Сергей Золотарев
ЛАУН-ТЕННИС
повесть

Золотарев Сергей Феликсович родился в 1973 году в г. Жуковском. Учился в Государственной академии управления им. С. Орджоникидзе. Публиковался в журналах «Новый мир», «Арион», «Интерпоэзия», «Новая Юность», «Гвидеон» и др. Автор поэтической «Книги жалоб и предложений» (М., 2015). Лауреат премии журнала «Новый мир» за 2015 год. Живет в Жуковском.




Сергей Золотарев

*

ЛАУН-ТЕННИС


Практическое руководство



Бульдозеры гудят и рушат последнее пристанище предков. В раскаленном воздухе стоят столбы желтой пыли… И желтая пыль не успевает оседать на иссохшие от жары листья сирени.

Ревут бульдозеры. Поднимается пыль, и в желтой пыли черными мочалками стоят кипарисы с окаменевшими стволами.

Давно уже улетели мраморные ангелы, опирающиеся на расколотые кресты. Лабрадоры давно распилены и проданы по нарядам. Союз художников и сейчас не протестует против происходящего.

Бульдозеры ровняют кладбище. И прыгают в желтой пыли юноши в черных трико, с теодолитами и нивелирами.


С. Параджанов. «Исповедь»



ГЛАВА 1


1


Героев сидит на лавке, он стар, у него желтая борода фараона. Лицо его — пустыня, по которой лет сорок блуждает потерянный взгляд. Индивидуальность стерта с него, как древний Ханаан.

— Как мыслишь, старую трубу запустят к весне?

Время действия — последняя декада августа.

— Или на консервацию поставят?

— Думаю, надо колесо на велике проверить, травит.

— В ванную камеру сунь.

— Думаю, на консервацию надо ставить.

— Велик?

— Старая труба тоже травит.

— Ее не сунешь в ванную камеру.

— Знаю. — Потомственный рабочий Пикунин действительно знает, и башка у него забита другими мыслями.

Небольшой населенный пункт при филиале института. Две аэродинамических трубы, на которых продувают всяческие снаряды на предмет сопротивления и прочности. Одна — старая — давно «стоит».

— Сколько у нас населения?

— В масштабе державы?

— В поселке.

— Тыщи три по перекиси десятого года.

— А всего из досуга — клуб, парк с тиром и искрящимися машинками, да спортзал в школе.

— А пивная?

— Молчи. Есть у меня мыслишка одна. На вон, журнал почитай. Только с возвратом.

От Пикунина пахнет супом.

Ветер относит запах на безопасное расстояние.

Героев, шамкая вечным ртом, смотрит в глянцевую обложку. Старик Героев отвечает за ОБЖ на предприятии. Учит жизни.

— Химера какая-то. Тень из… Из чего тень?

— Из дури твоей. Не тень, а теннис. Большой теннис, понимаешь, играют на грунте. Так-то даже лаун-теннис, от слова «лужайка» по-ангельски.

— Ну, дак в чем же дело? У нас земли — навалом, чай, не Идумея.

— Не те грунт и трава. Там все по технологии. Я вот думаю на кирпичный сгонять с директором, поговорить насчет пудры.

— Зойке, что ли?

— Кирпичная крошка мелкая такая — пудрой зовут. Нужна для покрытия. Но это верхний слой, а для основной плиты — смесь необходима и глина.

— Ты в самом деле надумал, что ли, площадку городить?

— Две. Бизнес-план у меня есть. Надо народ подтягивать, пока на голом энтузиазме.

— Авантюрист.

— Не без этого.

Городок небольшой. Пропорциональный. Окрас золотистый. Улицы прямые, уходящие от центральной площади. Окраины с подпалиной.



2


Тягучие бородатые дядьки расчищают пустырь под теннисные площадки. Углубляют на полметра уровень земли. Засыпают щебнем. Инвалид труда Иван Гелиевич Псков (Евангелич), отдав свою землю под организацию строительства, теперь тайно ликует от сопричастности мировому благоустройству. Участок большой, вытянутый к реке, в его основании — множество мелких разработок местной глины, похожих на вырытые ранними христианами катакомбы. Оппозитно — ближе к дороге — возвышается мартирий — ветхая двухэтажная постройка, в которой летом подолгу живет калека. Почему мартирий — одному богу известно. Евангелич сидит в коляске и тычет черным пальцем в желтое небо. Бородатые звезды сыплются на потные спины. Жарко.

— Неровен час, — произносит старик и словно тужится выправить его взглядом.

— Что говоришь?

— Говорю: час сильно неровен. Начали за здравие, а уж минут десять, как дрочите впустую.

Калеку занимает идея света.

— Солнечный свет есть свет отраженный, — роняет старик себе на грудь смешанные со слюной слова. — Какая-то древняя светлость, реликтовая махина отражается в нашей солнце, и солнца наша — как бы луна. Отсвет.

И громче — на публику:

— Оттого и просроченный.

Смотрит в свои пустые ладони, как в таз с водой. Привыкшие к его философемам селяне не реагируют. Свет разносится ветром, как споры.

Вдалеке виднеется бетонный забор с колючей проволокой — дальний край огромной площади, которую занимает филиал института, в коем подвизается большая половина мужского населения поселка. Чуть ближе видна очистительная станция.

— И чего ты все в небо пялишься, Гелич?

— А кто вам, дуракам, подскажет, как площадку располагать.

— В смысле?

— Ну дак вы ж безуглые. Солнца, она где встает? Она вам что, в глаза светить должна весь день? Давайте размечайте с востока на запад, чтобы днем играть не мешало.

— А ведь дело говорит калека.

— Щас тебе этот калека даст знать, почем фунт лиха!

— Все. Разворошил лосиное гнездо.

Двое совковыми лопатами перегружают крупный щебень. Варфоломей Субботин, похожий на большого плюшевого слона, которыми выдают зарплату на местной игрушечной фабрике. И Юра Христарадов, напоминающий всех юродивых одновременно. Христарадов икает третий день.

— И как тебе, Марк Ильич, все это в голову пришло?

— Да как? Один монах знакомый рассказывал, как они с отцом огород закатали и в теннис с утра до вечера резались. Складно так рассказывал. Вот я и подумал.

От Марка Пикунина пахнет супом.

— А монахам разве положено в теннис?

— Так он до монастыря играл. А так не знаю. Вроде исторически все с монахов и началось. Они еще костями играли.

— Костями, скажешь тоже. Блин, жарища. Хорошо — у воды. И как вы надумали здесь ставиться?

Старик с удовольствием щурится.

— Этот надел издавна нашей семейности надлежал. Еще дед-гончар, Царство ему небесное, от своего деда-гончара, земля ему пухом, по наследству получил. Да и колхоз не тронул его. А почему? Почва на этом участке насыщена жирной глиной, которая и использовалась горшечниками. Поэтому раньше на этом месте сельцо стояло Гончарово — в несколько дворов всего. Вишь, какой ярко-красный цвет у ей. Глина такая и для кортов подойдет лучше всякой специальной. Это сколько ж я вам денег сэкономлю разом. И участок, и покрытие. За то мне медаль полагается.

— Будет тебе, Евангелич, ЗМС. — Пикунин чувствует неловкость.

Но калека смеется, и лицо его излучает смиренномудрие.

— Какой еще замес? Глиняный, что ль?

— Заслуженный мастер спорта.

Старик смотрит в полуденное небо.

— Как оплодотворится полетом капля, так и выйдет дождь к вечеру. Телескопа не достает. Совсем я с вами завозился.

Ким де Гон Василий (так указано в паспорте) дует на палец. Зуев бреет ноги косой. Тишина до вечера.



3


Вечером пустырь оглашается точечными криками. Пикунин, Героев и Зуев решили взять на пробу пласты глины, а циркуляров толком никто не знает. Глина красная и упругая, пласт ее — жирный навоз. Зуев бритыми ногами давит ее виноград.

— Уйди ты, челентана! Марк Ильич, как ее потом раскатывать-то?

— Давай брать как придется. На месте водой будем смачивать и на щебень тонкими слоями укатывать.

— А укатывать чем?

— Катком вручную. Укладочный не пойдет, я с дорожниками о маленьком договорился.

— Свет уходит из звезд, как цвет из собачьего дерьма; вымывается кальций из костей.

— Евангелич опять за свое.

— Не за твое же!

Остывают стены, облетают капли, трезвеют рабочие. Тускнеют звуки. Этакая убыль не в ущерб.

— Завтра каркас надо заливать. Бетон подвезут к одиннадцати.

Пикунин гладит свое каркасно-надувное лицо.

— Скажи, Ильич, какого рожна мы осенью-то копошимся? — Героев, присев на пустую тележку.

— А яблоню когда сажают? Правильно — в сентябре. Чтобы за зиму прижилась. Так и наша поляна должна усадку дать в земном грунте, пока тот молчит. А то как по весне воды грунтовые проснутся — мы и поплывем. Распутица, брат, это такая вещь.

— Ну, смотри.

Не зря Марк Ильич пятнадцать лет в дорожном хозяйстве отпахал. Теперь даже Фирс Героев доверяет ему земное.

В вечернем небе виден теннисный мяч луны. Ящерки звезд скользят по камням темноты. Оставляют хвосты комет.

Старик Евангелич сидит и смотрит на воробья открытым ртом. Шамкающий рот его как моргающий глаз. О чем думает инвалид труда? Решает, как вернее прорубить крышу, чтобы наладить безлинзовый телескоп для наблюдений за небесной сферой. Но и думает он так, словно моргает:

— Аллергия.

— У кого, родимый?

— Сколько уже лет проявляется луна в небе. А ведь это обыкновенная аллергическая реакция на свет.

— А! Он опять за свое. Чья реакция-то, Евангелич?

— Дак тьмы.

От пустыря до центра пгт минут 10 пешком. Летом здесь любят прогуливаться парочки вдоль берега реки.

Пикунин упрекает Ким де Гона за невнимание к калеке.

— Василий, ты бы повежливее с ним. Все ж таки луженый человек. Скоро заслуженного получит. И вообще — культивировать в себе надо любовь к человечеству.

Но Ким беззаботно цепляется к словам.

— Культивировать от слова «культ». Это ясно. А культиватор?

— Так и то и другое относится к культуре.

— Землечерпалка-то каким боком?

— Так что она делает? — Пикунин серьезно. — Способствует росту культурных растений. Отсюда и культиватор.

— А культя?

— Тьфу.

Время качает деревья через ременную передачу ветра. Пустырь уже не столь пуст. Невдалеке виднеется «золотовалютный резерв» — канализационный сток, куда время от времени подъезжает цистерна золотаря.

— А знаете ли вы, из чего получаются лучшие грунтовые корты?

— Нахватался Евангелич. В интернет слазил.

— Так из чего?

— Могу предположить, что из грунта.

— Чушь! Лучшее теннисное покрытие случается из муравейников. Эти насекомые своей деятельностью сцепляют глину и землю в нужную консистенцию.

Пыль оседает в воздухе, на одежде, вдыхается глазами и растворяется слезами.

— Опаньки. — Героев нагибается над углубленной землей. — А это у нас что такое?

Субботин с Христарадовым откладывают лопаты, подходят на расстояние вытянутой руки.

Героев извлекает большую белую кость — животного или человека.

— Этим играть нельзя, — задумчиво произносит Пикунин.

— Ты обалдел, нешто? Тут и копать-то, возможно, нельзя. Захоронение какое-то.

— Да не. Нога вроде лошадья.

— На дренаж пойдет.

— Смерть вымывается из костей вместе с...

— Со звездами? Тебя заклинило, что ль, Иван Гелиевич?

Героев вертит большую бедренную кость, желтую, как зубы курильщика.

— Жизнь поверх ее была как косметика. А в жизни капитального только и есть, что смерть.

— Чего делать будем?

— Индонезийские крестьяне каждые три года выкапывают своих покойных предков, чтобы помыть их и переодеть в новую одежду. 

— И чего ты предлагаешь?

Пикунин наносит свои ступни на неровную поверхность земли:

— Лично я строить буду. Выроем их, сложим в сторонке, пусть спецы приезжают и разбираются.

— Так дело не пойдет. Скажут — не имел права трогать. Нарушил естественное расположение. Самоуправство учинил. Как мы теперь будем восстанавливать историческую справедливость? — Героев упорядочен в твердом агрегатном состоянии.

— Да коровы это.

— Все одно, надо оповещать.

— И что, пока они будут ехать да копаться — а ты знаешь, как это у нас делается, — у меня все дождями размоет, теннисит пропадет, дренаж забьется — сезон к чертям.

— Не кипятись.

— Не кипятись. Ты советы давай, а не умничай. Сам, что ль, не понимаю.

— Прах, может, еще лучше муравейников держать будет, — под нос себе гундит Евангелич, но его слышат.

— А и дам. Подь сюды. — И Героев любовно выкладывает насекомые слова рабочему в ухо.



4


Бабье лето. Теплынь. Сезонная краска — все оттенки желтого.

Вылезают жучки да паучки. Сплетают паутину и давай ею воздух набивать. Листопад отщелкивает желтые солнечные листья в сторону земли. На площадке — веселье. Похмелившийся чеканщик Хомский увидел чудо — цветущую по осени сирень. И забрался в сухие кусты наломать охапку жене. Но завалился и не может выбраться. Лежит и песни орет.

На разворочанной площадке решается вопрос консервации на зиму. Голоса отчетливо доносятся до чеканщика.

— А по весне как возобновим работы, так и тренером займемся. Вон Лукин, говорят, играл по молодости.

— Твой Лукин — папарац. Да даже, если и играл, самому уметь и другого обучить — три большие разницы.

— Три?

— Надо уже сейчас начинать удочки закидывать. Кто поедет в нашу глухомань?

Идет по улице со свежесрезанными солнечными лучами Нюрка. Она пришла на голос чеканщика. Пластиковые стаканчики ее глаз наполнены до краев терпкими тягучими слезами.

Лежалый человек выпивает их за один взгляд, как розовый портвейн, и смахнув с ресниц остатки:

— Чего тебе, Нюра? — спрашивает. — Видишь сама, деревьям помогаю.

— В чем, ирод?

— В сбрасывании. Думаешь, они сами вовремя отстреляются?

— А без тебя забудут?

— Дуба дадут.

— А чего разлегся?

— Усадку даю.

— Тут не фундамент, тут чердак поехал, — раздается комментарий со стройплощадки из-за кустов.

— Усадка нужна всему, иначе морда треснет, — гордо ответствует пьяный человек, пробуя, впрочем, самостоятельно подняться. Поди выкрути тут. Вишь, шляпки какие — тычет в цветки сирени — тут отвертка нужна крестовая, а я со шлицевой полез.



ГЛАВА 2


1


Весна. Центральный городской парк. Лавки у Вечного огня пусты по причине раннего часа. Рядом со старым обелиском отряд чернорабочих собирает при помощи крана конструкцию нового памятника. Покорителям неба. Думает Тпрунов, не решаясь присесть на смолистый пень в тени деревьев, и делает протяжный глоток из холодной алюминиевой банки. Банка Туборга окрашена в салатовые молодежные цвета. Тпрунову милее старый дизайн — темно-зеленая замша с путником при дороге, вытирающим белым платком пот с пыльного тупого лба.

— Сварить пиво — да так, чтобы шва не было видно, — глоток, — целое искусство.

Матвей Тпрунов служит сварщиком в филиале института. Раз в месяц, чтобы дать отдых глазам, ему нужно пить «Рижский бальзам». Матвей предпочитает пиво. Выглядит мир удовлетворительно.

Звуки нового дня стекаются в ушную раковину, как вода в обычный мойдодыр, — под силой собственной тяжести. Закручиваются против часовой стрелки.

Весна набирает. Осенние ливни, кувыркнувшись в земле через голову, подступают к корням питательными соками, нагнетая давление в древесных пузырях. Пломбы срываются, деревья распахиваются и на поверку оказываются вагонами-теплушками, провезшими через всю зиму толпы зеленых переселенцев.

Сухой, голый по пояс старичок трусит мимо Тпрунова. Кожа болтается на костях марафонца.

— Как думаете, зачем ему это? — Незнакомый голос за плечом.

Тпрунов, не оглядываясь, смотрит вслед морально устаревшему старичку:

— Почем знать.

— Не желаете присесть?

Кто-то чихает. Девочка на роликах синхронно падает.

Тпрунов оглядывается. Глаза вытканы паучками зрачков.

— Добро.

— Хорошо бежит. Баланс соблюдает.

— Кислотно-щелочной?

— Шутите? Между жизнью и смертью.

— А вы не шутите, получается?

— Ну, если только немного. Но наш бегун и впрямь канатоходец. Видите, как стопы пружинят и тело совсем не раскачивается. Правильная техника.

— Техника — молодежи, а тут…

— Вот только недавно узнал ваш городок, а уже влюбился. Люди все с юмором у вас.

— Не без того.

Клетчатые шерстяные брюки и бежевый жакет с крокодильчиком. Мягкие теннисные тапки из 80-х. Кожаную спортивную сумку везет на колесиках, поскрипывающих от осознания величия проделанного пути.

— Хотите пива?

— Пива-пива. Пива-пива.

Красивый осенний дуб, выросший фоном для группы скульптур Вечного огня. Бронза тоненькой женщины держит свечу. Каменная Кааба «Никто не забыт, ничто не забыто». Черного мрамора бассейн с газовым рожком посредине. Область не пожалела денег. В неоплатном долгу.

— Пива-пива, — повторяет человек, точно задумавшись о чем-то глубоко. — А! — выйдя из оцепенения. — Верите, я все фразы сдваиваю. То есть по два раза повторяю. Но это профессиональная деформация, когда приходится объяснять все по тысяче раз. На той стороне плохо слышно.

— На той стороне?

— Именно. По ту сторону все иначе.

— Так хотите?

— А, давайте. — Человек тянет баночный ключ на себя.

Раздается характерный звук стравленного воздуха:

— Знакомый пшик.

— Еще бы.

— Банки с мячами так открываются.

— Теннисными?

— Да. Я это дело практикую.

— А ту сторону?

— Сами увидите, если захотите.

— То есть что я должен увидеть?

— Разделительную линию. Сеть. Мрежи. Ежели придете завтра к нам на корты, то все сами и увидите.

— Да вы ловец человеков, как я погляжу.

— Отнюдь. Только тренер оных. Ваш новый тренер по большому, прости Господи, теннису махатма Воланов собственной персоной.

На бордюре сидит шеренга рабочих с красными, воспаленными от усталости и насвая глазами, напоминающими сцепленных жуков-пожарников.

— И на что ловите?

— Видите мяч? — Человек подбрасывает в воздух кислотного цвета шар. — Это ведь сфера, не так ли? Сфера моих интересов. И вы в нее входите уже минут пять как. Погодите, не возражайте. Если его разрезать, мы увидим, что он состоит из резины, клея, ткани, ворса. Чего еще? Но чего-то мы все-таки не увидим. То, за счет чего этот маленький спортивный снаряд превращает жизнь в танец. Где тот невообразимо яркий свет, что высекает в нем одно прикосновение режущей поверхности современной ракетки? Почему взрослые люди ежедневно выходят на размеченную поверхность земли и принимаются двигаться в такт скачущему мячу, обуславливая его ритм своими побуждениями? Что заставляет их потеть и уставать до окончания долгого рабочего дня? Магия. Хранители бессознательного вступают в единоборства и побеждают жалкое человеческое разумение о причинно-следственном изоляторе. Изоляция. Душа этого мячика находится в вас. Да. Вы для него господь бог. Ежели захотите, вдохнете в него жизнь. Но и вы уже находитесь внутри этого мяча, черепным давлением раздвигая его упругую стенку. Вы уже существуете отдельно от себя.

— Стоп-стоп-стоп. Так мы еще бог знает до чего договоримся. Я существую отдельно от себя?

— Ну да. Вы же существуете в восприятии вас другими людьми? И то, как они вас видят, вовсе не совпадает с тем, что думаете о себе вы сами. Вы целиком есть смешанное существо: как вы себя представляете и то, что о вас думают другие. Нечто среднее. То есть между. Человек обычно вынесен за границы своей физической оболочки.

— Допустим. Но при чем здесь мяч?

— Мячи — гении беспорядочного движения, вроде электронов. Кто подчинит себе ярость мячей, тот сможет управлять материей.

— Так уж и материей?

— Да. И насчет моей нормальности можете сомневаться сколько угодно. Упорядоченные колебания взбивают молоко пространства до сливок. Секция тенниса сродни адронному коллайдеру — только в области физической культуры. Порою удается сделать удивительные открытия в области силовых полей и аэродинамики.

— Полей аэра... Заморочили.

— Приходите к нам и сами убедитесь.

— Я по пивку с вашего разрешения.

Тпрунов делает большой округлый глоток.

По воздуху прокатывается громкий неровный звук.

— Что это сирена у вас чуть не каждый день воет? Меня учили за двадцать минут бежать в убежище.

— Почем знать. Об этом лучше у Фирса спрашивать.

— А? Героев. Как же. Как же. Могу я вас попросить об одолжении? В этом доме, — тренер указывает на угловое четырехэтажное кирпичное строение, на первом этаже которого располагается городской суд, — мне нужно забрать натянутые ракетки. Только вот отношения у меня с дедом, который их натягивает, тоже натянутые. И если бы вы согласились их захватить для меня…

— Да ради бога. Как раз в ту сторону лабаз.

— Пиво за мой счет, и попрошу не возражать.

— И не подумаю.



2


Деревянная дверь без признаков. Толкнув которую, Матвей попадает в прихожую. В открытые створки видна залитая утренним солнцем комната. В клубах солнечного дыма обнаженная девушка в рабочем переднике тянет ракетку на причудливом станке. Противовесы и грузы занимают чуть не полкомнаты. Солнечный ветер проходит сквозь тонкие стены оконного стекла. Солнце падает на струны ракетки, и те отзываются еле уловимым звоном. Обнаженная вытягивает тонкие, как паутина, лучи на допотопной растяжке. Залитая потоком янтарного света спина девушки напряжена, как струбцина. Ложбинка позвоночника серебрится утренним инеем. Золотые нити стягивают лицо Тпрунова. Он молодеет. Стены комнаты обвешаны всеми видами ракеток, пол завален цыплячьими, только что вылупившимися мячами. Нагибаясь и прошивая струну, девушка словно и себя продевает в зрачки человека, притягивая его к себе все крепче. Тпрунов рассматривает чудо в увеличительное стекло приливных глаз.

В прихожую, плотно притворяя за собой двойные двери, выходит старичок лет семидесяти:

— Что ж сам черт боится сунуться?

Берет протянутые ракетки:

— Подгорчук.

Кивнув на дверь:

— Внучка моя. Помогает старику. Пуля.

— Простите?

— Пульхерией назвали родители. На Пулю отзывается. Ух, какое от вас амбре. С чего бы это такой порядочный человек связался с этим проходимцем? Я вам знаете, что скажу: это такой тип человека, что… Вот на днях — чего он суется? — говорю ему, чтобы Горохову не давал перекручивать, а он, наоборот, потакает в этих вращениях — извращенец. А знаете, как она принимает обратным кроссом справа?

— Кто?

— Ладно. Вот ваши ракетки, бобина и проваливайте. А Воланову скажите, пусть в следующий раз кого посмышленей пришлет.

В комнате что-то падает, слышится тихое мужское ругательство, и в прихожую выходит внучка. Из одежды — большая белая сорочка.

— Опять порвалась. Я узел завязала. Сьте!

— Сть! — свистит Тпрунов в ответ.

— Пойду кофе выпью. Не люблю синтетику. Неужели так важно эту бобину использовать? Брак один. Добро бы чайникам. А это вроде как профессионалы. Негоже.

При слове «негоже» Тпрунов икает и вспоминает что-то вроде «и убит из него же».

— Вы ведь тоже не в восторге от синтетики? — неожиданно спрашивает девушка.

— Даже не представляете, в каком. В смысле не в восторге. В общем, обеими руками против, — путается Матвей в показаниях.

— Натурал, — роняет старик и закрывает за собой створки раковинной комнаты.

Пуля оценивающе смотрит, словно из-под очков, разворачивается и идет, негромко позванивая чем-то женским, раскачивая весь коридор. Из конца которого доносится:

— Мячами только половина траектории описывается. Ночью-то игра с обратной стороны происходит. Солнце, свечой пущенное под землей, только утром возвращается. А полный круг описанный — еще ни один игрок не видал.

Матвей Тпрунов вытирает пот со лба. Желание острое, яркое, зверское, пробудившись в нем, пугает своей силой. Хочется пойти в кухню и поцеловать эти сезонные губы сорта микадо. И не просто хочется, а он идет. Отрезвляет старик.

— Куда в обуви? Ты пьяный, что ль? Говорят тебе — ступай.



3


Тпрунов на улице с четырьмя скрипками в руках. «Как она принимает!» — звучит в голове. Матвей прикладывает к затылку обод ракетки, точно нимб, и, довольный, смотрит на красное солнце:

«Он держал в деснице своей семь мячей, и из уст Его выходил острый с обеих сторон мяч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей.

Мяч, а не меч, потому как оперные певцы произносят мяч, вместо меч на верхних нотах — а слышится меч!» — вслух комментирует сам себя Матвей Тпрунов.

Вспоминает про пиво и покупает портвейн.

— Ну и как там наш стрингер?

— Сталкер?

— Вроде того. Старикашка, натягивающий хлопуши.

— Так внучка тянет.

— Тянет-потянет, вытянуть не может.

— Вытянула ж вроде?

— Вроде — играть в огороде.



ГЛАВА 3


Ветер. Ветер по городу. Словно вырвавшись из Трубы, продувает окрестности на предмет лобового сопротивления. Ветер завывает в печных трубах и теннисных мячах.

Лучами пропитанный воздух.

Матвей Тпрунов подходит к площадкам, обвязанным по периметру сеткой рабицы, закрепленной на столбах, и уже издали слышит громкую речь пророка:

— Тонут ли пушечные ядра? С позиции теннисного тренера ответ ясен: никогда! Философия тенниса есть тактика отложенной казни.

Где вы, те, кто думают, что могут? Приидите ко мне, и я научу вас подавать и принимать. Я научу вас подавать надежды и принимать мир таким, каков он есть. Откуда взяться миру в душе, если нет правильной работы ног? Если ты не можешь четко войти в удар, на что тебе дар провидца? Там, где время превращается в тайминг, попахивает вечностью. Потому, пока человечек сосредоточен на игре, физика мира предлагает другие законы. Время, зацикленное на человеке, переключает внимание с него на мяч, и вот здесь появляются зазоры для жизни!

На дальней площадке играют заезжие «звезды». Две девушки. В одной Тпрунов простреленным сердцем признает Пулю.

На ближнем корте выстроились новобранцы из местных.

— Присоединяйтесь, милейший. Берите мяч, — выводит Матвея из задумчивого состояния голос тренера.

В глаза бросается толстяк Варфоломей Субботин, похожий на огромный рекламный мяч в своей канареечной футболке. Юра Христарадов — прямой, как хорда. Рабочие местной фабрики по производству игрушек и выглядят соответствующе. Фабрика, к слову, давно размотана на нити по всей стране.

Усатый — по моде семидесятых — серебристый Марк Пикунин. Прокуренный бородатый Героев с каким-то насосом подмышкой. Руки обоих словно выточены из тяжелых сортов дерева на токарном станке. Редкоземельные люди. Эти — из филиала.

— Простите, тренер, а как нам обращаться?

— Ах да, мое упущение: заслуженный тренер области, педагог с мировым отчеством, автор фундаментального труда «Теннис древней Иудеи»…

— Ишь ты. Хоть православный?

— ...Воланов…

— Тише, Вась, шутка это.

— А то я не понимаю.

— Чего вы там шепчетесь. Воланов О Эн. Выходите вперед, как раз добровольцы нужны. Соберите мячи в корзину, пжалста.

— Вот песья ты все-таки муха, Вась.

Воланов выходит на центр, дует в свисток и крутит ракетку на пальце:

— Все, что вам нужно знать о теннисе, это что теннис — игра мертвых.

— Лихо. И бровью не повел. — Ветерком по шеренге.