бумаги на другой. Он никогда не смотрел на океан в этот час под этим углом, может, в этом была причина, но нет, нет. Что-то было странное в движении воды, это был даже не след на воде, а стык двух изображений. Так менялась бабочка в его снах, перед тем как зазвонит ночной телефон.

Теперь дядюшка Ю догадывался, почему это так происходит, — это накладываются друг на друга два сна таинственного существа, так похожего на гигантскую мохнатую бабочку, дробятся и скоро исчезнут, потому что память о снах в голове другого существа, как и сами сны бабочки, хрупки и непрочны.

И вот сейчас мир дернется, и пропадет все — и номер в свадебных сердечках, и это тело у его ног, и весь его мир.

Вопрос был только в том, успеет ли он прежде добраться домой и уснуть.



ЗИЯНИЕ


Папа писал роман.

Он писал про Чернобыльскую зону, про одного шведа, который жил там как одинокий охотник на разных монстров, и были в этом романе прочие страсти. Платили за это мало, и роман его то и дело останавливался, как паровоз без угля.

Малыш иногда слышал, как родители ночью ругаются на кухне, и был от этого печальный, как увядший на подоконнике цветок.

Поэтому он очень обрадовался, когда узнал, что папа нашел новую работу. Причем вся семья должна была ехать с ним — и все оттого, что папа нанялся караулить один отель в Лапландии во время мертвого сезона.

Они приехали в это заброшенное место, и Малышу сразу стало не по себе. Пока в отеле жил один человек — старый садовник дядюшка Юлиус — главной его обязанностью было ухаживать за огромными кустами Зеленого Лабиринта.

Но теперь дядюшка Юлиус уезжал, и никаких обязанностей у него больше не было.

Он неодобрительно глядел на новых постояльцев, оказавшихся сторожами. Впрочем, к Малышу он отнесся приветливо.

А что собирается делать твой папа?

Мой папа будет тут следить за всем. Ну и за Лабиринтом тоже, но вообще-то он хочет написать роман. Он говорит, что писатель Хемингуэй написал в отеле роман. Нет, кажется, он написал в отеле много романов… Или — нет, он написал много хороших романов во множестве отелей.

Тут тонкость, — сказал дядюшка Юлиус. — Хороший роман можно написать только в обстреливаемом отеле.

Ты, дядюшка Юлиус, вполне можешь немного пострелять, — ответил Малыш. — У тебя же есть ружье. Спрячься в свои кусты и пальни по окнам. Я уверен, что папе это понравится.

Но дядюшка Юлиус отчего-то отказался и уехал в город, пообещав, что у них и без этого будет достаточно приключений.

И точно — прямо на следующий день мама застала папу целующимся в ванной с какой-то голой женщиной.

Напрасно папа кричал, что это настоящее привидение, мама гоняла его по всем этажам отеля шваброй. Это было жутко смешно, но папе эта игра отчего-то не понравилась. Малыш очень хотел посмотреть на голую женщину, которую родители называли фрекен Бок, но эта женщина провалилась как сквозь землю.

«К тому же она наверняка успела одеться», — утешал себя Малыш.

Но без фрекен Бок мир уже был для него неполон. В какой-то книге он читал, что это называется «Зияние».

А пока папа очень обиделся на всех и, вместо того чтобы писать дальше свой роман, напился.

Малыш пришел к нему в бар и обнаружил, что папа пьет не один, а с толстеньким человечком в летном шлеме, что называл себя Карлсоном.

Это мой воображаемый друг, — спокойно сказал папа.

Но Малыш и не думал волноваться: у него самого этих воображаемых друзей была полная кошелка.

Карлсон ему понравился, и они втроем чуть не устроили в баре пожар, пробуя поджигать разные напитки.

Папа пил несколько дней, и в это время Малыш повсюду видел Карлсона. Он уже не сидел рядом с папой, а познакомился с мамой Малыша и прогуливался с ней под ручку возле Зеленого Лабиринта.

В это время откуда-то появилась очень красивая, интересная девушка и представилась Малышу как фрекен Бок. Она была действительно одета — в короткое черное платьице и белые чулочки, но Малышу уже было все равно. Им никто не занимался, и он с радостью стал играть с фрекен Бок в «Найди шарик» и «Птичка и яблоки».

Иногда Малыш видел, как совершенно очумелый папа бегает по коридорам с топором. Малыш думал, что папа, наверное, пишет русский роман. А в русском романе всегда есть топоры и всяческая суета.

Так дни тянулись за днями, и Малыш очень удивился, когда в отеле зазвонил телефон.

Это был дядюшка Юлиус.

Он выслушал Малыша и завистливо спросил, как часто тот выигрывает в «Найди шарик». Малыш сказал, что практически всегда, и трубка обиженно замолчала.

Потом дядюшка Юлиус заговорил, а заговорив, сбавил на полтона голос и сообщил Малышу, чтобы он был осторожен.

Жизнь коротка, а ты так беспечен, — сказал он. — Берегись.

А чего надо беречься? — переспросил Малыш изумленно.

Берегись внутренних друзей. Ну и Зеленого Лабиринта, конечно. А то будет тебе Зияние.

Но уберечься не получилось — потому что сразу после этого папа заблудился в этом самом Лабиринте и орал так жалобно, что Малыш пошел его спасать. Он полчаса бродил среди кустов, пока не вышел на странную поляну, посреди которой прыгали его отец и Карлсон. Они дрались на коротких суковатых палках, и видно было, что Карлсон побеждает.

Вдруг поляну озарила фиолетовая молния, и, ломая сучья, Малыш вместе с папой вылетели из Зеленого Лабиринта. Наверное, это и случилось — «Зияние».

Малыш очнулся оттого, что мама пыталась запихнуть его в машину. Там уже сидел мертвецки пьяный папа. Малыш подумал, что для папы это стало давно обычным делом, но вот в маме что-то настораживало. И верно! Он вдруг понял, что у мамы здоровенный синяк под глазом.

Мама вела машину посреди Лапландской равнины и бормотала себе под нос:

Вот они, ваши сказки, вот они, ваши сказочники…

А Малыш, расплющив нос о стекло, смотрел в темнеющий вечерний пейзаж.

Он думал о том, как было бы хорошо, если бы фрекен Бок жила с ними. Мама же не вечно будет злиться — это ведь пустяки, дело-то житейское.



ИМЕНИЕ


На дощатой террасе близ конопляника веснушчатая дочь тайного советника Агриппина Саввична фон Бок потчевала коллежского асессора Аполлона Филипповича Карлсона винегретом с ветчиной и другими яствами под искусный аккомпанемент виолончели с фортепиано.

Подали ли вы апелляцию? — произносила веснушчатая нимфа протяжно.

Нет-с, — отвечал асессор печально. — Ни к чему.

В коноплянике пели птицы, будто в терновнике.

Батюшка ваш, Филипп Аполлинарьевич, будет недоволен.

Ах, оставьте, Агриппина Саввична, — печально пел Аполлон Филиппович и тянулся вилкой к буженине.

Мадмуазель фон Бок откинулась на оттоманке и запечалилась.

Гнев Филиппа Аполлинарьевича был страшен, и лучше б случился какой конфуз с Аполлоном Филипповичем навроде инфлюэнцы или аппендицита, чем прознал батюшка о том, что его милый сынок не прошел испытание на чин.

Папенька у свояченицы, — отвечал Аполлон Филиппович. — Папеньке не до меня, я сразу понял это, когда он надел свой коломянковый костюм и шляпу канотье. Ему не до меня, а уж коли муж ее, эксцентричный подьячий Фаддей Власьевич, вернется с вакации с протоиереем ранее обычного, долго не до меня батюшке будет. Уж такое бланманже в шоколаде он отведает, что о моем чине забудет надолго…

Билась муха в абажуре, что привез еще полвека назад отец Агриппины Саввичны из Германии, не то из Ганновера, не то из Шлезвиг-Гольштейна, а то и вовсе из Баден-Бадена. Будто монпансье, во рту таяло время.

Но чу! Раздалися бубенцы, заржали кони, стукнули двери, и выкатился слуга в иссиня-черном кафтане:

Барыня! К вам…

Не было ему ответа, и он снова пискнул:

К вам!..

Вошедший отстранил его и поклонился:

Дитмар Эльяшевич Розенталь!



ДИЕТОЛОГ ПРАТАСОВ


Малыш учился прилежно и с душой. Он мечтал стать врачом, и не просто врачом, а диетологом.

И когда он встречал лентяев, ему было физиологически неприятно.

Особенно неприятен Малышу был однокурсник Карлсон — Малыш втайне считал его евреем за фамилию. Впрочем, какой Карлсон еврей? Но нет, еврей-еврей, шептало что-то внутри.

Тем более что Карлсон праздновал Хануку целый год.

На занятиях в институте Карлсон путал кости и мышцы. У него самого мышцы вовсе были невидны — Карлсон был пухл и толст.

И вот однажды пришел тот час, которого ждет старшекурсник.

Новоиспеченных медиков распределяли по больницам.

В ночь накануне они шумной компанией отправились гулять по столице. Малыша вела под руку студентка с журфака, она была давней студенткой, не очень красивой, но практичной.

Журналистка решила, что диетолог составит ее счастье — не все, так хоть финансовое.

Дешевая водка лилась Москвой-рекой, и дело кончилось в Александровском саду. Они оскорбили кремлевскую стену действием. Все бы сошло с рук (неловкий эвфемизм), но одна студентка завизжала, когда увидела склонившегося из-за зубца часового. Мгновенно сад осветился — и их взяли, как были — со спущенными штанами.

Девицы через три дня вдруг осознали себя санитарками в калужской больнице, а Малыш и Карлсон еще неделю ждали разбирательства.

А давай поменяемся фамилиями? — в первый же день предложил Карлсон. — Мне хорошо, да и тебе неплохо. Тебя еще в Швецию вышлют... А я тут сам справлюсь.

Малыш недолго колебался — хмеля в нем пока что было достаточно.

И когда охранник вызвал Карлсона с вещами, Малыш подхватил свой полиэтиленовый пакетик и выскочил вон.

А ты, Пратасов, сиди, — мрачно сказал охранник.

Карлсон с улыбкой посмотрел на дверь. Теперь свидетелей не осталось. В тот же вечер он улетел прочь.

Прямо с тюремного двора, во время прогулки.

Это изрядно озадачило охрану.

Но мудрый начальник был не промах и тут же вписал в список арестантов слово «секретный».

Так обычно делалось в те патриархальные времена, когда сидельца не полагалось показывать лишним людям. Так один шведский дипломат просидел лет тридцать и был выпущен только когда окончательно поверил, что он фотограф из города Торжка. И так это его разобрало, что он приехал в Торжок, женился там и умер — лет еще через десять. В тамошней рюмочной, не достигая его шведского языка, никак не могли понять, что это он так ругается, когда напьется. И вроде не матерится, но, видно, забористо разговаривает.

Итак, новый заключенный был секретный и фигуры не имел.

Несколько раз к нему в камеру приходили правозащитники и уныло рассматривали пустую камеру.

Им нечего было предъявить администрации — если ввергнутый в узилище диетолог фигуры не имел, то он не мог бороться, объявить голодовку или составить петицию.

Некрасивая журналистка стала признанным специалистом по этой истории и не реже, чем раз в месяц, публиковала в блоге новости из тюрьмы, а потом и из колонии.



Между тем Малыш брел по чужой ему Швеции. Он никому не смотрел прямо в лицо и различал людей по запаху. Пахло «Макдональдсом» и прочей быстрой едой.

Диета была чужда этой стране.

По запаху Малыш выбирал место для ночлега, причем норовил спать под деревом, потому что под деревом дождь не так мочит.

Он шел, нигде не задерживаясь, и был тут никому не нужен.

Он проходил шведские деревни, как проходил реку плоский камешек, «блинок», пускаемый мальчишкой, — почти не задевая. Изредка какая-нибудь шведка давала ему молока. Он пил стоя и уходил дальше. Ребятишки затихали и блистали белесыми соплями. Деревня смыкалась за ним.

Его походка изменилась с тех пор, когда он бодро входил в ординаторскую. От ходьбы она развинтилась, но эта мякинная, развинченная, даже игрушечная походка была все же походка врача.

Он не разбирался в направлениях. Но эти направления можно было определить. Уклоняясь, делая зигзаги, подобные молниям на картинах, изображающих всемирный потоп, он давал круги, и круги эти медленно сужались.

Так прошел год, пока круг сомкнулся точкой и он вступил в Стокгольм.

Вступя, он обошел его кругом из конца в конец.

Потом он начал кружить по городу, и ему случалось неделями делать один и тот же круг.

Шел он быстро, все тою же своей врачебной, развинченной ординаторской походкой, при которой ноги и руки казались нарочно подвешенными.

Лавочники его ненавидели.

Когда ему случалось проходить по Вазастану, они покрикивали вслед:

Приходи вчера.

Играй назад.

О нем говорили, что он приносит неудачу, а шведские феминистки, что держали у русского посольства бессменный пикет, чтобы откупиться от сглаза, давали ему, молчаливо сговорясь, по гамбургеру.

Мальчишки, которые во все эпохи превосходно улавливают слабых и убогих, бежали за ним и кричали:

Педофил!

Наконец Малыш нашел лестницу, забрался по ней на крышу и сколотил себе там домик.

Заснув в этом домике, он забыл все — жиры, аминокислоты и раздельное питание.

Питался он пойманными голубями.



А в его родном городе дела шли своим чередом.

Секретный арестант под его старой фамилией был освобожден вместе с другими узниками режима.

Когда диетолог Пратасов вернулся из Сибири, о нем уже знали многие. О нем много писали в прессе — отечественной и зарубежной.

Это был тот самый диетолог, который сделал что-то ужасное под окном Президента во имя свободы, был наказан и сослан в Сибирь, а потом помилован и сделан старшим диетологом. Таковы были вполне определенные черты его жизни.

Министр уже не чувствовал никакого стеснения с ним и просто назначал то в поликлинику, то в больницу. Он был исправный врач, потому что ничего дурного за ним нельзя было заметить.

Диетологу было пора жениться, и нашли журналистку.

Журналистка сначала обрадовалась, думая, что ее соединяют с внезапным любовником. Она подкрасилась и затянула несходившуюся шнуровку на хипстерских кедах.

Потом в церкви она заметила, что стоит одиноко, а над соседним пустым местом держит венец сотрудник администрации Президента. Она хотела уже снова упасть в обморок, но так как держала глаза опущенными ниц и видела свою талию, то раздумала. Некоторая таинственность обряда, при котором жених не присутствовал, многим понравилась.

И через некоторое время у диетолога Пратасова родился сын, по слухам, похожий на него.

Президент забыл о нем. У него было много дел.

Приближались разные испытания, и у Президента были планы. Планов этих было много, и нередко один заскакивал за другой.

Министр опять впал в немилость. Президент все реже смеялся и искал опоры.

Перебирая списки, он наткнулся на имя диетолога Пратасова и назначил его сперва директором поликлиники, а в другой раз начальником городского здравозахоронения.

Скоро он стал главным санитарным врачом.

Потом Президент снова забыл о нем.

Жизнь врача Пратасова протекала незаметно, и все с этим примирились.

Его предшественник был человеком громким и шумным, и от него многим хотелось отдохнуть, а тут все было тихо и спокойно, что всем нравилось.

Дома у него был свой кабинет, в городской Думе своя комната, и иногда туда заносили донесения и приказы, не слишком удивляясь отсутствию санитарного диетолога.



Лучше всего чувствовала себя в громадной двуспальной кровати журналистка.

Муж продвигался по службе, спать было удобно, сын подрастал. Иногда супружеское место диетолога согревалось каким-либо бизнесменом, капитаном или же вовсе лицедеем. Так, впрочем, бывало во многих чиновничьих постелях столицы, хозяева которых были в отлучке.

Однажды, когда утомившийся любовник спал, ей послышался скрип в соседней комнате. Скрип повторился. Без сомнения, это рассыхался дорогой бразильский паркет, оказавшийся подделкой. Но она мгновенно растолкала заснувшего, вытолкала и бросила ему в дверь одежду.

Опомнившись, она смеялась над собой.

Но и это случалось во многих чиновничьих домах.

А потом муж умер — так часто бывает.

Даже с врачами.

Похороны диетолога долго не забывались Москвой — верно, с неделю о них помнили.

А в тех журналах, что выходили раз в две недели, — и того дольше.

По Тверской ехала вереница машин с мигалками.

На подушках несли ордена.

За черным тяжелым гробом, втиснутым в машину «скорой помощи», ехала в кабриолете жена, прижав к себе великовозрастного сына.

И она плакала.

У крематория стреляли солдаты в белых перчатках, а потом еще стрелял караул на кладбище.

Стреляли все — даже дагестанцы, торговавшие цветами у ограды.

К незарытой могиле с некоторым опозданием приехал Президент и, кашлянув, произнес:

У меня умирают лучшие люди.



Карлсона же с тех пор вовсе никто не видел. Но это немудрено с такой путаницей в фамилиях.



ЛОШАДКИ


Карлсон раздвинул ветки и, кряхтя, выбрался на поляну.

Там стояли три симпатичные крохотные лошадки — беленькая, черненькая и красненькая.

Ближе всех стояла красненькая, впрочем, когда Карлсон пригляделся, то понял, что она — желтенькая, но с ярко-красной гривой. А первой его заметила беленькая.

Здравствуй, как тебя зовут? — спросила она.

Я Карлсон, который живет на крыше.

Вот уж глупости, зачем жить на крыше? Да и где здесь крыша?

По ту сторону шкафа, — хмуро ответил Карлсон. — Так вышло. Я из Швеции. А тебя как звать?

Трикси. В Швеции все такие?

А меня зови Эпл Блум, — вмешалась красненькая, не дав Карлсону ответить. — У меня пока нет метки.

Какой еще метки?

Мне дадут специальный значок с надкусанным яблоком. Я ведь Эппл. А чего ты боишься? Я вот — остаться единственной пони без метки. Знаешь, как страшно стать посмешищем? А моя подруга боится не сдать вовремя отчет о дружбе. Но зато она умеет колдовать и знает все созвездия.

Ничего я не боюсь. Лучше скажи, — Карлсон задал главный вопрос, стараясь казаться спокойным, — а вот такие лошадки с одним рогом тут есть? Не сломанным, нет, а таким… Ну, посередине.

Единороги? Конечно, есть. Но они прискачут только перед самым концом игры, когда нам нужно будет собираться. А пока нужно играть и быть послушными.

Три лошадки собрались в круг и запели песню о послушании.

Карлсон затосковал. Тут единорога не найдешь, и надо завязывать с этими таблетками — небо становилось то розовым, то сиреневым. А найдешь единорога, так нужно еще придумать, как спилить у него панты. Он-то думал приманивать его девочкой, но внезапно оказалось, что Гунилла приобрела ненужный опыт. На всякий случай в сумке у него была резиновая шведская женщина, не имевшая пока вовсе никакого опыта.

А пока он прилег на травку и стал смотреть в небо. Рядом пробежало и вскарабкалось на дерево странное существо с лопаточкой вместо носа. Он помнил, что оно называется шумелка-мышь. Приглядевшись, Карлсон увидел, что на длинной ветке спит человек, обняв саксофон, как женщину. Карлсон и сам несколько раз засыпал, и местность оставалась все той же. У Карлсона даже выросла во сне щетина, хоть казалось, что тут время вовсе не идет, а тонет в розовом сиропе.

Но вот он проснулся в очередной раз и удивился тому, как преобразился вдруг мир! Кажется, что в облаках набухла гигантская серая капитошка. «Откуда я знаю это слово?» — задумался он.

Но тут уж было не до этого.

Человек, что сидел на дереве, очнулся и поднял саксофон.

Раздался противный долгий звук, подобный тому, который издают латиноамериканские музыканты на площадях всех европейских столиц, когда они изображают, как летит кондор.

Сверкнула молния.

Что-то треснуло в небесах, будто порвались огромные штаны.

Но вместо ожидаемой свежести Карлсона окружила мелкая водяная пыль — противная и теплая, как от дождевальной установки в парке.

И тут Эппл радостно наклонилась над ним:

А вот и то, что тебе нужно! «Сумеречная Искорка»!

Показалась другая лошадка, темно-синяя, с фиолетовыми полосками. Слева от нее летела сова, справа — дракон. На ее лбу действительно был рог, правда, в каких-то странных потеках. В этот момент из кустов вышли четыре фигуры.

От чума, — выдохнул Карлсон.

Да, Чума, — согласилась белая лошадка. — Так меня зовут по-настоящему. Вот мы дождались. Баста, карапузики, кончилися танцы. — И она заржала низким утробным ржанием.

Фигуры приблизились.

На Чуму сел всадник, вооруженный блочным луком.

На красного пони сел всадник с мечом, довольно воинственно выглядящий.

На черного пони сел человек с безменом под мышкой.

И наконец, на маленького единорога взгромоздилась унылая фигура с косой.

Ну, погнали, — сказал он.

Через шкаф? — хмуро спросил лучник.

А как еще? Для этого он и придуман, — ответил человек с весами.

И они натянули поводья.



РЕКОНСТРУКЦИЯ


Мне не нравится, что ты все время пьешь, — сказал Командир, переводя дух.

Видно было, что он ненавидит весь мир, потому что ему пришлось лезть по бесконечной лестнице, а потом пробираться пыльным чердаком на крышу.

Если бы я воевал в Афганистане, то курил бы всякое. Но ты знаешь, что я туда не попал.

Мало ли, у вас, питерских, всегда все перевернуто. И слушаешь ты какую-то дрянь. Какие-то двери... Для старперов это все…

Малыш выключил допотопный магнитофон, а Командир брезгливо отодвинул бутылки и лег с ним рядом на нагретую жесть.

А говорят, что курить даже лучше для здоровья. Скоро, говорят, разрешат.

Нам много что обещают скоро. — Малыш говорил с Командиром на равных. Тем более, он был бывший командир.

И Малыш сразу же спросил вдогон:

Куда?

Он знал, что за просьба может быть у Командира, не огород же ему понадобилось полоть.

Ехать надо было недалеко.

Ты понимаешь, — говорил Командир, — он совсем сошел с ума. У него был шанс, а теперь его нет.

Малыша немного вело от утренней выпивки, ему уже хватило романтики в прошлом. Да-да, сто тысяч лет необъявленных войн, и вот еще одна, чужая. И этот полковник, он ведь его знал. Революция пожирает своих детей. Нет, вранье, все пожирают своих детей — и всегда приходят свои — как к Андреасу Нину...

Какая Нина?

А это я так, это из Барселоны, вспомнилось просто, — отмахнулся Малыш.

Вас, питерских, погубит начитанность, вот что.

Малыш пожал плечами. Папа не одобрил бы этой фразы.

Он становится опасен, — продолжал шелестеть голос над ухом. — Ты должен понимать, он воин-поэт в прямом смысле… Ты пойдешь на катере...

К такой-то матери, — сам того не желая, продолжил Малыш.

Он погрузился на катер в верхнем течении реки, по которому еще невозможно было угадать ее величие в течении среднем и нижнем.

Катер шел, поднимая волну, и только у границы сбросил скорость.

Капитан угрюмо смотрел на Малыша. Он, видимо, часто возил такой груз, и не сказать, что это доставляло ему удовольствие.

Малыш думал, что они пересекут границу ночью, но катер прошел ее днем. Просто капитан сходил к пограничникам с красной полиэтиленовой сумкой из супермаркета с логотипом «Кока-Колы», а вернулся уже без сумки. Малыш даже и не поинтересовался, почем нынче переход.

Как только пограничный пост скрылся за поворотом, два матроса стащили брезент с кормы.

Там оказался спаренный пулемет.

Стволы масляно блестели в закатном солнце.

Пулеметом они воспользовались только раз.

Из протоки было высунулась лодка — старая дюралевая «Казанка».

Матрос с плоским, будто стоптанным лицом тут же развернул стволы и стрелял, пока не опустели коробки.

Они отплыли довольно далеко, когда Малыш услышал, как воет собака. Он догадался, что это, видимо, собака с той лодки. Как она уцелела — непонятно. Но больше думать ничего не стал.

Они были уже на черте войны — черта была зыбкой, и войну от мира, по сути, ничего не отделяло.

Так прошло два дня.

Малыш по большей части сидел у борта и слушал в наушниках свою музыку для старперов.

Иногда он лежал на палубе катера и смотрел, как голубое небо чертят реактивные самолеты — он знал их силуэты наизусть, потому что видел их на многих войнах. Если во всем мире будут воевать одним оружием, это было бы логично. Оружейники всегда договорятся, подумал он. Но в наушниках бились клавишные, и он прикрыл глаза. Тем более что в наушниках он не слышал залпов, что становились все ближе и ближе.

Наконец они вошли в пустынный город и, с трудом миновав обломки обрушившихся мостов, причалили к прогулочной пристани.

Там ветер давно истрепал навесы с рекламой «Кока-Колы».

«„Кока-Кола”, — подумал Малыш, — тоже интернациональное оружие».

Мы не обязаны идти с вами, — прервал молчание капитан.

А? Ах, да, разумеется. Но вы, кажется, ждете меня до утра?

Точно так. Но только до утра.

Больше и не надо.

Малыш пошел вдоль пустынной улицы. Какой-то остряк написал на стене старый лозунг «Patria o muerte!» — конечно, с ошибкой.

В нагрудном кармане попискивал навигатор, выводя к старому зданию универмага.

Все решается в универмагах, история всегда рифмуется, подумал Малыш, но не сумел вспомнить, что это за универмаг пришел ему на ум. Какой-то сумасшедший фотограф увязался за ним, бормоча и щелкая аппаратом.

Приглядевшись, Малыш заметил, что объектив у него наглухо заклеен скотчем. Он прошел мимо костров, что чадили в железных бочках. У него несколько раз проверили документы, но Малышу показалось, что он мог бы показывать их кверху ногами.

И вот, пройдя по длинным коридорам, где отовсюду слышалась какая-то разухабистая музыка, он остановился перед дверью с вполне уместной табличкой «Директор».

Узнаю тебя, мой мальчик! Даже сейчас ты постучался, даже сейчас.

Голос был добродушен, и Малыш сразу вспомнил, как услышал его в первый раз. Хозяин этого голоса орал на него под Полтавой лет десять назад. Они выстроились в поле, шведы против русских, и полковник тогда не был еще полковником и даже генерал-поручиком — он был капитаном Преображенского полка.

Здравствуйте, товарищ полковник. Вы помните меня?

Как же тебя не помнить, Малыш? Ты ведь зашел поговорить, да?

Конечно, товарищ полковник, поговорить.

Только сядь сюда, Малыш. Мне очень не хочется, чтобы ты делал какие-нибудь резкие движения, тогда ведь разговор не получится. А помнишь, как я вытащил тебя из вертолета, а потом мы вместе вытащили штурмана? Пилот был убит, а штурмана мы вытащили. У него были перебиты ноги, и, дергаясь, он резал себя обломками костей. Доктор скомандовал: «Наркоз!», и ты резко ударил штурмана в голову. Я не ожидал, что тебя учили и этому. А теперь ты пришел поговорить. Варенья хочешь?

Давайте.

Хозяин выдернул банку из груды таких же за его спиной.

О, на этот раз — клубничное. Хорошо жить в универмаге, да?

Я не люблю клубничное, хотя, впрочем, какая разница.

Ты просто не разбираешься в варенье. А я вот разбираюсь, я даже спирт в нем развожу. Я много в чем разбираюсь. Многие упрекали нас в том, что мы просто хотели пошалить, но ведь ты знаешь, что это не так. Я слишком много читал, прежде чем перестал читать вовсе, — и это были воспоминания. Что толку читать выдумки, нужно читать мемуары — в них хватит и выдумки, и правды. Я хотел реконструировать прошлое.

Всего не перечитаешь, и ничего не вернешь, — сказал Малыш, чтобы только заполнить паузу.

Всего и не надо. Ведь что скажет Папа? А Папа скажет — пустяки, ведь это дело житейское. Но я запомнил, как делается история. Кому сейчас интересны ужасные подробности политических решений Че Гевары, расстреливал ли он несчастных по темницам, и его смешной опыт руководства финансами?

Это все задел для будущего. Тем, кто сейчас рядом, мы не нужны: ни мы, ни наши идеи; они не простят нам голода и бомбежек. Им выплатят пенсии и раздадут хлеб. Если бы мы смогли платить, то все бы решалось просто. Война выигрывается в банках, а не в окопах.

Ну, конечно, — сказал Малыш. — Кусок хлеба с маслом и никаких бомбежек.

О, ты понимаешь, Малыш. А вот те, кто сейчас еще ничего не смыслит, будут рассказывать о нас легенды. Все будет решаться в пространстве художественных текстов и кино. Меня, впрочем, тогда уже не будет. Я удивлен, что мне позволили прожить так долго — революция пожирает своих детей, ты не поверишь, из этой нехитрой мысли состоят все мемуаристы. У тебя, кстати, тоже есть шанс успеть написать что-то в этом духе. Тот, кто привез руки Че Гевары, кажется, написал.

Я не люблю писать.

Люби, не люби — дело твое. Будешь выступать в телевизоре, залезешь в эту маленькую дурацкую коробочку. Постарайся там рассказать обо мне хорошо.

Это уж как выйдет.

Ну, я и не надеялся. Тогда давай сделаем это по-быстрому. Тут на стене, видишь, висит меч. Мне подарили — сам... А, не важно, кто... Я тогда дрался за японцев. Ты читал Мисиму? Да что я спрашиваю, читал, конечно. Это конец, мой милый друг. Это конец, мой единственный друг, конец. This is the end. Я не буду сопротивляться, а ты постарайся отрубить мне голову с одного удара, ладно?

Малыш снял со стены настоящую катану — сразу было видно, что дорогую.

Когда дело было сделано, то он поднял с пола голову и бережно положил ее в пакет с логотипом «Кока-Колы».

Этих пакетов тут была целая стопка, куда ж еще было класть.

Затем Малыш воткнул в уши наушники и вышел.



МАССОВОЕ РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО МОЛНИЕЙ


Хирург Иван Михайлович Сечников купил себе имение поблизости от вотчины своего друга и коллеги.

Родовой дом его друга — естествоиспытателя Ильи Ильича Мечинского находился на берегу огромного озера. Сюда два друга приезжали на лето, когда в занятиях Военно-хирургической академии начинался перерыв.

По четным дням обедали у Мечинского, а по нечетным — у Сечникова.

Дом Мечинского был огромен и стар, дом Сечникова — только что отстроен в модном стиле. Там не было ни одного одинакового окна, по стенам архитектор пустил гипсовые лианы и завитки, а под крышей дорогой художник «из новых» выложил мозаику с демоном. Демон обнимал лебедя, лебедь при этом обращался в девушку, одним словом, крестьяне, проходя по своим деревенским надобностям мимо, отворачивались, сплевывали и протяжно произносили: «Срамота».

Мечинский, наоборот, жил в доме, построенном еще его батюшкой, который придерживался строгого классицизма во всем — от колонн до галстуха. Старый Мечинский был потомком поляка и шведской няньки — порывистым, как польский улан, и суровым, как шведская природа. От него Мечинский унаследовал интерес к сборке мебели.

К примеру, несмотря на Манифест, он был строг к крестьянам. Они же его трепетали, помня, что покоится в подвале под сельской церковью. А в подвале покоилось тело деревенского старосты, что повздорил с барином.

Наутро после ссоры староста скончался, был собственноручно забальзамирован Мечинским-старшим, и теперь лежал в гробу со стеклянной крышкой.

Непослушных детей пугали тем, что их оставят с мумией на ночь.

Наказание было столь страшное, сколь никем и ни разу не осуществленное.

Год тянулся за годом — два друга производили опыты, после которых по всей округе несло то серой, то жжеными перьями. Иногда из сарая-лаборатории выбегал теленок с двумя головами, все коровы в хлеву гадили по звуку медного колокольчика, а голова дворового пса жила отдельно от туловища, насаженная на пучок трубок.

Помогал в этой работе серб Каравайджич, привезенный в Россию Сечниковым при каких-то таинственных обстоятельствах. Ходили слухи, что Николае Каравайджич у себя на родине проводил опыты с электричеством. Он подлежал призыву в австрийскую армию, но был пацифистом. Тогда он зарубил саблей трех австрийских солдат и, не без помощи проезжавшего мимо на воды Сечникова, бежал.

Серб дурно изъяснялся по-русски, что не помешало тому, что в вотчине его русского покровителя треть крестьянских сорванцов получила черные вьющиеся волосы и буйный нрав.

По утру они купались — Сечников в бегущей под горой реке, а суровый Мечинский сев дома в ванну со льдом. Потом они сходились и обсуждали свои опыты над природой.

К примеру, Сечников придумал особые подтяжки с винтом, позволявшие людям перемещаться по воздуху. Но работа над изобретением застопорилась, и теперь Сечников объяснял:

А знаете, коллега, я в таких случаях спрашиваю себя: а могло ли это использоваться для военных нужд, и сразу же себе отвечаю: да, могло! И в этот момент как с плеч дорой! Полное освобождение! Столько времени освобождается!

Мечинский отнесся к этому с пониманием:

Та же история, коллега! Только я думаю: а могли бы использовать мое изобретение для того, чтобы разнообразить плотское вожделение? И тут же понимаю — легко! И сразу же теряю интерес к проблеме.

Вот, к примеру, Николае навел меня на мысль, что направление электричества в проводе можно быстро менять — туда-сюда, туда-сюда. А электрическая энергия в медном проводе — что, если она не течет внутри него, как вода в трубе, а течет снаружи, подобно, подобно… Черт! Наверняка это можно использовать для порнографических картинок!



За обедом оба соседа обычно были погружены в чтение.

Мечинский читал «Петербургский листок», а Сечников — «Московское обозрение», при этом то один, то другой опускали края своих газет в тарелки с супом.

Суп унесли, но друзья, казалось, этого не заметили. Сечников машинально взял из вазы пригоршню вишен. Немного погодя он вытащил из-за щеки первую косточку и, отвлекшись от своей газеты, прицелился в кошку на крыше сарая. Кошка подпрыгнула и зашипела, хоть косточка и угодила в слуховое окно.

Но вдруг их потревожили.

Их мирную трапезу нарушил серб. Сперва что-то рухнуло в зале, затем раздались громовые шаги, а потом появился Каравайджич.

Он ввалился в столовую, как разбойник в корчму, и заорал, что к друзьям приехала неизвестная дама.

Мечинский демонстративно прочистил ухо.

Сечников не обратил на жест друга никакого внимания и так же безумно заорал в ответ: «Проси! Проси!»

Неизвестная в черном платье впорхнула в столовую.

Газеты были тут же сброшены, как паруса в шторм.

Тарелки исчезли — их сменили фужеры. Каравайджич притащил ведерко, в котором стыло, как француз под Москвой, шампанское.

Мой муж, — начала красавица, и два друга, вздохнув, в печали уронили головы — Сечников на левое плечо, а Мечинский — на правое.

Мой покойный муж... — продолжила она, и друзья тут же выправились. — Мой покойный муж знал вас, господин Сечников, как изобретателя кислородного насоса для аэронавтов. А вас, господин Мечинский, как создателя аппарата для автоматической стрижки рекрутов. Он преклонялся перед вами, как может преклоняться купец второй гильдии перед знаменитыми естествоиспытателями природы. Все наше состояние он вложил в экспериментальный аппарат для полетов с помощью аэродинамической подъемной силы.

И вот мой муж погиб, а возможно — убит. Его аэроплан был испорчен, и мой бедный супруг превратился в мокрое место. Я не нахожу себе места от горя. — Тут гостья раскинула руки, и черное платье прекрасно обрисовало ее высокую грудь. — Но не только муж мой стал жертвой темных сил. Я склонна думать, что это чудовище, оккультист и чернокнижник, готов погубить множество других невинных. И вы... — Тут она зарыдала.

Вышло немного неискренне, но кто мог обвинять в неискренности молодую вдову. Уж по крайней мере это не стали бы делать Сечников с Мечинским.

Помилуйте, сударыня, что за чудовище? — не сдержался Мечинский.

Граф Распутин,