Алексей Музычкин
АРНОЛЬД ЛЕЙН
повесть

Музычкин Алексей Владимирович родился в 1965 году в Москве. Окончил МГПИИЯ им. Мориса Тореза, имеет степень магистра делового администрирования (MBA, London Business School). Переводчик, прозаик, совмещает писательский труд с работой в бизнесе. Первый рассказ «Her Point of View» написан по-английски и опубликован в 1998 году голландским издательским домом VNU в голландской версии журнала «Cosmopolitan». В настоящее время живет в России.



Алексей Музычкин

*

АРНОЛЬД ЛЕЙН




On errands of life, these letters speed to death.

Herman Melville. «Bartelby, the Scrivener»


(Посланцы жизни, эти письма торопят смерть.

Герман Мелвилл. «Писец Бартлби»)




ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА


Историю эту я перевел с английского языка на русский почти случайно — строго говоря, я не переводчик по профессии. Несколько лет текст «пылился» на диске моего компьютера, пока по халатности я не пришпилил его вместо нужного файла, отправляя запрос о зачем-то понадобившейся мне информации о поэтах-акмеистах одному своему знакомому филологу, тот случайно попавшим в его руки текстом заинтересовался — и даже настолько, что предложил мне ходатайствовать о его публикации в журнале «N», с которым тесно сотрудничает. Редакция с его подачи согласилась напечатать текст, и меня попросили написать к переводу предисловие.

Что ж, хоть я никогда раньше не писал предисловий — полагаю, что мне следует для начала рассказать, откуда я вообще выкопал эту сумасшедшую историю, а после кратко остановиться на некоторых особенностях стиля, которым она написана, — текст довольно своеобразен, и мне было непросто передать все его нюансы в переводе.

Будучи ученым, а не переводчиком и вообще по характеру своему довольно придирчивым к деталям человеком, я не мог оставить русский текст несовершенным (а другим он в русском варианте из-под моего «пера» выйти не мог — повторяю, я не литератор и не переводчик) — потому я уговорил редактора поместить в сносках к тексту во многих местах вставки с оригинальными отрывками из писем Лейна. Эти выдержки, снабженные иногда и моими комментариями к ним, многочисленны и, как правило, появляются в тех местах, где я либо сомневался в точности перевода, либо не был уверен, что мне удалось правильно понять изначальную мысль автора, либо каялся, что я не смог передать всего изящества оригинала. Для тех, кто хорошо владеет английским языком, история эта будет представлять собой потому в некотором роде два взаимодополняющих и взаимопроникающих текста. Но пусть тех, кто не знает английский, это не отвратит от чтения писем Лейна — в конце концов, я публикую его записки именно для русскоязычного читателя.

Перейду теперь к истории писем.

Все началось с моей учебы в Англии пять лет назад. В королевстве я проходил двухлетний курс в аспирантуре Оксфордского университета на получение степени магистра наук искусствоведения (это аналог нашего кандидатского минимума). Программа, по которой я учился, была довольно специфична — речь шла о синхроническом и диахроническом сопоставлении феноменов и артефактов человеческой культуры и нахождении в том или ином (любом на выбор студента) объекте культурного наследия человечества следов его сосуществования с политическими, философскими и художественными трендами эпохи.

Спешу, пользуясь случаем, отрекомендовать эту серьезную, насыщенную смыслами и аналитически весьма изящную программу интересующимся — подробную информацию о ней можно получить по адресу: Department of Post-Graduate Education, 11, Wellington Square, Охford, UK; преподавание проводится на базе старейших колледжей Университета — Kelly’s College и Cameron Hall.

Весь второй год обучения отводится для подготовки и написания кандидатской диссертации. В течение этого года мне необходимо было выбрать артефакт, на примере которого я бы мог проследить ход развития нескольких связанных с объектом исследования и нашедших в нем отражение исторических и культурных феноменов.

Не могу удержаться и не похвастаться (хоть это и не имеет прямого отношения к представляемому тексту): в конечном счете выбранный мной объект оказался настолько оригинален и полон культурными аллюзиями, что привлек к моей диссертации не только внимание старших преподавателей факультета, но и интерес более широкого научного сообщества. За исследование традиций опиумокурения в Англии с анализом эволюции формы опиумной трубки как отражения изменяющегося отношения английского общества к творческому эскапизму я удостоился публикаций в нескольких серьезных научных журналах по обе стороны океана.

Но до того, как я нашел этот интереснейший сюжет и добился успеха, я, как это часто бывает в жизни, пребывал в отчаянии. Долгие часы просиживал я в Бодлианской библиотеке, перебирая старые тома и рукописи, сканируя бесчисленные фотографии зданий, ваз, оружия, одежды, посуды, картин — пытаясь найти нужный мне яркий артефакт, идею, художественное произведение, социальный феномен или историческое событие, которое бы «выстрелило» в меня скрытыми смыслами своей эпохи.

Однажды, в момент, когда ощущение тупика во мне было особенно сильно, в руки мне попалась затертая копия журнала «Атенеум» («Athenaeum»), издававшегося в Лондоне в 1807 — 1809 годах неким Джоном Айкиным (John Aikin). «Athenaeum» — означает храм Афины (богини, в том числе, мудрости); этим словом в Средние века иногда называли библиотеки, а в XIX веке так начали именовать себя многочисленные открывающиеся по Европе литературные клубы.

Как и многие подобные ему в ту эпоху журналы, «Атенеум» оказался наполнен самым разнообразным содержанием; там можно было найти все — от статей политической направленности, экономической аналитики и публицистики на злобу дня (например, я нашел в номере статью о дуэлях) до страноведческих обзоров, новостей науки, всякой бытовой и мелконовостной чепухи, — также он содержал в себе литературную критику и собственно литературные произведения.

По выработанной в Оксфорде привычке подкреплять работы ссылками на источники я передал в редакцию фотокопию первой страницы журнала (это был четвертый выпуск журнала за 1808 год), а также фотокопию той страницы, на которой было напечатано оглавление. Анонс писем Арнольда Лейна следует в оглавлении вторым по счету — в первой строчке сразу за объявлением статьи «О дуэлировании» (On Duelling) и заканчивается перед анонсом статьи с названием (тут я не мог не удивиться мистическому совпадению) «Отчет о внешней и внутренней торговле России» (Account of the Foreign and Internal Trade of Russia).

Как видите, озаглавлен был интересующий нас текст в соответствии с литературными вкусами времени: «Выдержки из писем рядового Арнольда Лейна из Харрогейтао его странной жизни и метафорической смерти» (Extracts from the Letters of Private Arnold Layne of Harrogate, on Нis Odd Life and Нis Metaphorical Death). Публикация предварялась вступительным словом главного редактора журнала Джона Айкина.

В предисловии Айкин пишет, что письма Арнольда Лейна были предложены ему для печати неким постоянным корреспондентом журнала, землевладельцем из графства Йоркшир, сэром Николасом Теодором Холлом (Sir Nicolas Theodor Hall). Этот сэр Николас наткнулся на письма, разбирая бумаги, полученные им в наследство от своего отца, полковника 8-го полка королевской армии, сэра Теодора Бенджамина Холла (Sir Theodor Benjamin Hall), скоропостижно скончавшегося в 1807 году. Именно под начальством последнего в восьмидесятых годах XVIII века служил в расположении полка в Уэзерби (Wetherby) автор писем, рядовой Лейн.

Или якобы служил?

Действительно, письма Лейна, по размышлению, вполне могли были быть сочинены и самим сэром Николасом Холлом — судя по нескольким публикациям последнего, которые я обнаружил в более поздних номерах «Атенеума», это был человек с немалой литературной амбицией, пусть и не блестящего таланта, — манеру его письма, однако, с некоторой натяжкой можно признать схожей со стилем Лейна.

Вся история с письмами могла быть и мистификацией, за которой стоял сам главный редактор журнала Айкин — пути литературного промоушна неисповедимы, а в то время они только пролагались сквозь девственные равнины читательского интереса. В пользу этой версии говорит и тот на первый взгляд неопровержимый факт, что в номере V-м «Атенеума» за 1808 год (то есть в номере, следующем за тем, в каком были опубликованы письма Лейна) мною было обнаружено официальное признание редакцией «факта розыгрыша в том, что касается сочинений Арнольда Лейна из Харрогейта», с последующими извинениями редактора за обман доверия читателей (извинения были сформулированы довольно изысканно, в частности, использовалась формула Кольриджа о «готовности читателя к временному отказу от недоверия», — это звучало как «overtaxing the esteemed readership’s willingness to suspend their disbelief», стр. 14, «Athenaeum», issue V, 1808). Подписано извинение было главным редактором Джоном Айкиным.

Признание в подлоге, однако, и само вполне могло быть вымышленным — главной причиной, побудившей Айкина написать его, — что делалось понятно из самого текста извинения — был тот факт, что некий не в меру впечатлительный юноша из Китли (Keighley), по имени Саксон Блейк (Saxon Blake) вздумал в промежутке времени между выходом IV-го и V-го номеров «Атенеума» отправиться по следам Арнольда Лейна с целью разыскать описываемую в его письмах хижину, после чего пропал без вести в йоркширских лесах. Возможно, Айкин просто испугался наплыва подобных энтузиастов.

Мой знакомый филолог — тот самый, кто помог мне напечатать письма в «N» и который, при всей энциклопедической эрудиции, иногда склонен увлекаться своего рода литературной конспирологией — выдвинул сначала экзотическую версию авторства записок. Некоторое время он пытался убедить меня, что за письмами стоит известный ученый и мистик XVIII века Эммануил Сведенборг (Emanuel Swedenborg). Как известно, идеи Сведенборга об устройстве Рая и Ада в сильной степени повлияли на последующие литературные конструкции Эдгара По (последний, по мнению моего друга-филолога, тоже мог быть знаком с записками Лейна, напечатанными в «Атенеуме»). Впрочем, вскоре филолог сам был вынужден признать, что, даже при условии перевода со шведского, письма Лейна стилистически очень отличны от той манеры, в какой писал Сведенборг.

Сейчас, по прошествии более двух веков с момента появления в печати писем Лейна, об их авторстве сложно судить — да и не истинное авторство писем занимало меня в тот момент, когда я принял решение переводить этот документ на русский язык.

Читатель, вероятно, уже давно хочет поторопить меня: скажите наконец, что это за такие письма? Что было в них примечательного?

Но в том-то и дело, что ответить на этот вопрос не так просто. Армейский писарь, рядовой Лейн, дезертировал из армии, задавшись целью спрятаться в глуши и изложить на бумаге некое откровение, которое, как он сам был уверен, снизошло на него свыше и было очень важно для людей. Увы, большую часть писем составляет описание тех передряг, в которые попадает Лейн в поисках спокойного уголка. Но не есть ли история его скитаний, мерцающая странными болезненными видениями, в некотором роде сама по себе откровение, приоткрывающее нам завесу над тайнами эпохи? Не только его эпохи, возьму на себя смелость заметить (хотя изначально те обстоятельства, в которых я впервые прочел письма Лейна, заставили меня увидеть в них прежде всего оригинальный культурный объект конца XVIII века).

Так или иначе, потенциал исследования писем прекрасно ложился в нужную мне академическую колею. Мне стало интересно проследить то, как частные послания неизвестного и очевидно одинокого и потерянного в мире человека, жившего более двухсот лет назад, вобрали в себя явления эпохи грандиозные, масштабные — например, назревающую Великую французскую революцию, войну за независимость в США; рождение жанра реалистического романа и готического рассказа в литературе; свежую философию Канта; стремительно растущую популярность в Европе естествознания, падение и затем возвышение роли Англии в мире, — и на фоне всех этих событий и явлений проследить, как единое поле религиозного сознания сменялось в Европе фрагментированным ландшафтом мистических откровений самых причудливых оттенков и направлений — от сектантского до спиритуалистского, от литературно-мистического до многочисленных разновидностей появившегося в конце XIX века психоанализа.

В первое время я был вполне серьезно настроен избрать письма Лейна темой своей диссертации — именно в то время я и перевел их, прежде всего для самого себя, чтобы лучше понять порой тонкие оттенки содержащихся в них смыслов. Я начал проводить исследования, собирать в отдельном блоге материалы, дополняющие и раскрывающие культурное, кросс-жанровое и межфеноменологическое значения этих писем. Свои конспекты с толкованием сочинений Лейна я также передал в «N», попросив разместить их параллельно с основным текстом перевода. К моему огорчению, мой анализ писем совсем не заинтересовал редакцию. Вместо этого издательство наняло литературного эксперта (имя его мне неизвестно) и заказало ему комментарии к моему переводу. Эти отчего-то анонимные экспертные оценки размещены в фигурных скобках прямо в теле писем. Попросив на это позволение редакции, высказываю здесь свое личное мнение о таком решении: на мой взгляд, подобная подача материала неудачна, она отвлекает глаз от чтения самих писем, разрывает текстуру повествования. Кроме того, если уж на то пошло, я в корне не согласен с самим подходом неизвестного мне «эксперта» к тексту реальных писем реально жившего человека — предлагаемый им анализ писем Лейна представляется мне «школьным», механистичным, в основе своей неверным. Я не одобряю и порой небрежного, порой надменного, «через губу» тона этих комментариев. Бесконечные, полные ощущения важности собственного суждения «я так понимаю», «я понимаю дело так», «Лейн хочет нам сказать» — в сочетании с явным желанием выпятить и притянуть к делу свои экспертные знания — вовсе не помогают настоящему пониманию текста, но больше говорят об амбициях самого комментирующего. История Лейна слишком серьезна, чтобы подходить к ней стандартно или в шутку, — главная же ошибка комментатора в том, что содержание писем Лейна не может рассматриваться как аллегория, письма прежде всего описывают историю очень личных человеческих переживаний — а были эти переживания следствием реальных событий или болезненного наваждения, не так важно.

Конечно, дело редакции, каким образом в литературном журнале «упаковать» сделанный с научными целями перевод исторического документа. В любом случае я благодарен изданию за то, что труд мой по переводу писем Лейна не пропал даром, как и за то, что все мои собственные переводческие ссылки к тексту в подвалах страниц остались нетронутыми.

Если бы я продолжил исследование по выбранной теме, то наверняка нашел бы немало интересных отражений в письмах событий и мыслей той буйной эпохи, в которой ниспровергались тысячелетние кумиры, и сумел бы привести их в сопоставление с разрушением психики самого автора.

Но, как я уже сказал, спустя две недели после начала сбора материала я неожиданно открыл для себя тему опиумокурения — и сразу понял, что этот сюжет куда более свеж для науки и куда более наглядно и объемно, чем письма никому не известного безумца-дезертира, характеризует поиски людьми альтернативной реальности в точке слома эпох. Что ж, может быть, когда-нибудь другой — в том числе воспользовавшись моим переводом писем Лейна на русский язык — вернется к рассмотрению содержания этого исторического документа, к анализу его места в противоречивом хороводе культурных явлений ХVIII — XX веков.

Несколько слов о тех сложностях, с которыми мне пришлось столкнуться при переводе писем, — я хочу упомянуть их не для того, чтобы обеспечить себе фору как переводчику, но потому, что не понимая всех нюансов стиля Лейна, читателю будет не только сложно вникнуть в формальные конструкции его писем, но и понять общее направление оригинальной мысли автора.

Во-первых, как я уже объявлял выше, я переводил эти записки исключительно для своего лучшего их понимания в подготовке моего исследования, — у меня не было задачи воспроизвести на русском языке то, что называют «литературным ароматом» эпохи. Лейн был небогатый йомен до того, как и вовсе разорился и записался в армию, — но он с детства знал грамоту, в молодости, как следует из его записок, мать отдала его в услужение к местному викарию. В армии он занимал должность писца-интенданта (в записках он называет себя «scribe», в других местах «scribbler», иногда «scrivener» — хотя все эти наименования носят оттенок самоиронии). При этом необходимо помнить, что во второй половине XVIII века «писать» в Англии — даже писать формальные, деловые тексты — означало обязательно писать витиевато, то есть не так, как говоришь, — иначе было нельзя. От всех этих «thence», «hold parley», «hearken», «in sooth», «ere» и прочей в том же духе архаики Лейна я попросту отмахнулся — современному читателю она ни к чему. Лексически сложные места, мудреные и устаревшие обороты и термины я переводил просто. Так, Лейн, например, в одном месте пишет: «The nervousness which had dominion over me…» — не обессудьте, я перевожу это обычным: «Волнение, которое меня охватило». Он пишет: «An irresistible tremor gradually pervaded my frame», я пишу: «Неконтролируемая дрожь сотрясала мое тело». У автора: «I endeavored to believe», у меня без прикрас: «Я подумал». «In sooth» я читаю как «in truth», не делая никакой поблажки старине; «ere» перевожу как «bеfore»; «sate» как «sat», а «anon» как «soon». И пусть вы не почувствуете в моем переводе всей красивой дряхлости письменного языка времен Георга III — но, в конце концов, тут дело обстоит как с картиной Фюссли «Ночной кошмар» (ее я тоже одно время рассматривал потенциальной темой своей диссертации) — в этом тексте мне важна была его тематическая значимость, а не его (в этом смысле вторичные) художественные достоинства.

Как я уже писал выше, там, где мне показалось важным не допустить уменьшения объема звучания мысли вместе с потерей объема формы, я делал в тексте сноски внизу страниц, куда помещал фрагмент оригинала на английском. Тем не менее буквы, приведенные в основном теле перевода в кавычках, — даже если написание их будет сходно русским буквам — должны читаться и восприниматься читателем только как английские литеры. Перевод их невозможен — читая историю Арнольда Лейна, вы сами поймете, почему.

Я уже упомянул о вычурности записок Лейна, которую объяснил условностью времени и по поводу которой предупредил, что в переводе буду пренебрегать ею. Но это верно лишь отчасти. Обусловленную временем и практикой письма витиеватость не следует путать у Лейна с его манерой подчас заменять звучащее слово написанным на бумаге неким — как я бы назвал его — «лингвистическим триггером чувственного восприятия». Лейн, кажется, в некоторых местах пытался сделать слово не важным самим по себе, забыть о его морфологической основе и семантическом содержании — слово делается у него носителем того смысла, который не выразим обычным языком. Смысл и содержание сказанного потому в некоторых местах у Лейна становятся совершенно вторичны, уступая место прежде всего фонетической и просодической форме фраз. Это, однако же, вовсе не «языковой жест», каковой термин предложил было мне мой филолог, заимствовав его у русских формалистов, — это и не просодия текста, а нечто большее. У Лейна, кажется, идет выстраивание новых смыслов путем расстановки слов почти наугад в желании добиться от них на бумаге такой словесной конструкции, которая возбудила бы у читателя некий «альтернативный орган восприятия реальности» (цитирую профессора Томаса Вуда (Thomas Wood), преподававшего мне в Оксфорде английскую литературу).

В этом смысле очень жаль, что основной массив записей Арнольда Лейна оказался безвозвратно для нас утерян. Подробный отчет о том, как это случилось, вы найдете в письме, направленном сэром Теодором Бенджамином Холлом в Высокую военную судебную комиссию в 1790 году, — копия его сохранилась у его сына Николаса Холла и была опубликована в IV-м номере «Атенеума» сразу после писем Лейна (я привожу этот рапорт в конце публикации). На основании сего любопытного бюрократического документа мы можем предположить, что уничтоженная часть записей, которым военные не придали значения, возможно, была главным литературным достижением Лейна.

Впрочем, не исключено, что все это мои догадки — может быть, я «вчитываю» в письма то, чего не очень образованный автор и не думал в них вкладывать, — например, «sentence» («предложение») и «sentience» («ощущение») — слова, которые он использует одно вместо другого в самых неподходящих местах, — может быть, обычные описки, а появляющиеся иногда абзацы с невразумительным «тавтограммическим бормотанием» просто свидетельствуют об усталости Лейна (многие письма были написаны им в состоянии сильнейшего утомления, депрессии и страха). Подобные непонятные места я пытался перевести на русский язык без всякой связи с семантикой слов в оригинальных абзацах, не ставя себе цель слово в слово передать то, что было бы «смыслом бессмыслицы», но имея в виду получить на русском языке схожее с английским звучанием фонетическое мерцание, эту лейновскую попытку материализовать слово. Все подобные отрывки дублируются в сносках оригинальным текстом на английском языке.

В заключение скажу о топонимике, которой Лейн (мне не очень понятно, почему) придавал особое значение. Все географические координаты и объекты, упомянутые в описаниях маршрута, реальны (я проверял, положитесь на мою скрупулезность): деревни, города и дороги в тех местах, где он прошел, до сих пор носят те же названия, путь Арнольда Лейна легко проследить по современной карте (как я упоминал, нашлись даже желающие сразу отправиться по его маршруту). Исключения составляют названия нескольких хуторов, которые, скорее всего, просто исчезли с карты за двести лет; и, кроме того, искажено название одного крупного города на севере графства Йоркшир — города Айсгарт (Aysgarth). Название его у Лейна звучит как Айсенгарт (Aysangarth). (Никакой связи с фантастическим «Железным Городом» из «Властелина Колец» Д. Р. Толкиена. Помимо того, что вероятность попадания в руки Толкиену четвертого выпуска «Атенеума» была ничтожна мала, даже написание названий двух выдуманных городов отличны: у Лейна — Aysangarth, у Толкиена — Isengard.) При этом, как я сказал, близ конечной точки движения Лейна на карте действительно есть этот североанглийский город — Айсгарт (Aysgarth). Зачем автору записок понадобилось искажать название реально существующего города, всякий раз вставляя в середину его буквы «а» и «n», мы уже никогда не узнаем (стоит лишь добавить, что сам Лейн не очень хорошо знал места в конечной части своего маршрута). Все географические названия в оригинальном английском написании я также передал редакции, но они не были включены в текст, так как сильно утяжеляли ссылки. Все интересующиеся могут связаться с редакцией и получить полный список географических имен, упомянутых в письмах, в их оригинальном написании.

Ну вот, пожалуй, и все.

На этом я откланиваюсь, оставляя Вас наедине с этим любопытным историческим документом, предваряя его благодарностью читателю, стилизованную под манеру писать самого рядового Лейна: «I neither expect nor solicit your praise for my toils in construing this tale, but shall be gratified even with а gossamer of your attention vested therein»1.



С уважением и пожеланием наилучших благ,

Алексей М.




ПИСЬМА ЛЕЙНА



28 ноября, 1779. Только что било семь.


Северо-западный пригород Лидса, гостиница при пабе «Луг Скрипача»2. От Уэзерби все время по левой обочине дороги; от основного тракта сначала по Джевит Лейн до северо-западной окраины Лидса, потом через грязный пустырь, который по какой-то нелепости носит название Поля Святого Георга, до деревни Саж. От нее до гостиницы при придорожном пабе «Луг Скрипача» (правее на второй миле от развилки перед большим дубом, расколотым молнией).


Любезная Матушка!

Неверно люди говорят, что любая спешка от дьявола3, ибо я сейчас ничего иного и не могу себе помыслить, как поспешить скорее дать Вам о себе знать. Физически и психически я пребываю в полном здравии (хотя с горечью предвижу, что вскоре может найтись немало желающих убедить Вас в обратном) и выражаю Вам мою горячую сыновью любовь.


{Я так понимаю, речь идет об аллегории, которой этот человек сделал свою жизнь с момента постигшего его «озарения». Силы ада и рая вступают в игру с самого начала — упоминание дьявола.}


Маршрут, приведенный мною в заглавии письма, а равно и сам факт столь подробного его мною изложения объясняется вовсе не моим желанием рассказать Вам о маневрах или о переходе полка на новое место дислокации… Да и какие, право, маневры в трактире!


{Понятно, что Лейн так подробно описывает свой маршрут, потому что ему нужно «привязаться к земле» — при всей своей эзотеричности он хочет совместить земное с небесным.}


Я очень рискую, Матушка, раскрывая Вам здесь направление моего следования — пусть человеку самому близкому мне и родному — а все же способному потерять это письмо по рассеянности, случайно оставить его на виду или не суметь упрятать его надежно в случае обыска (который, в скобках замечу, в ближайшее время в нашем доме в Харрогейте весьма вероятен). Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что полковник Холл, сержант Бейн или кто-нибудь из военной полиции или судейских скоро обратятся к Вам с расспросами о моем теперешнем местонахождении — быть может, двое первых даже сами чрез день-два объявятся на пороге, у столь милого мне дома на перекрестке Купеческой улицы и Гончарного переулка в сопровождении вооруженного конвоя с приставленными к ружьям штыками и с предписанием немедленно арестовать меня как дезертира.

Надеюсь потому на Вашу внимательность и осторожность при сохранении этой моей весточки, ибо иное может стоить Вашему сыну очень дорого — уже не свободы, а самой жизни (обе сами по себе не так важны для меня, но я опасаюсь более всего неосуществления моей миссии), — как и всех прочих писем, которые я намерен писать Вам регулярно по пути моего следования и из точки прибытия. Но прошу Вас настоятельно не уничтожать этих следов моего продвижения к цели, а держать их в укромном месте в полной тайне от всех — до известия об окончательном моем успехе или поражении.

Вы знаете, Матушка, — когда-то я уже уходил без спроса из части и был пойман. До сих пор отчетливо помню и перчатку4, и в особенности жареный запах «d»5. О, ничто не пахнет так отвратительно, так развратно-маняще, как эта буква, — означая нашу собственную дымящуюся плоть, превращение человека в изысканное блюдо.

Повторюсь, Матушка: я очень рискую, описывая Вам подробно, где я теперь, как сюда дошел и где предполагаю быть завтра. Но миссия, которая возложена на меня, слишком важна, чтобы в случае неудачи ее следы мои затерялись и остались людям неизвестны.

Хочу тем не менее предварить мой рассказ о сегодняшнем дне заверением, что я не предатель и не военный преступник — Вас возьмутся вскоре убеждать в этом многие — кто по долгу службы, кто — по искреннему убеждению в своей собственной святости, а кто — по свойственной людям восторженной радости от открытия, что брат, сосед или сослуживец вдруг оказался хуже их самих. О, нет — я не порочный человек и не пьяница (если сержант Бейн пустится перед Вами в рассуждения на последнюю тему, обратите внимание на цвет его собственного носа, напоминающего спелый баклажан), — людям свойственно видеть свои пороки в других. Вы знаете меня, ангел мой: я всегда испытывал — да и сейчас испытываю — величайшую гордость за нашу армию, во мне горит желание служить Отечеству и я благоговею перед Монархом.

Оставление мною сегодня самовольно расположения полка — как я бы сам в иное время описал это событие привычным мне канцелярским языком — и предпринятое мною затем путешествие — суть на самом деле доказательства обратного предательству поступка — свидетельство моей готовности к самопожертвованию ради великой триады, и лишь неизбежные в нашем земном существовании противоречия между формальными рамками законов и обстоятельствами, призывающими некоторых людей служить тем же людским законам вне их и выше их пределов — но еще преданнее им и с еще большой пользой для них, — увы, заставят многих глубоко и поныне уважаемых мною боевых товарищей и начальников трактовать мои действия как отказ от священного долга службы короне и Отечеству.

Что поделать, мы живем в конце времен и многие истины ныне в мире видятся людям искаженными. Дела, творящиеся во Франции, и нехорошее состояние дел в наших заморских колониях, слухи о которых все чаще достигают наших ушей, — это всеобщее бурление умов, неизбежно в конечном итоге приводящее к бурлению крови, а потом и к пролитию ее, ибо бурлящая кровь уже не умещается в венах, — свидетельство того, что в мире готовится что-то очень важное — грядет решительный выбор, по итогам которого человеческий род либо падет окончательно, либо изменится навеки.

Внемлите мне, Матушка, — ибо сын ваш избран.

Я чувствую себя фиалом с волшебными чернилами — мне остается лишь найти укромное место, чтобы разбиться и излиться всему на бумагу, описав в точности легким моим пером дрожащие во мне откровения.


{Из текста следует, что Лейн собирался написать нечто вроде нового «Слова». Традиционная тема протестантизма по какой-то причине не устраивает его. Лейн ищет новый текст, нарратив, ставя во главу угла именно форму текста, имея в виду изобрести новый язык, новый способ коммуникации. Для этого ему надо написать свое «Слово» каким-то иным языком, чем обычный язык, «обмануть» буквы, заставить их вести себя по-новому, создавая новые смыслы. (Letters — одновременно и письма, и буквы.) Речь, как ни странно, идет об очень современном подходе и проблематике, с учетом последней точки самого глубокого проникновения в смыслы постструктуралистского и постмодернистского письма. Лейн тщится одновременно разрешить проблему как старой веры, так и постмодернистского тупика. Современность заключается в том, что нарратив ставится во главу угла, а не смысл, форма должна создавать содержание. Бартовский текст важен, а не произведение. Именно потому из писем мы так и не узнаем, что именно по смыслу задумал написать Лейн.}


Знание мое грамоты, за которое я благословляю Вас, отдавшую меня когда-то в помощники викарию Адамсу (хотел написать «передавайте ему поклон», но повремените с этим), послужит теперь куда более важному делу, чем занесение в полковую книгу учета мер овса и говядины, поступающих на полковой склад и перекочевывающих оттуда в солдатские желудки. О, я не простой полковой писарь6, Матушка, это уж решено. С собой из полковой канцелярии я прихватил перьев и бумаги, дорогих чернил — но я не начну писать, пока не окажусь в месте вполне для меня безопасном. Поиск такового убежища7 сейчас занимает все мои мысли.

Вне всякого сомнения, власти начнут розыск меня в Харрогейте — от того, пролезши сегодня рано утром в лаз под бревнами у задней стены полкового свинарника и оказавшись на свободе (две недели уж как я под добродушное хрюканье этих невольных свидетелей вершения судеб, тайком по ночам рыл свой путь к спасению), я первым делом двинулся не на север, а на юг, в Лидс, — но отсюда планирую завтра же направиться на северо-запад, в Илкли. За Илкли начинаются леса — дикие, непролазные. Там, в этом краю, недалеко от останков той стены, которой древний король8 положил когда-то конец ведомому и от нее определил начало неведомого, я хочу снять комнату у какой-нибудь одинокой старухи или фермера.


{Я уверен, что Лейн здесь ошибается намеренно (см. сноску переводчика).}


Средств, занятых мной у полковой канцелярии, должно хватить до весны (это не воровство, Матушка, я уверен, что администрация когда-нибудь сама будет рада расценить этот мой жест как ее добровольное участие в великом деле) — судя же по тому, как растет во мне убеждение в моей миссии, как зреют во мне уже готовые упасть с пера на бумагу, подобно увесистым плодам с дерев на смоченную росой траву9, готовые формулировки истин, я закончу свой труд гораздо раньше.

Могу ли я уже сообщить Вам, Матушка, то, что мне открылось?

Но нет, мне кажется, это еще рано. К тому же мне невозможно было бы это сделать обычными словами. Моя работа не будет обычной работой писателя, в которой чернильные закорючки используются лишь для исправной доставки читателю мысли, рискующей от времени испортиться, словно как почтовые лошади используются для подвозки к дверям сыра и молока. В эдаком транспорте обычного писательства слова оказываются привычным порядком запряжены в постромки предложений и параграфов, они послушны воле автора-извозчика, они слушают его окриков, они боятся его кнута… Не то здесь, Матушка, — совсем не то!

Мне потребуется стать диким зверем, тихо крадущимся при свете луны по ночному лугу к пасущемуся там дикому табуну, — а затем одним из этих никогда не знавших седла жеребцов и кобылиц и вступить в общение с неведомым.

Обо всем в мире узнаете Вы из сочинения, что явится. Затем же…

Но что это? Я вижу, Матушка, вы недоверчиво хмуритесь. И с грустью замечаю, что Вы, кажется, не очень верите в великие открытия, которые будут сделаны Вашим сыном. «О, зачем он сделал это?! — горестно шепчете Вы себе. — Что еще за блажь нашла на него? Как мог он бросить службу? Поставить себя вне общества, вне закона — ради чего?!»


{Я понимаю дело так, что Армия, из которой дезертировал Лейн, становится аллегорией его бегства из упорядоченного мира, от известного и данного порядка вещей. Лейн эскапирует из реальности (но держится за географию, чтобы не «отпустить» реальность совсем). Его цель тем не менее — изменить этот мир, выйдя вовне его. Именно потому армия (мир известного порядка) с такой свирепой упорностью в дальнейшем ищет его, желая вернуть.}


И Вам мерещится уже призрак моего безумия — еще до того, как Вас начали пугать им другие. О, я уверен, что Вам вспоминаются мои детские выходы, эти нелепые сомнамбулические истории, оканчивавшиеся поутру то на крыше дома, то на вершине дерева, а то — в соседском колодце, откуда мои отчаянные крики о помощи будили поутру округу. Из-за страхов, связанных с этой давно оставившей меня детской болезнью, Вы всегда хотели для меня жизни простой, спокойной и предсказуемой — у людей на виду, — Вам казалось, что пустое место в моей голове хорошо бы заполнить порядком, поворотами во фрунт и в тыл, нарядами по кухне и штопаньем казенного белья — так, чтобы времени ни на что другое у меня не оставалось.

Но я не обвиняю Вас, Матушка! Откуда Вам было знать, что пустота в моей голове была подготовляема свыше — я уподоблю ее пустому гнезду на вершине скалы, выше всего мира, до которого только орлица долетит, которое одна только она высмотрит и выберет для своего великого дела.

И вот, птенцы вылупились.

Теперь я ощущаю, я превращаю10. Все дается мне внимательным сосредоточением, складывающим во мне совершенно новые, диковинные, никогда ранее не виданные людьми фигуры11. Ах, как это сложно объяснить!

Представьте, Матушка, что Вы кому-то снитесь в своем же собственном сне... Но нет — это слишком просто. Представьте, что Вы свинья, которая вдруг ощутила вкус колбасы, источником которой является сама…

Именно так!12

Представьте, что свинья ест эту колбасу и наслаждается ее сочностью и пряностью; и нет для нее на свете ничего вкуснее. А? Каково? Я знаю, это звучит дико — это дикое сравнение! — я еще не начал писать по-новому, а слова уже мстят мне! О, я до сих пор чувствую в ноздрях запах паленого «d».


{Буквы (letters) у Лейна интегрированы в известный нам мир, они создающая часть его. Они не только, как в случае «d», видятся и слышатся ему (и даже ощущаются обонянием), но, как следует из дальнейшего повествования, являются несущими основами мира, иногда появляясь в нем в виде фантомов, но иногда в виде реальных объектов (например, дупло «o», следы копыт как прописное «U»). И в случае своего появления в виде призраков, и в случае явления в виде объектов мира буквы есть мир человека. Иногда буквы представляют собой положительные для человека феномены, иногда (чаще) — отрицательные. Познание мира для Лейна, как это понимается из текста, есть «извлечение» букв из мира, распознавание их физической формы в мире. Ему кажется, что он один видит вокруг себя буквы, но все мы формируем знания через речь, Лейн лишь в силу своей болезни доводит этот концепт до абсурда. Он, однако, пытается научиться «извлекать» буквы из мира по-новому.}


Но, право, пора начать рассказывать Вам, Матушка, о вещах, касающихся напрямую моего сегодняшнего путешествия. Начну одним — отчасти забавным, отчасти жутковатым природным феноменом, свидетелем которого я сегодня стал.

Дело было так. Я шлепал по дороге совсем один, утопая по щиколотку в оттепеличной грязи. Было ранее утро, небо надо мной было сыро-голубое, едва только розовеющее рассветом, и черные галки, сидящие вдоль дороги на редких деревьях, были словно проеденные мышами в интендантской книге черные дыры. Пахло землею, талой водой и кожей от моей сумки… Внезапно некоторые из черных склизких прутьев, придавленных по бокам дороги насыпавшим на них за прошлые недели снегом, стали один за другим освобождаться от подтаявшего покрова и резко со свистом распрямляться. Свистело там и тут! Кусты словно озорничали, получая удовольствие от того испуга, какой я испытывал при производимых ими звуках, и всякий раз распрямлялись не в том месте, куда я смотрел. Резко освобождались они и вставали, покачиваясь за моей спиной, словно худые мертвецы, вылезшие по зову дьявола из гроба. Свет при этом вдруг с неба полил такой, какого не бывает в это время года, — словно бордовое чрево свесилось над полем низко-низко, едва не достигая земли. О, Матушка, это было странное явление природы — довольно пугающее, надо Вам признаться13. Затем склизкие прутья вокруг меня принялись сами собой изгибаться и складываться в фигуры. С ужасом слышал я отовсюду этот шипящий свист, смотрел по сторонам и везде различал знакомые мне знаки. Сначала это были простые формы, только похожие на литеры — такие как «c» и «l». Их еще можно было принять за растительные формы. Но потом на обочинах дороги стали появляться «f» и «d», а затем я явственно увидел «k» и «n»...

Кажется, и «g» мелькнула там — хоть, признаюсь Вам, Матушка: насчет «g» я не могу поручиться, «g» ужасно подла и скрытна.

Отвлекусь на минуту от тревожащего меня воспоминания и коснусь другого, на которое это упоминание «g» навело меня, — пусть и не менее, а даже более зловещего события14, но которое время сделало, как оно делает со всяким событием, уж неотторжимой и потому смирившейся с ним частью меня.

Я как-то стал свидетелем того, как «g» удушила человека. Да, да, Матушка, — никто не знает правды, кроме меня.

Когда у нас в полку на провиантском складе случилась крупная кража, полковник Холл принялся чихвостить сторожа и внушения свои завершил восклицанием: «Вот он, козел отпущения!» Так, по крайней мере, послышалось сторожу. На самом же деле я точно слышал, что полковник всего-навсего воскликнул: «А вот и почтовая карета!»15 (Дилижанс как раз въезжал в этот момент во двор, отчего-то весь убранный черным туфом, словно катафалк, — потом меня удивило, что никто кроме меня его не видел.) Сторож с испугу в ту же ночь повесился. А я видел это мерзко ухмыляющееся «g», когда труп поутру выносили из сторожки, оно свернулось черной змейкой на простыне, которой было закрыто тело. Я уверен, на горле у сторожа остался след от гнусной петельки. Говорю Вам, Матушка, «g» себе на уме и очень опасна.

А впрочем, картинки, мне видящиеся, иногда подобны теням в китайском театре, — и Бог бы с ними, с тенями, мне не интересны тени, мне хочется знать их источник — от какой руки, которая всем повелевает, они происходят? Уж верьте мне, раз поймав эту руку за обшлаг, я больше не отпущу ее и вытащу на свет.

Но мне следует успокоить себя и потревожившие меня в поле призраки привести в соответствие общепринятой картине мира — к приличествующей разуму последовательности вполне естественных причин и следствий16.

Кусты в виде букв вдоль дороги — метафора и не более того, мелкая несуразность оттаявшей природы17, возведенная в степень чересчур мрачного во мне сегодня воображения18.

Сейчас мне тепло и уютно в моей комнате. Густо пахнет малиной (должно быть, хозяйка заготавливает где-то поблизости варенье из этой ягоды). Я слышу голоса из общей залы. В углу трещит сверчок, и горит на столе передо мной свеча, плача в блюдце, — и Бог с ним, Матушка, с тем, что привиделось мне сегодня там, в поле…

Чувства успокаиваются, опадают, словно ягоды с куста, теряют с миром связь, и обволакивающе, душисто — слишком сильно даже, надо сказать, — пахнет малиной.

Трепещет и прыгает внизу за стеклом огонек — это трактирщик идет кого-то встретить по снегу к воротам с фонарем. Вынырнула на поверхность из тьмы, блеснула обратно и исчезла искра на трензеле, и я с приятностью шевелю усталыми пальцами ног, я вдыхаю отблеск свечи в моем стекле, а потом отражение этого отблеска у меня в глазу, и тревожно поблескивающий кончик носа трактирщика за окном, и его полщеки, припудренные туманом ночи…

Мир можно мыслить многими мерами, Матушка. Мысль манит и мнится мне могучим, многоцветным маревом над мелким, мертвенно-мреющим морем материи; мастерятся в мире мерцающие мгновения, но маются молча в молочном мороке19...


{Тавтограммы Лейна это способ «колдовать» с миром, эксперимент воздействия на мир языком. Он пытается «обуздать» конкретную букву, создав с ее помощью новую форму реальности. В данном случае (так кажется его болезненному воображению) буква «m» усиливает в его комнате запах малины. Интересно, что слово «малина» вовсе не начинается в английском с буквы «m». Вероятно, случайное совпадение с начальной буквой в русском слове-ассоциации.}


Ах, как снова пахнуло малиной!.. Красное мерцание во рту… Вкус сочных кровавых ягод на языке.

А впрочем, я сильно утомился сегодня, Матушка, и запах в комнате и впрямь душит. Где-то прямо здесь в комнате, вероятно, остались эти банки с вареньем. У меня сейчас нет сил их искать — я открою окно и немедленно лягу в постель.

Если Вам, Матушка, показалось, что у меня не вышло в этом письме дать Вам связный отчет о моем сегодняшнем путешествии, то пусть Вас это не огорчает — право, за сегодня не случилось ничего особенного, я лишь дошел от Уэзерби до Лидса, вот и все.

Завтра день наверняка выдастся поинтереснее — будьте покойны, я напишу Вам подробное письмо обо всем, что со мной случится.

С этим остаюсь любящий Вас сын,

Арнольд Д. Лейн



30 ноября, 1779.

Хутор Трешхолд недалеко от Грассингтона. Северная звезда справа, Луна на ладонь над холмами слева. Мне мнится, около одиннадцати вечера.


От Лидса на северо-запад в сторону Илкли через Отли. После Отли резко на запад по Брэдфорд роуд, на перекрестке с Берли роуд прямо через поле в лес, и до Мур роуд. По последней не идти, но передвигаться параллельно ей, перелесками. Обойти Илкли с запада (там довольно вязкие снега в это время года, но сейчас растопило), затем двигаться вдоль Болтон роуд и Скейл роуд (левее, начиная от Харлингтона по перелескам) до Грассингтона. За две мили до Грассингтона у заброшенной свиной фермы взять левее и потом прямиком до Трешхолда.


Матушка!

Пишу Вам в полном изнеможении — судите сами, какое расстояние мне пришлось одолеть за два последних дня. Чувствую себя совершенно разбитым — глаза, губы и шея воспалены, лоб в огне и, то и дело, словно ветер поверхность воды, кожу схватывает судорога. Третьего дня я плохо сделал, что открыл окно на ночь — эта тлеющая, словно ветошь, сырость прокралась в комнату, пролезла в мои легкие и привела их в полную негодность — теперь я ощущаю себя словно дом, который сперва горел в жарком пламени, а потом на черные дымящиеся угли пролился холодный ливень.

Всю ночь мне снился один тревожный сон.

Не помню, говорил ли я Вам в прошлом письме о том, что в давешнем номере в трактире в Лидсе на стене у меня висела литография гравюры со св. Себастьяном? Мученика этого обычно изображают привязанным к столбу, со множеством впившихся в него римских стрел. Я полагаю дело так, что чем больше стрел в кровоточащее тело вонзит художник, тем более, по его мнению, зрителю передается ощущение мук святого — и тем сильнее, думает художник, будет вызванное такой изображенной мукой сострадание зрителя к герою картины.

Ах, Матушка, нежные чувства в мире всегда исторгаются из нас количеством изображенной искусно жестокости или жестокости, искусно совершенной, чему теперь, обновленный, я вижу везде и всюду вокруг себя массу свидетельств.


{Рассуждения о том, как художники «мучают» св. Себастьяна, показательны. Лейн хочет сказать нам, что центральной проблемой для него была проблема теодицеи (если Бог благ, зачем он мучает людей?)}


Но разве количество стрел в теле святого что-то меняет? В этом-то весь ужас, Матушка, ведь даже ту припудренную туманом щеку, что я видел в ночи, кто-то когда-нибудь вдруг попытается изобразить несуразной цифрой! Неужто люди не понимают, что цифры — это буквы после своей смерти? Да, точно так: когда буквы умирают, каждая из них превращается в цифру. А цифра, Матушка, что это? Скелет павшей буквы. Цифра даже и не смердит уже, цифра — глупый остов; поглядите внимательнее на все эти тройки и пятерки, — лишь гадюка «g» любит прятаться в их загнутых, выбеленных дождями ребрах.


{Если мы рассмотрим язык как способ калькуляции (способ сканирования реальности), а не как способ коммуникации, то цифры и буквы предстают не просто родственными друг другу, но двумя выражениями одного и того же. Лейн предполагает, однако, примат буквы над цифрой. Вероятно, потому, что буква «жива», то есть обладает способностью вмещать в себя метафизические аспекты реальности, не доступные чувственному восприятию.}


Но продолжу рассказ о моем сне.

В комнате тогда я почти вовсе и не обратил внимания на литографию — я лишь заметил ее присутствие. Но вот наступила ночь, и я уснул. Довольно скоро я увидел самого себя голым, привязанным, в точности как святой Себастьян, к столбу на площади римского города. Вокруг было много народа, дети и женщины из-за оцепления показывали на меня пальцами и смеялись.

Скоро к пятачку футах в сорока от меня вышли солдаты в красных плащах и блестящих шлемах. Там уж, Матушка, был приготовлен для них арсенал… Перекидываясь шутками, легионеры начали метать в меня по очереди разные орудия казни — топоры, копья, ножи... Помимо необычности и дикости всей сцены, удивительным было то, что снаряды, которые римляне кидали в меня, светились каждый своим цветом — топор был слепяще-голубым, копье яростно-алым, колючие шарики — едко-оранжевыми. Вонзаясь в мою плоть, предметы эти причиняли мне невероятную боль — я корчился в путах, — но при всем том мне каким-то образом было точно известно: если я повернусь к каждому из летящих в меня орудий как-то по-особому, как-то по-особому извернусь в веревках или вообще как-то изменю свою форму, то боль в одно мгновение исчезнет и мне будет даже приятен момент встречи с объектами, предназначавшимся для того, чтобы причинять мне страдание. Извиваясь в веревках, крича от боли, я все искал, искал эту позу…

Потом произошло странное, Матушка. Очередной летящий в меня топор, искрящийся холодным голубым сиянием, все увеличивающийся в размерах по мере своего приближения ко мне, вдруг за секунду до соприкосновения с моей плотью обратился в заглавную букву «K». Буква вонзилась мне в бок, и в тот же миг из образовавшейся раны колющей резью, капельками, крапинками крови посыпались и запрыгали по камням мостовой крошечные строчные «k».


{Пытка буквами — это интуиция самого Лейна, в которой он предвидит, что буквы будут мучать его, не поддадутся его «дрессировке», сведут его с ума. Примечательно, что мучают Лейна в древнем Риме латинской азбукой. Латинские буквы легли в основу английского, Лейн вернулся к корням. Он ищет способа так извернуться в путах, чтобы первооснова эта дала другой результат — не боль. Интересно, что лексические и грамматические заимствования из классической латыни сильно повлияли на английский язык, во многом лишив его «натуральности».}


Потом один рослый легионер, который до того все ходил кругами по площади и разминался, подошел к рубежу, взял из составленных в конус копий алое «l», поднял его над головой и, прицелившись что было силы, метнул в меня.

С хрустом «l» проткнуло мне грудь, поломало кости, пригвоздило к столбу — и сломанные мои ребра тут же полезли, к моему ужасу, из меня алым пауком, перебирая ногами — маленькими алыми «l».

Колючие шарики «z» легионеры кидали в меня горстями, они летели ко мне пчелиными роями, облепляли мое тело, повисали на коже. Смотрелись они, вероятно, со стороны издевательски-смешно, словно чешуйки кольчуги, призванные защитить меня, вскоре я стал весь похож на св. Георгия в золотой броне — но только под красивыми латами этими «z» рвали и кололи мою кожу, кропили мои раны ядовитой кислотой.

Не буду перечислять Вам, Матушка, все пережитые мною во сне ужасы — скажу только, что через некоторое время мучители мои перестали заботиться, чтобы их орудия пытки хоть как-то походили на инструменты, — хохоча, они принялись метать в меня обычные литеры — малиновое «m» разорвало мою селезенку; фиолетово-чугунное «o» разбило лоб; острое, отливающее серым стальным блеском «v» проткнуло сразу оба легких.

Я проснулся весь в поту, окончательно больной. Собрав немногочисленные свои пожитки, как в тумане, спустился в общую залу, где приказал подать себе завтрак — самый простой и сытный, какой едят наши крестьяне перед тяжелым днем полевых работ.

От дымных свиных сосисок и бобов состояние мое немного улучшилось, так что в конце трапезы я попросил у хозяина еще большую кружку горячего вина с корицей. После вина в тело мое вселилась и вовсе некоторая бодрость, так что я, вновь подозвав к себе трактирщика, начал расспрашивать его, не мог ли он посоветовать мне какой-нибудь уединенный постоялый двор в окрестностях Илкли. Я объяснил ему, что собираюсь начать большой писательский труд и не хочу, чтобы лишние суета и шум отвлекали меня. Трактирщик знал одну такую подходящую гостиницу и охотно продиктовал мне ее адрес, который я, несколько раз повторив, хорошенько запомнил.

Только, однако, он отошел, как я увидел перед своим столом мужчину средних лет, обутого в начищенные до блеска ботфорты, в манишке какой-то предгрозовой расцветки (лилово-синей с переливами в черноту) и с неуловимо в тон этой расцветке нежно-сумрачным выражением в лице20. На нем был дорожный плащ горохового цвета, бархатные черные штаны (какие, сколько я знаю, джентльмены не носят в дорогу, но надевают только по важным случаям) и щегольской берет с пером какой-то экзотической птицы. В руках незнакомец держал большой саквояж.

Я еще раньше мельком обратил внимание на этого господина — все время, пока я разговаривал с трактирщиком, он сидел за соседним столом, оглаживая свою эспаньолку и делая вид, что увлечен кружкой с элем, хотя на самом деле, без сомнения, только притворялся, что пил, и внимательно слушал нас.

— Простите, сэр, мы с вами незнакомы, — обратился он ко мне учтиво, произнося слова с легким неуловимым акцентом. — Но правильно ли я услышал, что вы писатель?

Вы понимаете, Матушка, не в моем положении нынче откровенничать с незнакомцами в придорожных трактирах — даже если они, а лучше даже будет сказать, в особенности учитывая то, что они, эти незнакомцы, обращаются ко мне совершенно не по статусу.

— Писатель лишь в некотором роде, сударь, — недовольно отвечал я ему, избегая его взгляда.

— Ах, значит, я не ошибся! — сделал вывод этот странный человек и тут же бесцеремонно плюхнулся на лавку рядом со мной. — Писатель не бывает «в некотором роде», — добавил он, решительно взмахивая правой рукой и перебирая в воздухе своими длинными, украшенными многочисленными перстнями пальцами21.

Я сухо сообщил ему, что как раз собирался уходить, после чего довольно неучтиво отодвинулся от него на лавке.

— Понимаю! — воскликнул он, прикладывая руку к сердцу. — Но мне нужно от вас всего лишь пару минут — выслушайте меня, умоляю вас! Ах, только пару минут! Видите ли, — продолжал он уже деловито и быстро, убеждаясь и впрямь в моем нерасположении продолжать беседу, — я имел неосторожность краем уха услышать ваш разговор с хозяином этого трактира — и моментально понял, что вы именно тот, кто может меня спасти!

Я хмуро посмотрел на него и ничего не ответил.

— Позвольте мне представиться, — воскликнул он тогда. — Мое имя Сайрус Смит22, я партнер адвокатского дома «Годдард и сыновья»! — Очевидно стараясь произвести на меня как можно более благоприятное впечатление, он вытащил из саквояжа и помахал передо мной в воздухе какой-то скрепленной красной печатью бумагой... — Я специалист по отводам и оформлению земельных прав23. В этой приграничной области меня многие хорошо знают.


{Фигура Сайруса Смита, без сомнения, будет воспринята читателем как демоническая. Но, мне кажется, дело сложнее. В космологии Лейна нет привычных бога и дьявола. Я думаю, что Сайрус Смит (мерещился он Лейну или нет) символизировал для него язык в обычном его использовании (позже он же — язык — несколько раз появляется в письмах в виде змея с раздвоенным жалом, примечательны и инициалы имени Сайруса Смита — извивающиеся, как змеи, и шипящие SS).}


Я нехотя назвал ему первое пришедшее мне на ум имя.

— И здесь нет никакой границы, — добавил я.

— Нет, разумеется, нет! — засмеялся он дребезжащим смехом, обнажая ряд мелких, но острых зубов и отмахиваясь от собственной неловкости рукой. — Уния еще сто лет назад снесла все стены, но я… просто вспомнил!

Не делая ни секунды паузы, он пригнулся к столу и энергично зашептал:

— Но правильно ли я услышал, что вы ищете в этой местности укромное местечко для того, чтобы… — тут он понизил шепот до совсем уже заговорщицкого, — …писать?!

— Я ни от кого не прячусь, — сказал я, отстраняясь от него с неудовольствием, голосом даже, пожалуй, чуть более громким, чем следовало. — Я просто дал понять трактирщику, что для будущей серьезной работы мне очень важны тишина и спокойствие.

— Так, так, так… — залепетал он, казалось, приходя от моих слов в страшное возбуждение, хватая себя длинными пальцами за нижнюю губу.

Потом выпрямился, и взгляд его вдруг стал пристальным и хищным, словно у голодного коршуна, заметившего на земле полевую мышь. Последовавшие за этим слова, Матушка, очень расходились с этим взглядом.

— Я ведь сам мечтал когда-то писать, — сказал он и судорожно сглотнул. — Тишина, покой, приходящие на ум тончайшие ассоциации — пляшущие на бумаге буквы, словно башмачки, привязанные к перу!.. А? — Он жадно взглянул на меня и снова сглотнул.

— Я собираюсь писать научный труд, — попробовал я охладить его пыл.

— Наука! — воскликнул он, снова направляя вверх свои длинные, унизанные перстнями пальцы. — Сколько и ей посвятил я времени! О, если бы вы знали! Но опять — в пустоту! Отсутствие таланта — мой бич. — Он на секунду опустил голову и шумно вздохнул (или я перепутал и это трактирщик подул мехами в очаг?), затем горестно добавил: — Только к гадкой земельной тяжбе проявил я способности, только к низкой земельной тяжбе... За эти-то способности старый Годдард и нанял меня.

Я вытер салфеткой губы.

— Мне пора идти, сударь.

Тогда он оглянулся по сторонам и быстро зашептал:

— Маленькая уютная избушка, всего в десяти милях от Айсенгарта24. Очень уютный маленький домик — посреди леса, вдалеке от суеты и людских хлопот. Стоит уединенно в очень живописном месте, еловый бор, красивые виды, рядом речка…

— Я не имею возможности снимать дом, — буркнул я ему недовольно. — Да и Айсенгарт — это слишком далеко для меня.

— О, помилуйте! Я и не думал предлагать вам остановиться у себя за плату! — всплеснул он руками, затем бросился учтиво пояснять: — Видите ли, я там не живу, но есть одно обстоятельство, которое вынуждает меня в срочном порядке искать себе жильца — просто за согласие такового пожить в моем доме некоторое время.

— О чем идет речь? — нахмурился я.

Тут взгляд его сделался грустным.

— Я купил себе этот дом накануне свадьбы, я думал о счастливой семейной жизни. И я был счастлив в этом доме — с Софи…


{Cофия — гностическая богиня мудрости, которая «умирает» от сожительства с языком.}


Слезы, скатившись по его щекам, заблистали в аккуратной испанской бородке (слезы, Матушка, у некоторых людей могут быть послушны зову, как почтовые голуби).

— Она умерла, моя любимая, моя единственная… — почти уже рыдал этот странный человек. — Тогда я ушел из Айсенгарта навсегда, я забыл свои мечты… Я желал только одного — измениться, начать совершенно новую жизнь.

Он поднял на меня свои покрасневшие от слез глаза, и вдруг лицо его приобрело серьезное и озабоченное выражение:

— Но в избушке остался Айри25.


{Мне все понятно. Сайрус-язык заманивает человека в избушку его психики (где сам язык «не живет»). В избушке этой человек питается только «соками и мякотью» языка. Тем самым язык откармливает его для демона бессознательного — пса Айри.}


— Кто это? — спросил я, хоть мне не было до этого никакого дела.

— Айри! Ну что вы! — Он заломил руки. — Он был нам с Софией словно сын!

Дальше он залепетал, как в лихорадке:

— Уходя, я упросил одну старуху из Айсенгарта присматривать за ним, приходить время от времени в мой домик в лесу и кормить его. Но вот несчастье! Неделю назад я получил известие, что старуха умерла. Тут же я бросил все и помчался в Айсенгарт, чтобы найти ей замену, — но вот ужасный рок! — в досаде он хлопнул ладонью о стол. — В этом трактире меня настигло письмо от Годдарда — несносный старик требует, чтобы я завтра же был в Лестере для заключения важной сделки по отчуждению земли у тамошнего графа. Меркантильный старикашка этот Годдард — у него на уме только деньги! Но я не могу его ослушаться. При этом мысль о том, что Айри совсем один в доме и голодает, сводит меня с ума…

— Кто этот Айри? — повторил я свой давешний вопрос настойчивее.

Но и во второй раз он как будто не услышал меня.

— У него уже наверняка, наверняка закончился корм! — Сайрус Смит говорил словно в забытьи. — А между тем корма в избушке полно — целые закрома! Но Айри, бедняжка, не может сам достать его из подвала.

— Айри — это пес?

— Пес? — наконец услышал он меня, остановился на секунду, подумал, потом лицо его осветилось радостью. — Да, верно, верно, — закивал он. — Именно так, верный пес! Как точно вы угадали! Он в точности пес, это очень правильно. Коли вы все равно идете в том направлении, — молитвенно сложил он на груди руки, — коли вам нужно уединенное жилище, чтобы писать, — вы же могли бы меня выручить!.. Пишите себе в избушке что вам вздумается, — пишите сколько вам будет угодно!.. Но только позаботьтесь о том, чтобы Айри был сыт!

Я молчал.

— Там есть все, что нужно для тихой, прилежной работы, — продолжал убеждать он меня. — Постель, стол, камин! И еда — говорю вам, там много еды в огромных кувшинах в подвале — ее там более чем в достатке, и это отменная еда! Вы и сами можете брать ее себе сколько угодно. О, это отличный питательный продукт, уверяю вас! А как только я закончу свое дело в Лестере, я немедленно прибуду к вам! Но, впрочем, вы сможете по вашему выбору в любой момент покинуть дом до моего прибытия — просто оставьте Айри побольше корма и затем уйдите, прикрыв за собой дверь.

— Право, это очень неожиданное предложение, — произнес я, уже отчаявшись отвязаться от него.

— Если хотите, я объясню вам, как найти мою избушку!

Он живо поставил на колени свой тяжелый саквояж, щелкнул на нем блестящей пряжкой и вновь жалобно посмотрел на меня.

— Я сейчас же могу дать вам подробную карту маршрута…

Тут я сделал то, Матушка, что сделал бы на моем месте любой здравомыслящий человек.

— Очень рад воспользоваться вашим предложением, мистер Смит, — произнес я с улыбкой, протягивая ему руку. — Вы действительно встретились мне как нельзя более кстати.

Ощущение26, возникшее у меня в голове в тот момент, Матушка, было просто и хрустально, как будто кто-то проговорил мне его вслух: «Адвокат с козлиной бородкой подослан армейскими сыщиками».

Конечно, это было так. Будучи не уверен в том, сможет ли он справиться со мной в одиночку (не мне Вам напоминать, Матушка, в сыне Вашем более шести футов роста, а кроме того из сумки моей все это время торчали рукояти двух одолженных у моих полковых командиров пистолетов), Сайрус Смит пытался заманить меня в западню.

— Как я благодарен вам! — радостно вскричал он, не замечая в моих словах подвоха. — Вы спасли меня!

— К вашим услугам, — вежливо отозвался я. — Давайте сюда карту.

Он тут же залез рукой в саквояж, пошарил в нем (отчего-то в этот момент из саквояжа донесся такой грохот, будто там катались огромные каменные шары) и вытащил на свет свернутый в трубочку желтый листок плотной бумаги.

Я взял его у него и положил в карман своего пальто, затем любезно поблагодарил нового знакомого за гостеприимство и сказал, что пробуду в его избушке неделю, самое большее две — и что, если он за это время не появится в ней сам, насыплю его собаке корма в миску побольше и уйду, как он и предлагал, — на что он с живой радостью — только что, как мне показалось, не захлопав по-детски в ладоши — согласился.

Мы распрощались.

Тут, Матушка, следует остановиться на одном обстоятельстве, меня поразившем, а именно том, что этот Сайрус Смит исчез с моих глаз с какой-то сверхъестественной быстротой — я лишь отвел от него глаза на миг в поисках хозяина — мне надо было попросить счет за сосиски и бобы — а через мгновение, посмотрев на то место, где он только что стоял передо мной, я никого не увидел. Я, Матушка, не знал, что с такой скоростью можно пропадать из глаз, но шпионы — особая масть людей.

Конечно, я желал как можно скорее отправиться в путь — и в направлении, по возможности максимально противоположном тому, что было указано в карте незнакомца, — потому я еще немного задержался за своим столом, чтобы изучить проложенный в ней маршрут.

Пунктиром нарисованный в карте, он в общем направлении совпадал с тем, который я сам для себя еще накануне выбрал, — но уходил значительно севернее, к окрестностям Айсенгарта. Илкли в маршруте не значился.

— Вот и хорошо, — решил себе я. — Во всяком случае, я дойду до Илкли другой дорогой, а не той, что нарисована на этой карте, а там — пропаду для глаз и носов ищеек навсегда.

В этот момент ко мне подошел трактирщик со счетом.

— Известен ли вам этот Сайрус Смит? — обратился я к нему. — Он представился мне стряпчим из адвокатской конторы «Годдард и сыновья».

— Сайрус Смит? — недоуменно посмотрел на меня трактирщик. — Я в первый раз в жизни слышу это имя, сударь.

Мои подозрения подтверждались. Чтобы не быть разоблаченным, плут, вероятно, даже в трактирах останавливался под чужим именем.

— Кем же тогда отрекомендовался вам этот господин, что сейчас беседовал со мной?

Трактирщик странно посмотрел на меня.

— Беседовал с вами здесь сейчас, сударь?

— Этот тип, что сидел со мной на лавке, — в гороховом плаще и ботфортах!

Трактирщик медленно отступил от меня на шаг. Потом, глядя в сторону, почесал себе затылок.

— Вероятно, сударь, ваш товарищ ушел раньше, чем я вернулся из кухни.

О, Матушка, верно говорю Вам — шпионы умеют оставаться незамеченными.

Задерживаться в Лидсе дольше мне было нельзя. Взяв с лавки сумку, я оставил на столе несколько медных монет и поспешил к двери.

Сырой ветер на улице напомнил мне о моем недомогании. Я закутался поплотнее в пальто, которое занял в части у гражданского судейского, сунул нос в его мех и двинулся прочь от города — местами по твердой, местами по раскисшей и хлюпавшей под моей ступней дороге.

Едва я прошел несколько кварталов, как ветер подул сильнее — свист его стал скоро совершенно невыносим моему слуху, — стучали ставни на домах, стонали доски мостовых, срывались с крыш сараев и уносилась высоко в небо черепица и солома, и кружились в серебрянном осеннем свете строчки каких-то писем, словно развеянный на гумне жмых, — вокруг меня все орало, блистало, сводило с ума…

Не в силах продолжать движение, я присел на крыльцо первого попавшегося мне и, кажется, пустого дома, закутался поплотнее в пальто и закрыл голову руками. Сознание мое помутилось.

Мой разум пытался удалить ее из мира как порождение моего воображения, но то нервическое и жалкое состояние, которое я хорошо знал и которое вновь нашло на меня, шептало мне, что я должен перестать цепляться за разум. И вот я заставил себя открыть глаза и с невыразимым отвращением посмотрел на ее сияние, разливавшееся вокруг меня27. Нет, Матушка, это была не болезнь — я узнавал блеск чешуй, струящихся передо мной, не заметных ни единому органу на земле, кроме моего глаза. Я слышал этот характерный звук — смесь шороха, скрипа и стона, — который раздается, когда мир сбрасывает с себя свой блестящий покров.

И вот наконец я увидел ее — вдалеке, извивающуюся меж домами — зелено-золотую, шипящую ветром, поднимающую над крышами домов свою чудовищную плоскую голову, выбрасывающую вперед свое страшное жало с каплями переполняющего его яда, стекавшего уже по клыкам ее, готового выплеснуться в мир из пасти тугой смертоносной струей. То и дело чудовище пригибало голову и заглядывало в окна домов — и тогда в домах цепенели дети, а отцы в тоске хватались за головы, вспоминая свои грехи.


{Разразившийся ураган — это снова язык Сайрус, но уже в своем первозданном (обычно скрытом для людей) амплуа разрушителя. Он предстает и змеей, которая не дает детям развить свои врожденные способности, и мучит взрослых старым чувством вины. Переводчик проявил небрежность, представив здесь змею в женском роде, — в прочих местах он переводит «snake» как «змей». Однако такая случайность создает интересную неопределенность сути Сайруса Смита. Одновременно Лейн дает нам понять, что проползающая змея — это буква «s».}


Я снова закрыл глаза и уши руками и сидел на крыльце ни жив, ни мертв. Мир вокруг меня разбился, словно корабль, налетевший на скалы, — стены дома за моей спиной тряслись, холодом веяло от проползающего рядом с громким шорохом блестящего, гладкого гада.

О, Матушка, некоторые литеры поистине кошмарны!

Но что это? Вдруг я ощутил, как по моей щеке несколько раз провели чем-то мокрым, теплым и шершавым, — словно кто-то вытер мне щеку, а вместе с грязью и слезами стер с нее холод, одиночество и ощущение ужаса.

Я открыл глаза — мир был будничен, сух и сер, красен крышами, синь лужами — и прочен, как выстроенный рукой ребенка домик из шляпных коробок. Ветер стих, грязная деревянная мостовая тянулась вдоль обветшалых построек — за ними виднелись указывающие в небо тонкие28 персты дубов и ясней.

Передо мной стоял и горячо дышал мне в лицо огромный мохнатый пес. Откуда он взялся, я не знаю — возможно, там, куда я иду, тоже есть ангелы. Животное29 смотрело на меня таким умным и дружеским взглядом, что мне вовсе не хотелось гнать его от себя — затмение, которое я только что испытал, рассеялось его присутствием.

Я потрепал пса по загривку, а он в ответ лизнул мне руку.

Тут я подумал, что, в самом деле, в моем путешествии мне нелишне будет иметь попутчика — еще лучше товарища, не знающего человеческого языка. Ни одного человека не могу позвать я с собой туда, куда иду ныне, но собака — другое дело.

Я некоторое время рассматривал пса.

— Я назову тебя…

Словно поняв, он три раза призывно гавкнул мне в ответ.

— Три? — удивился я. — Что же, Трипл30 — имя ничем не хуже других.


{В тексте две собаки — одна друг, другая враг. Обе — части человека, его психики. Трипл (троица — Юнг говорил, что из четырех частей личности три подвластны сознанию и одна — неуправляема сознанием, является бессознательным «демоном»). Трипл — это сознательное в человеке. Это «реальность». Невидимый и непонятный же пес-демон Айри — подсознательное и ужасное «чужое» (unheimlich Фрейда). Сама избушка в лесу, куда Сайрус заманивает Лейна, это, как я уже указывал, вероятно, «голова человека», его психика. Интересно, что именно Трипла Лейн зовет «brute» — то есть «дикое животное». Возможно, именно «дикость» и неподвластность языку Лейн ценит в себе больше всего.}


Я залез в сумку, вынул из нее ломоть хлеба, отломил кусок и съел сам, а остальное кинул своему товарищу — пес проглотил хлеб на лету. Начало нашей дружбы было, таким образом, скреплено совместной трапезой. Именно Трипл теперь сопит рядом со мной на соломе, Матушка, и мне сейчас не одиноко от его присутствия.

Вдвоем мы вышли с ним из пригородов Лидса (я чувствовал себя теперь гораздо бодрее) и по перелескам, вдоль указанных в заголовке письма дорог направились в сторону Илкли.

Пес то следовал за мной31, то весело бежал впереди меня, оставляя на тонкой изморози, покрывавшей дорогу, королевские лилии своих следов. То и дело он останавливался, вынюхивал что-то под черными слезящимися влагой стволами деревьев, затем оборачивался ко мне и лаем призывал меня поторопиться.

Что и говорить, Матушка, вдвоем веселее!

Без особых приключений мы добрались до Отли и, не заходя в сам этот городок, взяли от него западнее, следуя вдоль Брэдфорд роуд. Здесь нам встретилась маленькая деревенька, в центре ее располагался пруд, живописно окруженный черными ивами. Увидев его, мы с Триплом остановились немного отдохнуть и перекусить. Сев на лежащий почти горизонтально на земле ствол одной из этих «плакальщиц»32 — желтый, мокрый, весь в черных и бордовых точках непроросших сучков, я достал из сумки хлеб, солонину (она особенно хороша для дальней дороги) и козий сыр, накануне купленный мной в дорогу у трактирщика, а еще бутыль вина. Все это я разложил на расстеленном прямо на снегу широком носовом платке, кстати обнаружившимся в пальто у чистюли судейского. Мы честно поделили ланч на двоих. Трипл, правда, отказался от выпивки, но в остальном за трапезой проявил себя весьма воспитанным псом.

Ах, Матушка, — как приятно бывает порой оказаться оторванным от привычного образа жизни, от привычного образа мысли и от представления себе порядка вещей таким, каким рисует его себе наш «здравый смысл». В бело-серой зыби природы возле этого пруда я вполне ощутил силу этого предложения. Эта неожиданная оттепель посреди начавшихся было жестоких морозов произвела совершенно неожиданные эффекты в природе и создала вокруг нас причудливые формы. Сидя у пруда, покрывшегося за прошлые недели льдом, я словно оказался приобщен к непониманию природой самой себя — лед на воде стал желто-синим, прозрачным, сопливым — и там, и тут на нем серели лужи воды. Но и сам лед был тоже вода, только твердая, — и вода была над ним, и вода была под ним.

Галки сухо, словно кто-то хлопал в ладоши, вскрикивали над прудом, носясь росчерками пера в небе, и застыло над прудом прозрачное колесо луны, с которого стекало на лед медовыми каплями странное звучание — и то и дело появлялись с легким звоном из этого стекающего с небес потока маленькие человечки, и играли каждый по одной короткой ноте на флейтах, — и тут же пропадали. Это лед на воде вел себя странно — он становился ломким, опадал, старел и пел миру свою прощальную песнь.

И еще я видел странную розовую дымку над прудом, над ивами, над деревней и над церковью, — нет, ее будто и не было, Матушка, — но если всмотреться, то была33 — будто тень невидимая от серебряной луны проступала в небе едва различимым сиянием, но только мне одному та легкая тень луны была видна — и то едва-едва, словно сквозь розовое стеклышко, приставленное к глазу.

Поодаль от нас, на другом берегу пруда вскоре разместилась ватага местных мальчишек. Они громко разговаривали, смеялись, а скоро принялись швырять в пруд камни — им нравилось, как весело и звонко ломается тонкий лед под ударами падающих с неба тел и как отчаянным цветком на миг из образовавшейся в его теле черной звезды взметывается вверх глянцевито-черный столб воды. Мальчишки так смеялись и лица их были так красны, шапки сбились набекрень, у некоторых и вовсе попадали на землю — я отчего-то мог видеть их, как будто они были совсем рядом, — и я загляделся на их глаза, светившиеся счастьем.

О, Матушка, они светились! Забвением земного, сладостным и волшебным кружением зеленых звезд…

А ведь, если подумать, все эти положительно важные дела, которыми заняты взрослые люди, только на то и направлены, чтобы снова ощутить внутри себя эту безумную, вертящуюся звездами радость, которую в ту минуту ощущали мальчишки, — когда слетает шапка с головы и сырой теплый ветер треплет кудри, и летит камень, и падает на тонкий синий лед, и ломает его, и взметывается оттуда жизнь. Звенит в природе, и в головах мальчишек звенит. И звон этот есть звон неведомого колокола жизни, который только и хочется слышать человеку, и звоном этим хочет он наполниться, и сделаться одним с миром.

Но ведь вот что странно, Матушка: звон этот часто исходит от той самой литеры, что проползла сегодня передо мной средь улиц, обдавая живое холодом презирающего его взгляда, готовая выстрелить в живое своим ядом…

В том-то вся и беда, Матушка, что литера одна… И если не может человек извлечь звон из мира, Матушка, то начинается тот шум, который вместо звона создает голова человека, из самой себя пытаясь вызвонить волшебство, — и тогда кажется нам, что смотрят на нас звезды, но оказывается, что это обернулись к нам оскаленными мордами несущие нас кони и смотрят на нас безумными бельмами вместо глаз…

Но — снова в путь!

Выйдя из деревни, мы пошли по дороге, а достигнув перекрестка с Берли роуд, решили срезать через поле и лес, чтобы, минуя крюк, выйти сразу на Мур роуд.

Переход через этот маленький сосновый лесок казался мне прост, Матушка, я полагал преодолеть его за какие-нибудь четверть часа. Деревья здесь редки и высоки, оттепель как будто обошла это место стороной — стволы, стоящие далеко друг от друга, уходили в небо, словно колонны из льда, и жесткий по щиколотку снег укрывал землю. Тяжести в Трипле не хватало, он скользил по насту, будто на коньках; я же то и дело застревал в проломленном сугробе, словно провалившись ногой в лисью нору.

Один холм, уставленный этими ледяными мачтами, однообразно сменял другой, и вскоре от тяжелой ходьбы я начал утомляться. Солнце стало большим и бледно-желтым, оно сделалось похожим на огромный лимон и низко светило нам из-за стволов, и снежный наст под светом его заструился зелеными и желтыми лентами.

Через некоторое время, подняв глаза, я заметил в деревьях, попадавшихся нам на пути, что-то странное — казалось, что в ветвях многих из них что-то застряло, нечто, что им не принадлежало, что не составляло их часть. Выглядело так, будто что-то упало на верхушки деревьев с неба и создало собой в ветвях их беспорядок. Сначала я заключил34, что это были гнезда каких-то больших птиц — например, аистов, — но ни одной птицы не попадалось взгляду — в округе вообще не было слышно ни единого звука — ни в небе, ни на ветках деревьев. Более того, лес в этот момент был лишен не только звуков, но и движения — не только движения живого существа, но и обычного движения, каковым бывает во всякую минуту наполнен мир вокруг нас, — обвалившейся с дерева шапки снега, движением туч по небу, мерцанием света на куске обледеневшей коры… Все как будто замерло, ожидая чьего-то прихода, и даже лимонные разводы на снегу лежали теперь неподвижно, словно оброненные кем-то лоскуты цветной материи.

Настроение мое с энергичного поменялось на понурое, недвижимая лимонная зелень и однотонная нефритовая накипь не новы, и под снегом ноет унылая полынь35.

Трипл тоже отчего-то загрустил и уже не отбегал от меня далеко. Тысячи маленьких и холодных глаз будто смотрели на нас из неподвижности.

Вдруг наверху одной из ледяных колонн что-то с треском шевельнулось, белый снег водопадом искрящихся снежинок посыпался на нас. Наступившая вслед за этим тишина была еще тревожнее, чем это неожиданное и короткое событие в выпавшем из общего движения мире.

Отступив на несколько шагов от сосны, я попытался рассмотреть, что именно случилось в кроне. Дерево было очень высокое, ветви его начинались далеко от земли, и к тому же солнце, еще блиставшее над горизонтом, бросало мне в глаза свои косые блики. Я понял, однако, что движение случилось именно в одном из «гнезд», замеченных мною ранее. Некрасивый беспорядок из сучьев и хвои на сосне рядом с нами прорвался, и из него рядом со стволом теперь торчало, грозя обвалиться на землю, нечто огромное и, как мне казалось снизу, имеющее строгую геометрическую форму. Было это нечто сочно-зеленого цвета. Присмотревшись, я замер. Боже правый! Я мог ошибаться, но…

Я быстро отошел назад еще на несколько шагов и снова посмотрел. Теперь сомнений у меня не осталось: из гнезда свисала вниз, застряв в сучьях одной своей конечностью...


{Это пример «прорвавшейся» в мир реальности буквы. Буква как бы падает с неба. Она загадочна. В данном случае Лейн видит букву в чистом виде. Примечательно, что «животное» Трипл (сознание самого Лейна, освобожденное от языка) не принимает букву.}


Испытывая невыносимое душевное возбуждение36, я смотрел на инкуба. Мне казалось, что уже и с вершин других сосен стали доноситься шорохи и треск. В тот же момент я услышал рядом рычание и, опустив взгляд к земле, увидел обнаженные клыки Трипла. О, не корите меня, Матушка, за то, что сын рассказывает Вам свои галлюцинации, чтобы нагнать на Вас страху! Не хотелось бы мне, чтобы Вы оказались в том странном недвижном лесу одна — что бы в нем привиделось Вам? Когда мы долго находимся одни, без других людей вокруг нас, мы через некоторое время теряем привычку отличать то, что есть, от того, чего быть не может. Нет никого рядом, кто бы дернул нас за рукав и сказал нам: «Этого не может быть!» А раз так, так уж все может быть, Матушка. Мерзкие химеры литер всего лишь проявляют себя в нас рядом неестественных ощущений37.

Трипл тем временем ухватил меня с рычанием зубами за голенище сапога и потянул прочь. Так или иначе, скажу Вам, что и мне вовсе не хотелось дожидаться падения с дерева того, что родилось в гнезде, и ждать, чем может закончиться соприкосновение гигантской буквы с землей.

Мы быстро пошли вперед и скоро оказались на высоком холме, с которого нам стали уже видны загорающиеся в вечерней синьке огни Илкли. Путь к этим огням, однако, проходил через лежащую перед нами в низине часть густого леса. Справа же от нас открывалось широкое поле, ровное, без всяких деревьев, по которому мы могли бы, пожалуй, до полного заката выйти на Илкли роуд, но это означало вернуться и сделать крюк до города в несколько миль.

Я сел на пенек, вынул из сумки бутылку вина, вытащил пробку и сделал несколько добрых глотков. Был ли шанс, что эта гигантская литера на дереве привиделась мне? Уже через минуту именно так мне и показалось. Мох и труха, вероятно, вывалились из огромного гнезда наружу, образовав причудливую свисающую вниз форму, которую я принял за один из беспокоящих меня фантазмов. Гнезда на соснах, вероятнее всего, были всего лишь покинутыми летними жилищами перелетных птиц.

Я встал и собрался идти вниз, прямиком через темный лес, как тут вновь почувствовал, что Трипл схватил меня зубами за сапог. Упираясь, скользя и снова отталкиваясь от жесткого наста когтями, пес, ворча, тащил меня в поле!


{В этом и последующем эпизодах Трипл, лишенное языка сознание Лейна (= интуиция), спасает Лейна, помогает ему избежать опасности и затем выводит из замкнутого круга обусловленной словами логики.}


Ничуть не церемонясь, я пнул его ногой прямо в зубы. Трипл откатился в сторону и заскулил.

— Трипл, — сказал я ему. — Ты будешь хорошей собакой, или нам придется расстаться. Я сам приму решение, куда идти.

Я засунул бутыль обратно в сумку и, не оборачиваясь на своего компаньона, направился куда задумал.

Вдруг пес мой прыгнул вперед меня, повернулся ко мне, и шерсть на загривке у него встала дыбом. Глаза его налились огнем, пасть раскрылась в угрожающем оскале… Наклонив мохнатую голову к земле, он глухо и страшно зарычал на меня.

— Ты неблагодарное животное, — покачал я головой. После чего засунул руку в сумку и нащупал в ней рукоять одного из двух моих пистолетов. Я уже вытягивал пистолет, одновременно взводя на нем курок, как вдруг Трипл прыгнул на меня.

Я уже говорил Вам, Матушка, что это был здоровенный пес? Он сшиб меня с ног, и я выпустил рукоять пистолета, так что он так и остался лежать в сумке, — но на снег в момент моего падения из сумки вылетело что-то более легкое — листок плотной желтой бумаги, свернутый в трубочку.

Падая, я как можно сильнее втягивал шею в плечи, чтобы не дать возможности разъяренному животному ухватить меня за горло, но уже на земле с удивлением почувствовал, что Трипл оставил меня, отбежал к выпавшему из сумки листку, взял его в зубы и, подбежав ко мне, положил рядом с моим лицом. После чего, не изъявляя больше ко мне никакой злобы, пес сел рядом со мной на снег, обдавая меня горячим своим дыханием и виляя хвостом.

Привстав и опершись на локоть, я взял карту и развернул ее. Проследив маршрут на ней, я увидел помеченной красным крестом ту точку, где мы с Триплом в этот момент находились, — «Эрвон Хилл» называлось это место. Пунктирная стрелка предписывала нам двигаться отсюда в направлении темного леса внизу.

Как я мог снова оказаться в точности на том маршруте, который проложил для меня в карте Сайрус Смит?! На эмблеме нижнего леса в карте было что-то написано, но на перегибе бумага потрескалась и почерк был неразборчив — надпись вообще не выглядела надписью, значок был похож на два красных глаза.

Что бы ни значил этот лес и пометка на карте Сайруса Смита, следовать через лес мне теперь представилось неразумным. Шпион был незнакомец, повстречавшийся мне в «Луге Скрипача», или нет, но в мире ныне не должно быть ни единого человека (кроме Вас, Матушка), кто бы точно знал тот путь, по которому я следую.

Обняв Трипла за морду, я несколько раз поцеловал его в холодный мокрый нос. В глазах пса, взвизгнувшего при этом от восторга, не было ни проблеска разума — одно звенящее чувство радости, подобное тому, которое я наблюдал в глазах мальчишек, бросавших камни в пруд. Все же этот пес отчего-то очень предан мне, Матушка38.

Мы пошли теперь налево, по заснеженному полю, и тут приключилась с нами еще одна заминка, разрешение которой заставило меня теперь убедиться уже не только в верности мне моего мохнатого друга, но и в удивительной его сообразительности39.

Я спрошу Вас, Матушка, — как можно заблудиться в открытом поле? Как можно нам было три раза возвращаться к исходной точке на холме с мрачно копошащимся внизу лесом? До Илкли роуд через поле по всем соображениям было не больше мили — но ее-то мы никак не могли преодолеть!

Каждый раз, натыкаясь на собственные следы, я принимал от них в противоположную сторону и каждый раз приходил обратно на холм! На третий раз, увидев свои следы на снегу, я совсем пал духом. Сев на землю, я повернулся к Триплу и сказал:

— Иди, если у тебя есть силы, мой друг. Я буду ждать тебя здесь, ибо ты все равно вернешься. Круг непременно замкнется.

Но Трипл — о, что за бесценный подарок небес эта собака! — вдруг потянул меня за полу пальто в направлении следов! Не веря уже ни во что, я из последних сил поплелся за ним, ожидая вновь скоро увидеть перед собой злополучный холм. Каково же было мое удивление, когда через четверть часа мы вышли на тракт, ведущий к Илкли. И добрый мельник, проезжавший мимо в своей скрипучей телеге, приветливо махнул нам рукой. До нашей цели мы теперь имели возможность отдохнуть, развалясь на мешках, пахнувших свежей мукой.

Воистину, Матушка, как часто принимаем мы следы чужих людей на земле за свои и отказываемся от новых возможностей! Но нет ни одного нашего следа на земле.


{Полагаю, это перифраз сентенции Гераклита. Впрочем, у Лейна спорное звучание.}


Но если Вы думаете, Матушка, что там, на дороге к Илкли в уютной скрипучей телеге мирно завершился вчерашний день — или что, во всяком случае, оставшаяся его часть прошла без приключений, Вы ошибаетесь!

Вначале, впрочем, как я сказал, мы были всем довольны. Мельник, который согласился подвезти нас, по благоприятной случайности следовал именно в то глухое предместье Илкли, в каком трактирщик из «Луга Скрипача» указал мне подходящее пристанище для моей работы, — я точно помнил продиктованный им адрес и название гостиницы. Однако же мельник сказал, что по пути он должен заехать в таверну «Генерал Бергойн» по каким-то своим делам. Для нас с Триплом это была не помеха, солнце уже почти совсем исчезло за темными холмами слева от нас, и лишь один оранжевый лучик его, словно кончик лисьего хвоста, дрожал над далекой кромкой елей, которая напоминала мне край чернил в чернильнице.

Я и мой пес, мы были оба вымотаны и грязны. Телегу мерно покачивало из стороны в сторону, мешки с мукой казались нам мягче перин и подушек, и скоро под ритмичный скрип колес я и Трипл задремали.

Проснулся я от боли — кто-то словно уколол мне щеку булавкой. Вздрогнув, я открыл глаза, сел на мешках с мукой и потер щеку рукой, не в силах понять, укусило ли меня неведомо каким чудом уцелевшее на ноябрьском холоде насекомое, случайно ли я опустил во сне щеку на острую соломинку, или боль просто почудилась мне в забытьи.

Вокруг было темно, лишь несколько окон на первом этаже приземистого двухэтажного дома, напоминавшего земляной холм, у которого стояла телега, светились. Трипл спал рядом на мешках, опустив мохнатую морду на мокрые лапы, мельника нигде не было видно. Подняв голову, я увидел вывеску над дверью: «Генерал Бергойн».

В этот момент щеку мою кольнуло снова, и я, словно повинуясь чьей-то воле, посмотрел на центральное из трех окон, светящихся в темной бревенчатой стене. В изумлении я различил в окне знакомый горбоносый профиль, испанскую бородку и пронзительный, косо направленный на меня взгляд...

Дыхание мое перехватило.

Убедившись, что я заметил его, Сайрус Смит приотворил окно и поманил меня длинным пальцем. Затем он еще раз пронзительно посмотрел на меня, и профиль его в окне исчез.


{Я так понимаю, что Сайрус Смит следит за курсом Лейна, беспрестанно направляя его к «избушке», к разрушению, прочь от реальности. При этом внешне Сайрус Смит как бы помогает.}


Чувствуя, что меня необоримо тянет к окну — причем вопреки всякой логике, ибо, увидев эспаньолку Смита, мне разумнее всего было бы немедленно дать стрекача, — я подобрал с земли осколок трухлявой доски, закрыл им свое лицо с тем, чтобы максимально слиться с темнотой, затем подобрался к окну и заглянул в него.

В трактирной зале за столом сидели мельник, и — к моему испуганному удивлению — сержант Бейн! Не меньшим сюрпризом стало для меня присутствие в комнате моего давешнего советчика, трактирщика из таверны «Луг Скрипача». Отворившего мне окно Сайруса Смита я не видел в комнате вовсе.

— Его надо брать сейчас же, пока он спит, — услышал я голос мельника. — Зачем мне еще везти его в «Черную суку»?

Я похолодел — «Черная сука» была именно та гостиница под Илкли, которую порекомендовал мне утром трактирщик.

— Дело политическое, — возразил ему сержант Бейн и помурыжил, как он всегда это делал, свой похожий на баклажан нос. — Полковник хочет задержать дезертира лично. К тому же с таким войском, как вы двое, арестовывать его здесь будет опасно. В «Черной суке» все готово к встрече — там достаточно солдат, есть кандалы и тюремная карета.

— Но я могу сейчас же получить свои деньги? — раздраженно вступил в разговор трактирщик.

— После ареста Лейна, — отрубил Бейн.

— Но вы же сами приказали мне явиться сюда… — запричитал мельник.

— Болваны! — стукнул Бейн кулаком по столу. — Я объявил, что в «Бергойне» будет происходить тайная передача дежурств, что здесь вы сможете передавать друг другу эту чертову телегу с мукой. Какого же дьявола ты, Боб, привез Лейна ко мне, коли тебе посчастливилось его найти?! Тебе следовало везти его сразу в «Черную суку». И какого дьявола приперся сюда ты, Джон, если тебе следовало оставаться в Лидсе?

— Я думал, что я сделал свое дело и дезертира уже задержали, — проворчал трактирщик. — Столько телег с переодетыми солдатами ездит по дорогам от Илкли до Харрогейта, сколько шпиков скучает в каждом трактире, а дезертир выскочил прямо на этого простофилю в чистом поле! Смотри, Боб, не испорти мне дело своей беспросветной тупостью!

— Немедленно везите его в «Черную суку», пока он не проснулся! — зарычал на обоих Бейн. — Там и получите свои деньги. И не смей даже заикнуться полковнику, что привозил его сюда! — Он погрозил пальцем мельнику. — Иначе всю свою награду ты изведешь на галеты, пока будешь сидеть на гауптвахте!

Откинувшись на стуле, он повернулся ко мне.

— А ты что стоишь столбом, бездельник? Не видишь, что моя кружка уже пуста?

Сердце у меня от этого неожиданного окрика чуть не выпрыгнуло из груди, но тут я увидел, что Сайрус Смит, одетый в затрапезную рубаху, грязные панталоны и деревянные башмаки, отделился от стены рядом с моим окном и, с трудом волоча за собой двумя руками огромную бутыль вина, приблизился к столу сержанта.

В следующий миг я скатился на снег, перебежал, пригибаясь, к телеге, схватил с нее свою сумку и дал по уху Триплу — тот, подняв голову, было тихо заворчал — но не гавкнул, молодец, — затем мощными прыжками последовал за мной.


{Мир озабочен поимкой Лейна и возвратом его в обусловленную языком реальность, то есть в «кандалы», в «тюремную карету». Убегая от сержанта, Лейн как бы бежит «к себе» — но Сайрус хочет, чтобы Лейн принял его страшную «избушку» за свой дом.}


Перемахнув через низкую каменную изгородь, мы вдвоем помчались по тускло отсвечивавшей ночной изморозью дороге, перепрыгивая через валуны и окаменевшие кучи грязи, мимо указывающих в небо прямых стволов тополей. Позади мы услышали тревожные крики, прозвучал одинокий выстрел…

Только нам показалось, что мы оторвались от погони, как впереди нас сквозь стволы деревьев замелькали огни фонарей… Солдаты были повсюду.

О, Матушка, тут бы нас непременно поймали, но… В обволакивающем мое сознание облаке отчаяния совершенно неожиданно открылось отверстие — из него, словно из неведомого омута, пошли во все стороны сполохи и объятые огнем волны, — они заполонили собой все вокруг, все существо мое задрожало, потом стало животным, потом перестало помнить, стало полым словом, облеклось покоем40.

Дупло было огромное и располагалось в большом черном тополе, таком старом, что ему, наверное, было несколько сотен лет. Подобрав с земли вокруг тополя несколько еловых лап, я забрался в него и поманил за собой Трипла. Умный пес прыгнул внутрь, и я тут же плотно заделал отверстие колючими душистыми ветками.

Ах, Матушка, а все же некоторые литеры бывают добры к нам!


{Пример буквы, материально интегрированной в мир. Пример того, что буквы могут иногда и помочь, в чем Лейн видит, вероятно, залог возможности использовать их по-новому, всегда и безусловно с благим результатом.}


Внутри старого дерева было сухо и уютно. Пахло прелой травой, корой и сушеными грибами, которые тут, по-видимому, собрал для себя на зиму какой-то зверек. Я пощупал рукой вокруг себя и действительно скоро нашел на покрытом сухими ломкими листьями дне несколько сморщенных рыжиков и опят. Они прекрасно пошли под вино из бутыли и под взволнованные крики разыскивающих нас по лесу солдат.

Умный мой пес все время молчал, а потом предоставил мне свою теплую спину вместо подушки — о, дупло было такое огромное, что я мог лежать в нем почти не поджимая ног!

Ах, никогда, Матушка, — даже в уютной своей постели ребенком — не спал я так крепко и мирно, как прошлую ночь в дупле!

Утром же, когда мы вылезли из дерева наружу, чудо ждало нас. Лес прозрачно сиял нам навстречу, и каждая веточка на деревьях была аккуратно завернута в тончайшую ледяную пленку; хрустальное благолепие это стояло неподвижно, чисто, без единого звука и сверкало тихими молниями, встречая занимавшуюся на востоке нежно-кремовую зарю. Шаги наши по покрытой тончайшей кружевной вязью льда траве звучали детским смехом, пением без слов, прозрачной радугой, и в синих стеклянных колбах ветвей человечки пробегали вверх и вниз с горящими голубым факелами в руках.

Ах, что это было за утро, Матушка! Ветви и кисти сморщившихся на ветвях листьев крестили нас чистым и свежим своим недвижием; идущие из испещренной изморозью синей тени всполохи манили, вели к цели, обещая истину, идиллию, изумление или безумие. Все это было в одном едином сине-розовом словосочетании, состоящем всего из одной буквы, — и обещание, и надежда, и бесконечность, — и41

Мне не хотелось думать о пережитых ночью опасностях, о том, что преследователи мои были где-то рядом. Я чувствовал себя энергичным, хорошо отдохнувшим, выспавшимся.

Идти мне в Илкли теперь, конечно, было нельзя. Но куда же мне можно было идти?

Всюду меня ждали только продажные трактирщики, нанятые армией шпионы и переодетые солдаты. По правде сказать, я и не представлял, Матушка, что мое исчезновение вызовет такой переполох! Подумать только, сам полковник Холл возглавляет операцию по моей поимке и хочет лично арестовать меня. Впрочем, среди вещей, которые я прихватил с собой из части, есть амбарная книга полковых приходов и расходов — я взял ее на тот случай, если мне не хватит бумаги. Возможно, не все балансы в этой книге сходятся идеально и пыл полковника Холла объясняется еще и этим неравновесием.

Тревожит меня, Матушка, однако, в гораздо большей степени другая мысль. Тот, кто заманивал меня в свой дом под Айсенгартом, неожиданно предстал мне вчера трактирным слугой в «Генерале Бергойне», но он ли это был? Вариантов тут, по размышлению, может быть только два: либо вчера я обознался и слуга в трактире вовсе не смотрел на меня, когда открывал окно на улицу, либо Сайрус Смит — странная личность и с не известной мне целью из кожи вон лезет, чтобы помочь мне избежать поимки и заманить к себе в гости. Во всяком случае, Матушка, у меня нет теперь никакого желания возвращаться в Илкли и искать с ним встречи, чтобы разъяснить дело. И я по-прежнему категорически не планирую пользоваться его подозрительным гостеприимством.

Всему в жизни можно найти причину. Если на меня был затеян полковником Холлом столь внушительный гон42, значит и награда за мою голову высока — и потому я вовсе не исключаю того, что этот Смит просто желает получить все деньги, причитающиеся за мою поимку, единолично и для этого пускается во всякого рода авантюры. Теперь у меня есть только две возможности затеряться — пойти на юг, в большой город, в Манчестер или в Шеффилд, или двинуться дальше на север, в дебри лесов, в надежде подыскать там для себя все-таки подходящий уголок подальше от людей.

Написав это, я тут же подумал, Матушка, что, увы, большой город — это для меня не выход. То, что я собираюсь поведать людям, должно быть написано без суеты. То, что пишется для людей, не должно быть ими прослежено43, иначе им сделается плохо, — вспоминая мое прошлое сравнение, свинья не должна видеть, как из ее кишок тянут колбасу.

Потому сегодня утром я решил двинуться на север. Пусть маршрут мой до поры до времени будет совпадать с пунктирной стрелкой на карте Сайруса Смита, я вовсе не иду в его избушку под Айсенгартом. Моя цель — бросить якорь много южнее, где-нибудь в окрестностях Грассингтона, в преддверье Йоркширского леса — там, я слышал, есть много удаленных крестьянских ферм.

Сегодня мы с Триплом проявляли осмотрительность, двигались осторожно, перелесками вдоль дорог, прячась за сугробами, как только замечали вдалеке приближающийся транспорт. Благодаря нашей осторожности и по большей части сопутствовавшей нам ясной погоде, во все дальнейшее путешествие, Матушка, со мной и Триплом не случилось ни единой неприятности — это если не считать одного маленького — и, по правде сказать, совсем невинного — недоразумения ближе к вечеру.

Уже недалеко от Грассингтона мы взяли от дороги вправо и спустились к пойме реки Уарф — там, в узком ее месте, по завалившемуся через поток стволу ели я перебрался на другой берег (Трипл одолел ручей вплавь). Теперь нам предстояло пересечь небольшой участок леса, за которым на холмах, похожих на пятнистые бока коров, были видны разбросанные постройки одиноких крестьянских хуторов.

Солнце уже скрылось, как вдруг я заметил красное пятно на одной из голых берез, качающихся в сумерках под налетевшим ветром. В особенности это пятно было заметно потому, что все остальные краски вокруг вели себя в густеющем воздухе сдержанно и скромно, словно сироты из приюта на воскресной проповеди, — то есть были серо-сини (небо и заиндевевшие стволы) или светло-буры (проталины и снег).

Я подошел ближе к березе и, задрав голову, приложил руку ко лбу козырьком. На моих глазах красное пятно вдруг шевельнулось, расправилось и приняло правильную треугольную форму — верх его сделался остроконечным, а из основания вытянулись наискосок два луча, — посередине же треугольника заиграла непонятно откуда взявшаяся улыбка. В следующую секунду я с ужасом разобрал наконец, что высоко на березе, вцепившись рукой в ствол, расставив на ветке ноги и повернувшись ко мне спиной, стояла одетая в красное пальто, подпоясанная «улыбающимся» мне сзади ремешком, укрытая остроконечным капюшоном маленькая девочка.

Что делала малышка совсем одна высоко на березе вечером?

— Эй! — позвал я, протянув к ней руку, весь в охватившем меня смятении. — Эй, девочка!

Без сомнения, она услышала меня, потому что в тот же миг обернулась.

В тот же момент я вскрикнул — на меня посмотрели пустые глазницы и хищный оскал покрытого морщинистой кожей черепа; белесые, торчавшие из-под капюшона детские волоски перебирал ветер. Лицо у инкуба было злое, похожее на морду обезьяны…

Вокруг нас свистела тишина.

Гладкость атласа и запах ладана. Асимметричная пустота. Арки и ниспадающие ангелы. Астры, красота и обезьяны. Альфа и Омега… 44

Я закричал, но звук моего голоса мгновенно потух в сыром вечернем воздухе, словно зажженный фитиль сунули в воду.

И вдруг… Я лишь на секунду отвел взгляд, а когда снова посмотрел на привидение, огромный снегирь, тяжело взмахнув крыльями и сбив ими с ближайших веток вороха снега, взлетел с березы. Залился хриплым лаем, словно очнувшись от сна, Трипл, — он лаял долго, отчаянно — пока густеющий синевой воздух не проглотил птицу. О, это было ужасное видение45, Матушка, — но, уверяю Вас, лишь мираж, — не только страшная обезьяна, но даже, думаю, и снегирь — оба только привиделись мне. Всему виной, Матушка (почему я и рассказал Вам это мое недоразумение со снегирем, а иначе бы не стоило), мое болезненное состояние, с которого я начал нынешнее свое длинное письмо к Вам и которое именно в тот описанный мной момент невероятного смятения во мне чувств вновь опустилось на меня, словно гнетущее облако.

Хотя в остальном, объективно рассуждая, сегодняшний день закончился вовсе не так плохо, как мог бы. Мы с Триплом нашли для ночлега прекрасный амбар с теплым и душистым сеном. Со мной есть пара свечей, так что, устроившись, я сразу принялся писать Вам.

Час назад я видел в щель амбара и нашего будущего хозяина — весьма почтенного земледельца, лет пятидесяти, с бородой, несущего в своих руках огромную лопату. Завтра я собираюсь заплатить ему сколько-то мелочи и спросить, не сможет ли он (или кто-то из его знакомых в округе) предоставить необходимую мне крышу.

Сейчас я заканчиваю это свое письмо, тем более что и свеча уже совсем коротка. Шлю Вам, Матушка, свои уверения, что если кого и не хватает мне в нынешнем моем положении из людей, так это только Вас, и если чего и не достает мне теперь, то это только нежной руки Вашей у меня на лбу.


Любящий Вас сын,

Арнольд Лейн



1 декабря 1779. Там же. Утро — вероятно, около семи.


Матушка! Беда! Как верно говорят, что от доброго положения дел до дурного одно мгновение, — здесь же у судьбы была целая ночь, чтобы смешать мне карты.

Меня ограбили. Пока мы спали, воры унесли все самое ценное, а именно — еду, деньги, мое пальто, армейский теплый мундир и панталоны, свечи с пистолетами и патронами... Трипл оказался никчемной сторожевой собакой — он даже носом не повел! Теперь настала мне пора выходить на дежурство46.

Вор явно не торопился: пересмотрел содержимое моей сумки и оставил в ней нетронутым все себе не нужное — бумагу, чернила и свернутую в трубочку карту. Все же остальное пропало!

Ах, Матушка, — я хорошо знаю буквы, но я не могу их есть, я не могу укрываться ими или отстреливаться из них! Обнаружив пропажу, я бросился к двери сарая, открыл ее и увидел на новеньком утреннем снегу уже подтаявшие, но еще хорошо видные следы вора. Они вели в лес и выглядели как отпечатки от подков — я слышал раньше о цыганах, маскирующих свои следы под следы лошадей или диких животных.

О, Матушка, ничего хорошего никогда не приходило из-под земли — включая и эту самую воровскую из литер! Узнать, уверовать, умудриться ужаться и уйти — узко ушко Уллы! Умастит ум увещеваниями и унылой мудростью, думой о скучном, всуе лучше не ухитрится придумать!.. Улучшит ум ураган — ударит, уложит, усыпит…47


{В прописных «U» в виде следов от подков на снегу, как я уже говорил, мне видится мотив «материализации» знака. Буквы (знаки) у Лейна, похоже, обуславливают мир хаотично. Это некая разношерстая толпа, каждая из букв действует как придется. Лишь проявляющий время от времени свою волю и власть над буквами язык организует их в целенаправленную злую силу.}


Чтобы хоть как-то успокоиться, я тут же сел писать Вам это письмо — я всегда лучше сосредотачиваюсь, когда пишу. Не обессудьте, если послание это окажется, в сравнении с вчерашним, чрезмерно коротким.

Итак, задумаемся вместе, что же мне теперь делать?

У меня больше нет денег, у меня нет еды, нет теплой одежды, чтобы согреться, нет оружия, чтобы себя защитить. На перьях в холодном воздухе долго не протянешь!

Меня ищут повсюду, Матушка, и, если поймают, повесят. Вокруг меня сеть осведомителей, шпионов — армия всерьез озаботилась моей поимкой. А мне при всем этом необходимо оставаться живым и писать. Мне надо писать — я должен писать! О, я чувствую себя как Гомер, задумавший «Илиаду» и уже открывший было рот, чтобы спеть ее, — но в рот залетела пчела и ужалила поэта в горло, и горло распухло, и ни один великий звук не может более вырваться наружу. Маленькая пчела — и судьба человечества!

Глупыми пчелами, думающими лишь о спасении своего меда, представляются мне теперь бывшие мои сослуживцы в красных мундирах и треуголках — нынче они ловят меня, словно бродом форель в речке!

Что ж, если из двух путей один ведет к немедленной гибели, а второй предполагает опасность, но все же с некоторыми шансами на продление того, что иные зовут «жизнь», а я зову «чувство», мне следует выбрать второе.

Решено, Матушка: я пойду по маршруту, указанному в карте Сайруса, я отыщу его избушку. Есть же все-таки небольшой шанс, что человек этот не врал мне и что он действительно адвокат и лишь хочет, чтобы я ненадолго взял на себя заботу о его питомце.

Ведь есть же, Матушка?

Ах, Матушка, нет! Я сам знаю, что обманываю себя! Какой пес! Какая еда в кувшинах в подвале и какой, к дьяволу, камин с дровами! Все это слишком хорошо, все это слишком чертовски хорошо, Матушка, чтобы быть правдой. Смит — мошенник, — я ясно чувствую, что он мошенник еще почище остальных.

Но… Что будет, если я не пойду в его дом под Айсенгартом?

Ведь тот вор, что украл у меня мои вещи, непременно сегодня же попытается продать их на базаре, а на красном моем мундире и на треуголке вытравлено щелочью мое имя. И пистолеты полковника Холла слишком хороши для того, чтобы их быстро не опознали. Мои преследователи будут здесь уже скоро! Ни одна дорога в округе не останется надолго без присмотра, ни один хутор, ни одна гостиница!.. Да мне и нечем платить за гостиницу… Солдаты начнут допрашивать жителей, и мой бородатый земледелец сдаст меня им в одно мгновение.

Раньше я не понимал масштаба охоты за мной — а теперь, возможно, даже преувеличиваю его: у меня такое чувство, что вся Вселенная хочет остановить меня.

Матушка, я направлюсь в Айсенгарт.

Я пойду через лес, самой глухой его частью, — помимо пунктирной стрелки, на карте Смита хорошо отображены топографические детали окрестностей. Идти до Айсенгарта мне получается миль пятнадцать — солидное расстояние для одного дня прогулки по бездорожью. И все же я поставлю себе задачу достичь избушки Сайруса сегодня же ночью — чего бы мне это ни стоило. У меня не хватит сил на два дня пути. И если Смит не соврал мне, в доме будет тепло и еда. Это все, что мне сейчас нужно. Лишь бы дойти!

Помогите мне своей молитвой, Матушка, — молитвы матери за сына единственно святы — кого бы ни просила мать за свое чадо!


Любящий Вас вечно,

Арнольд Д. Лейн



2 декабря, 1779. Дом Сайруса Смита. За окном темно-синий вечер.

Обойти Грассингтон с востока, мимо фермы Бэнк Барн, что на Мур роуд. Затем идти две мили вдоль Дейлс Уэй перелесками (это почти тропинка, держаться надо правее ее ярдов на двадцать). У большой одинокой сосны взять вниз и затем двигаться налево вдоль ручья. По пути будет бобровая плотина в виде огромного «H», пересечь реку по ней и потом держать все прямо на холм с двумя двойными косыми соснами на вершине, у каждой из них из единого основания растут по два ствола. К соснам не ходить, но под холмом у ручья есть нарытая выдрами пещера, там можно отдохнуть. Дальше идти туда, куда в полдень указывает тень от двух пересекающихся смежных стволов сосен на холме, — на северо-восток, через большое поле вплоть до лощины Уолден Хед. Здесь справа на сопке будет виден большой менгир, на который положен другой камень, поменьше. От этого древнего сооружения уже видны колокольни Айсенгарта, взять в обход города левее, затем пересечь Тронтон роуд и уйти резко на север, до реки Ур. Вдоль реки три мили по течению до замерзшего водопада, оттуда идти на юг две мили через лес (здесь ориентироваться по меткам на деревьях — «SS»).


Матушка!

Сказать Вам, что я сейчас устал, вымотан до последней степени, измучен, обескровлен, значило бы соврать Вам. Помножьте эти эпитеты на десять, на сто подобных им — и то результат такого скрещения математики со словами не будет правдиво описывать мое состояние.

А вот, однако же, я пишу Вам — радостный, что еще жив и не болтаюсь на веревке под дробь полкового барабана, на радость полковнику Холлу и йоркширским воронам. И главное достижение за сегодняшний день — я дошел! Вы не поверите, но я сейчас сижу в избушке Сайруса Смита.

Пока все, что я вижу вокруг, — по крайней мере то, что я вижу вокруг — так как я не успел еще толком обойти весь дом и все в нем рассмотреть, — выглядит именно так, как этот добрый человек обещал мне. Мне еще предстоит спуститься в подвал и посмотреть, есть ли и правда в нем еда, — но уверяю Вас, сейчас я так утомлен, что не могу даже думать о пище, оставлю это до завтра.

Справа от меня дверь в спальню, и там стоит отличная кровать, застеленная так, будто кто-то за минуту до моего прихода позаботился об этом, — все мои мечты сейчас сводятся к тому, чтобы залезть под одеяло и забыться сном.

Тем не менее до того сообщу Вам самые важные свои открытия.

С точки зрения расположения своего этот дом в лесу сейчас самое подходящее для меня место. Еще два дня назад он показался бы мне даже слишком уединенным, слишком упрятанным от людей в чаще — нынче же я вижу в этом обстоятельстве его главное преимущество. Найти избушку не знающему к ней дороги невозможно. Тут надо знать и о метках в виде двух прописных «SS» — я написал об этом в заглавии.

Не представляю, однако, что за фантазия пришла Сайрусу проводить здесь медовый месяц с женой, — но да будь благословенна эта их причуда!

Дом оказался вовсе не страшен с виду, как я опасался, и не развалюха. Это крепкий и просторный одноэтажный сруб из лиственницы, еще не почерневшей от времени внутри, с маленькими оконцами и решетчатыми ставнями, с крышей из прессованного сухого сена, как любят делать у нас в деревнях, с торчащей из нее плоской каменной трубой из бурого камня. Когда я увидел его впервые из-за деревьев, домик смотрелся очень мило — и был похож на пряник на витрине кондитерской48 — в вечереющем, осыпающемся искристыми перьями голубом воздухе он выглядел ладным, уютным — оазисом среди снежного леса для утомленного и замерзшего путника.

К слову сказать, Трипл вовсе не разделил моих восторгов при виде жилья — он и всю дорогу был в дурном настроении, молчал, ковылял за мной по снегу еле-еле и все время отставал, так что несколько раз в течение дня я уже полагал своего мохнатого друга навсегда потерянным. Но всякий раз, стоило мне устроить привал, он вновь показывался из-за деревьев. Я опасаюсь, не заболел ли он. Поверите ли, Матушка, пес даже не захотел заходить в дом — спросите его, почему. Сколько я ни звал его с порога, он устроился на охапке валежника, что нашел неподалеку под елью, и ни в какую не соглашался выходить из этой своей пещеры. Я уверен, что холод ночью пригонит его скрестись в дверь, — только не думаю, что я проснусь!


{Трипл, безъязыковое, интуитивное сознание в Лейне не разделяет его восторга по поводу жизни в «голове» и «питания» из подсознания. Показательно последнее восклицание Лейна.}


Скажу Вам, Матушка, что и я поначалу входил в дом с опаской — несмотря на всю свою усталость, я прекрасно помнил то условие, на котором Сайрус предложил мне свое гостеприимство49. В доме я готовился увидеть Айри — и, признаюсь, несколько волновался, прикидывая в уме, насколько животное могло оголодать c того момента, как умерла заботившаяся о нем старуха, и не выйдет ли так, что оно примет меня самого за еду, прежде чем я сумею покормить его.

Поднявшись на крыльцо, я сначала поднес ухо к двери и прислушался. За дверью было тихо. Потянув за тяжелую дубовую ручку и попытавшись придать своему осипшему голосу теплую нотку50, я позвал в щель:

— Айри!.. Ты здесь?..

Ответом мне была тишина.

Я открыл дверь, и на меня пахнуло густым ароматом сушеных грибов и ягод. Это было очень уютно и порадовало меня.

Войдя в дом и обойдя в нем помещения, я нигде не нашел ни пса, ни даже свидетельств его в доме пребывания. Вероятно, в поисках пропитания бедолага давно сбежал в лес. Это будет грустно узнать Сайрусу Смиту — меня же, сказать по правде, Матушка, отсутствие хозяйской собаки и ответственности за нее нисколько не огорчает.

А дом — превосходен. Жилище мое делится на гостиную и три просторные спальни — я заглянул в каждую из них, не зажигая свечи — синеватого света из узких окон было еще достаточно. Даже с еще не растопленным камином внутри дома оказалось много теплее, чем на улице. Стены внутри идут светлыми бревнами, пропитанными, кажется, тем лаком, каким полируют у нас днища кораблей. В углу у камина я обнаружил большую поленницу, а на подоконнике в деревянной коробке солидный запас превосходных сальных свечей; здесь же лежали кремень и огниво. Единственный камин располагается в гостиной; из мебели тут же большой дубовый стол с четырьмя стульями (на столе роскошный кованый подсвечник на пять свечей, он пригодится мне для писания по ночам); секретер с множеством ящичков и с кожаным креслом перед ним; писчая конторка в углу, а в противоположном углу старинный буфет. На стене, что напротив входа, висит истертый гобелен, изображающий, кажется, сцену охоты; над ним на цепочке — старинный охотничий рог.

Подойдя к каминной полке, я нашел на ней статуэтку Мефистофеля, подпирающего подбородок кулачком (рассмотрев статуэтку внимательнее, я пришел к выводу, что она изображала не Мефистофеля, а одного модного даже среди определенной части наших вольнодумцев французского смутьяна, забыл, как звать, но я видел его портреты на карикатурах в «Таймс»)51. Из прочих предметов на камине лежала старинная черная трубка, несколько изъязвленная древесными жучками, но, к моей радости, наполовину полная табака. Все три спальни располагаются вокруг гостиной, и каждая выходит в нее. Кровати в спальнях низкие, широкие, с теплыми и приятно пахнущими перинами, на каждой в изголовье есть большая во всю ширину кровати подушка в льняном чехле с зелеными и желтыми нитками монограммы — везде «SS». Я полагаю, что это означает «Сайрус Смит» или, может быть, «Сайрус и София» — если я правильно помню имя покойной жены хозяина.

Я бросил свою сумку в самой маленькой из спален, — выход из нее был ближе всех к камину — здесь мне будет теплее. В спальне на полированном столике перед веснушчатым от старости зеркалом лежал женский гребень, отделанный простыми речными камнями, — еще одно напоминание об умершей жене Смита.

Странным образом, чем долее я нахожусь в этом доме, чем долее описываю Вам его, тем бодрее становятся мои чувства, тем менее ощущаю я усталость, которая по приходе сюда давила мои плечи невыносимо тяжело.

Пожалуй, Матушка, я все же пойду спущусь в погреб — мне хочется перед сном взглянуть на те кувшины с «отменной едой», о которых рассказывал Сайрус Смит.


Там же. Спустя час.


Поиск входа в подвал занял у меня некоторое время — люк в полу я обнаружил только в третий раз обходя со свечей весь дом, он оказался расположен в коротком темном проходе из гостиной в одну из спален.

Потянув за массивное железное кольцо, я поднял тяжелую крышку, ожидая почувствовать исходящий из подпола обычный в таких случаях сквозняк и запах сырости и плесени, но неожиданно из открывшейся черной дыры на меня вдруг пахнуло таким душистым ароматом, что голова моя закружилась, и я, ей-богу, чуть не потерял сознание и не свалился вниз в темноту.

Откинув крышку, держа в одной руке свечу, а другой зажимая себе нос (говорю Вам, Матушка, запах был почти гнетущим!52), я стал осторожно спускаться в подвал по скрипящим деревянным ступеням. Под полом было лишь чуть прохладнее, чем в комнатах наверху, — но этот запах…

Вскоре ступня моя встала на твердый земляной пол, я вытянул перед собой руку со свечой и осмотрел погреб. Смит не обманул меня! В полумраке вдоль тускло поблескивающих деревянных бревен по всему периметру подвала стояли, словно огромные патроны в патронташе, большие глиняные кувшины — и каждый был полон ягод, грибов, орехов. Я подошел к одному, к другому, к третьему...

Первый был полон черники, второй — крыжовника, из третьего посыпались от моих шагов через горлышко какие-то желтые грибы, в четвертом — тусклым глянцем мерцали желуди, в пятом — чернели каштаны, в шестом — душила сладким ароматом земляника... Были кувшины с яблоками, с морошкой, даже с луком. В некоторых лежали какие-то и вовсе неведомые мне ягоды или фрукты — одни были без запаха и цвета, похожие на коренья в виде белых рогаток, другие представляли собой ярко-оранжевые звездочки и пахли, наоборот, восхитительно. Меня поразило и то, что все ягоды и фрукты выглядели свежими, будто только что были сорваны с кустов и деревьев, — вероятно, особый температурный режим в подвале способствовал сохранению их природных качеств. Помню еще, что некоторые кувшины были пол