Дмитрий Бавильский
КРАСНАЯ ТОЧКА
главы из романа

Бавильский Дмитрий Владимирович родился в 1969 году в Челябинске. Окончил Челябинский государственный университет. Прозаик, критик, эссеист. Автор нескольких книг прозы, в том числе романов «Семейство пасленовых» (М., 2002), «Едоки картофеля» (М., 2003), а также книги «До востребования. Беседы с современными композиторами» (СПб., 2014). Дважды лауреат премии «Нового мира», также лауреат Премии Андрея Белого. Живет в Челябинске и Москве.



Дмитрий Бавильский

*

КРАСНАЯ ТОЧКА


Главы из романа



Пока родители были в отъезде, Вася каждое утро ходил в кинотеатр «Победа» на утренние сеансы за десять копеек, заканчивающиеся перед самой второй сменой.

Главным фильмом тогда считалось «Спортлото-82», несмешная комедия, смысл которой ускользал. Зато приятно было сидеть в темноте полупустого зала, пахнувшего спинками скрипучих кресел, пережидать черно-белый киножурнал, после которого занавес раздвигался чуть шире (точно это окно в скором поезде), чем на вступительной документалке, раскрывая белый широкоформатный экран.

Народу в зале собиралось немного, поэтому группа одинаково одетых людей, появившихся сразу после киножурнала вместе с вновь включенным светом (они обходили ряд за рядом, от одного кинозрителя к другому), слишком много времени не заняла. «Спортлото-82», которое Вася смотрел уже в третий или в четвертый раз, началось с небольшим опозданием. Но до этого строгий дядька с как бы отсутствующим, непрорисованным лицом, добрался и до него, спросил, отчего это мальчик не в школе. На дядьке — пыжиковая шапка, очки с темными стеклами; и почти не было губ.

А мне во вторую смену…

Вася ответил шапке с некоторым даже бессознательным вызовом. Впрочем, возможно, и незаметным со стороны. Мол, тварь я дрожащая или право имею?

Вечером на «Немецкой волне» Васе рассказали, что Юрий Владимирович Андропов взялся наводить порядок в стране, порядком подраспустившейся за тучные, застойные годы, из-за чего органы госбезопасности проводят рейды с поиском тунеядцев, пользующихся общественным транспортом, магазинами и кинотеатрами в рабочее время. В те самые часы, когда вся страна вроде работает.



Первое следствие дурацкого дела


А давайте спрашивать у всех прохожих, который теперь час! Ну как «зачем-зачем»? Если они будут нам отвечать «без двадцати два», значит они шпионы — у шпионов всегда такой пароль — без двадцати два, ну, или, на крайняк, пятнадцать минут третьего.

Инна Бендер (кудряшки вьются, иудейские глаза горят подозрительно да задорно) предложила новую игру вместо приевшегося «Штандера».

Дело было вечером, делать было нечего. Возле подъезда, как назло, никого не было. Ни души. От первого подъезда, мимо пункта приема стеклотары и детской площадки возле детского садика, куда каждое утро Вася отводил младшую сестру Ленточку, пока она не подросла и не научилась ходить в «дошкольное учреждение» одна, мимо школы и липовых аллей спортплощадки кланчик соседских детей потянулся в сторону кинотеатра «Победа». Там и магазины (хлебный, молочный, овощной, рыбный, винно-водочный, галантерея, наконец, книжный), и кафе, и витаминный бар, а главное, троллейбусная остановка на Комсомольском проспекте недалеко. Плюс бесполезная пока «взрослая» поликлиника с неуютным фасадом, облагороженным липами и рябинами. Возле нее тоже народ толчется постоянно, своей муравьиной тропой упираясь в «Диету», фасадом выходящую уже на следующую, совсем чужую остановку.

Шпионов в округе, к сожалению, так и не обозначилось (хотя Чердачинск ведь был в те годы закрытым городом, иностранцам въезд в него запрещали, требуя особого разрешения, из-за чего всяческим там резидентам, пытающимся вызнать все наши военные и промышленные тайны, он, конечно же, казался как манна небесная, медом намазанная), хотя к каждому встречному-поперечному табунок ребят кидался с преувеличенным выкриком про время. Казалось бы…



Русские народные сказки


Один сказал про половину пятого, второй, третья. Друзья чувствовали разочарование, ощутимо теряя силы. Прохожие как сговорились не совпадать с отзывом и с паролем. КГБ могло спать спокойно: шпионов в Северо-Западном районе Чердачинска, «крупного культурного и промышленного центра», не обнаружено.

Игра окончательно сдулась, когда, на удачу, долго преследовали одного живописного дядьку, который больше других (плащ, эффектный берет, темные очки) подходил под типаж из кино про разведку. Когда, услышав топот, он обернулся, следопыты узнали Таракана с четвертого этажа (любовника Любки-покойницы), стушевались: знакомого вроде как подозревать неудобно, но тем не менее про время спросили: инерция заставила. Разумеется, Таракан ответил то же самое, что и остальные, а когда Маруся Тургояк еще и выразительно посмотрела на соседа, неожиданно пропел арию Колобка, после чего прибавил шагу:

Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. Я от волка ушел и от медведя ушел, а от тебя, Лиса Патрикеевна, и подавно уйду.

Кланчик рассмеялся, хотя как правильно реагировать на нелинейную выходку, никто не знал. Таракан же, все дальше и дальше удаляясь от табунка в сторону коробки, внезапно подпрыгнул, сделав в воздухе балетную фигуру (фраппе?), ударяя голенью о голень — совсем как актриса Алла Демидова в непонятном фильме «Зеркало».

Чего это он? — изумилась Лена Соркина, считавшая себя полнее, чем нужно.

Славянский шкаф, видать, продал, а теперь домой, обмывать торопится.



Мертвый сезон


Но тут Лена Пушкарева перешла на галоп.

Давайте тоже поспешать, — по ЦТ уже скоро «Сага о Форсайтах» начинается. Мама говорила мне, что это самый увлекательный фильм на свете. Там даже серий больше, чем в «Семнадцати мгновениях весны»!

Да ладно? Сколько?

26.

Контроль при Андропове, впрочем, ужесточили не только в быту, но и в «идеологической сфере». Начала продаваться газета «Аргументы и факты», раннее доступная лишь по партийной подписке узкому кругу приближенных к КПСС лиц. Напоминала она катехизис и состояла из вопросов и ответов по всем «неудобным темам», чтобы простой человек знал, что ответить вызовам времени и дотошным соседям, погрязшим в неверии (случались и такие отдельные отщепенцы). В школе, на уроках истории и на политинформациях, постоянно тыкали в лицо какой-то там «контрпропагандой», требовавшей действенности и сплоченности.



Идеологическая диверсия


Историчка и парторг Майскова Раиса Максимовна задала параллели (пять, что ли, классов, от «А», в котором учились Пушкарева и Тургояк, до «Д», куда угодил Вася) написать рукописные рефераты про борьбу за мир. Сравнить, как она сказала, претендуя на объективность, «советские и американские политические инициативы», сыпавшиеся в ту пору как из рога изобилия.

В телевизоре каждый день стращали «звездными войнами», которым во всем подлунном мире могла противостоять лишь «несгибаемая воля первого социалистического государства». Школьники, вместе со всем советским народом сидевшие на скудной информационной подкормке, получаемой из одного, но самого надежного, официального источника, принялись расписывать борьбу СССР за мир как то, что хорошо, с чужих слов, знали. Однако нашлись и такие, кто решил пойти своим путем. Не из-за какого-то там инакомыслия, но по врожденной лени. Какая, ну в самом деле, Лена Пушкарева диссидентка? Не более, чем другие, хитроумные люди, думающие ленивую думку себе на особицу, просто реальность непредсказуема и постоянно норовит подставить подножку.

Вася же обменял у нее «на почитать» том Диккенса на очередной выпуск журнала «Америка», как назло открывавшийся списком «предложений американской администрации и президента Рейгана, направленных на нормализацию биполярных отношений». Особенно не задумываясь о последствиях, Пушкарева перекатала весь этот список себе в реферат, дополнив его дежурными агитками из свежих газет.



Расклад и разлад


Буря разразилась откуда не ждали. Вообще-то Пушкарева «шла на медаль», хотя до окончания школы была еще пара лет, но классные руководители уже тогда начинали выстраивать планы по отличникам и претендентам, видимо, отчитываясь в РОНО по успеваемости. Двоечники и троечники уходили в профтехучилища после восьмого класса, оставляя в школе лишь самых лучших и как бы наиболее целеустремленных учеников. Которые в свою очередь точно так же, примерно в такой же пропорции, начинали расслаиваться в старших классах на успевающих и догоняющих.

Инна Бендер как раз ушла в ПТУ, а Пушкарева (впрочем, как и Маруся Тургояк) застряли где-то в серой зоне максимально устойчивой середины: им вполне доставало дружбы друг с дружкой, а также авторитета среди сверстников, так что можно было не обращать внимание на оценки и учителей. Учеба не особенно интересовала девочек, отныне постоянно плавающих в бальзаме чувств и непосредственных физиологических протуберанцев, вписывая свои новоприобретенные телесные свойства в плавный ход повседневной советской жизни.

Девочковая цивилизация умеет обособляться внутри любого, даже самого дружественного социума. Уже тогда многие из них, неосознанно подражавшие матерям и внутрисемейным раскладам, начинали, несмотря на девство, превращаться в маленьких женщин с прорастающими изнутри гендерными стереотипами. Благо спокойная и сытая жизнь, не особенно-то богатая внешними событиями, способствовала повсеместной типизации.



Правда-матка


Однако в каждом бальзаме, даже самого экзотического букета, внешние струения следует отличать от внутренних. Я почему-то почти уверен, что в непроницаемой толще внутреннего бассейна женская сила неподвижна и не детализирована, хотя вокруг этого глубинного центра вьются, как длинные, тонкие косы, реакции на внешние раздражители типа моды или любой «общественной жизни». С одной стороны, Пушкарева, как и положено девочке ее возраста, спит с открытыми глазами, тем не менее как бы повернутыми внутрь теплого телесного дома, но, с другой, она, комсомолка и хорошистка, хочет быть вместе со всеми. Не хуже других.

Мама к тому же волнуется. А тут Раиса Максимовна брызжет слюной на педсовете, выкрикивая опять и опять «контрпропаганда», точно желая опереться на длинное, двусоставное слово с трещиной посредине. Раньше она с таким же самозабвением, эротически туманящим взгляд, проводила открытые уроки по «Возрождению» и «Малой земле», книгам дорогого Леонида Ильича, ныне сданным в уценку. Дальше будет дорогой Черненко, Константин Устинович, который, правда, книг не писал (не успел), а чуть позже — такая же агрессивная и экзальтированная в бессмысленности «борьба с пьянством и алкоголизмом», посягавшая на самый центр традиционного уклада.

Правду-матку Майскова резала, разговаривая готовыми кирпичами (иначе не умеет):

Как же так, перечислив притворные и лицемерные американские инициативы, Елена Петровна Пушкарева забыла подчеркнуть особую роль миротворных инициатив, предлагаемых советским правительством, неустанно борюющимся… поборовобовшимся… соборовшимся… побеждающим на ниве борьбы за мир во всем мире!



Диссида зеленая


Кто подучил Лену расплакаться в покаянном скрипичном ключе, согнувшись так, чтоб слезы непосредственно на линолеум в учительской капали? Какая природная сила подсказала линию спасительного поведения, от которого даже у самой жестоковыйной завучихи (она же тоже мать!) защемит сердце. Другое дело, что можно, конечно, такими ситуативными решениями спасти положение конкретного часа, но общее недоверие, поселившееся в начальственном мозгу, уже не перебить. Подозрение, точно клеймо на плече, будет с Пушкаревой, обычно никем в школе не замечаемой, отныне всегда, какая теперь там медаль, быть бы живу.

После того как учителя ставят на девочке крест (Вася чувствует вину за невольное соучастие в публичной казни, хотя этим хрупкая, низкорослая Лена станет бравировать, как мальчишеским подвигом), ей и самой ничего не остается, как начать «катиться по наклонной плоскости». Никакие книги теперь не помогут. Никакие друзья и подруги: где тонко — там, скорее всего, оно и прорвется. Русские демоны долго дремлют и еще дольше запрягают, но однажды, прорвавшись наружу и сломав шаблон, внутрь не загоняются.

Хотя на самом деле кто точно знает, что на подкладке зашито, какая генная инженерия в бессознанке бурлит? Вехи социальных страстей, подобно верстовым столбам, расчерчивают, но не организуют пространство, совпадающее или расходящееся с общей дорогой, по которой каждый идет своим путем.



Пример заразителен


Вася ведь тоже подвергнется схожей обструкции, правда, значительно позже. В выпускном году он возмутился анкетой, предложенной всем одноклассникам. Бессмысленная отчетность заставляла классных руководителей распространять глупые опросы, например, кто куда станет поступать после окончания школы. Зачем, почему и кому это нужно? Вася взбрыкнул. Вокруг были девочки и прочие люди, превращавшие класс в подобие сцены, особенно если выйти к доске.

Мне кажется, мое поступление касается только меня и моих родителей.

Вася, вероятно, предчувствовал ветер перемен и грядущую перестройку, переориентировавшую народонаселение с классовых на индивидуальные ценности. Хотя тогда ни Гласностью, ни Ускорением еще не пахло. Но виноградники в Молдавии уже рубили вовсю. Повышая стоимость водки и открывая винные магазины не в 11 часов утра (действительно, кому порция горючего может понадобиться с самого утра? Только больному человеку. А больной должен сидеть в больнице, а не на воле гулять), но, что ли, в два дня. В самый, понимаешь, что ни на есть обеденный перерыв и «рабочий полдень», после которого и трава не расти.

Васе объяснили, что это не так и его планы на поступление не должны портить общей картины успеваемости выпускников, после последнего звонка формально к школе не относящихся, но тем не менее до последних дней своих считающихся птенцами конкретного среднего учебного заведения. Тогда Вася съязвил, как ему показалось, весьма остроумно. Оказалось, с последствиями.

Хорошо, тогда записывайте: духовная семинария.

На что классный руководитель заметно опечалился, можно даже сказать спал с лица, скорбно заявив, что верующий человек не имеет права быть комсомольцем, ибо ВЛКСМ — сугубо атеистическая организация. И тогда Васю вызвали на комитет комсомола, и его же товарищи, пряча глаза, исключили его из этой всесоюзной орденоносной организации, ставшей кузницей кадров для всех постсоветских кооператоров и олигархов.



Памяти Герцена


Ну вот в кого он такой?

Вася рассказал родителям, что теперь не комсомолец. Мама расстроилась больше него — понимала, что это может повлиять на поступление (точнее, на непоступление) в университет. Папа, понимавший, что сыновье абитуриенство, при любом раскладе, следует контролировать, переживал меньше, прокручивая в голове, кого следует озадачить отягчающими обстоятельствами Васиной биографии, чтобы уже наверняка.

Ведь если сын попадет в стройбат где-нибудь на Колыме или в Карабахе, я же оперировать не смогу, скальпель в руках станет ходуном ходить!

Вася пытался гордиться опалой, шутил про экономию для семейного бюджета (советские школьники ежемесячно сдавали членские взносы — две копейки с каждой комсомольской души), но выходило неубедительно.

Как в кого, разве мы сами не были такими? Вспомни историю «Колокольчика».

Мама в ответ замахала руками, идите из кухни, мол, мне надо побыть в одиночестве. Знаем мы твое одиночество, мама: Минна Ивановна снова «забыла» в кухонном ящике соусированные сигареты «Ява сто» и сейчас, через минуту, из-за закрытой двери потянет никотиновой свежестью.

Про «Колокольчик» Вася совсем недавно слышал — когда родители принимали дома попутчиков из турпоездки по ГДР и тетя Таня Крохалева проявила странную осведомленность в деле десятилетней давности, между прочим упомянув, что «Эрика» берет четыре копии и, значит, тираж неподцензурного журнала «Колокольчик», выпускаемого студентами мединститута, был минимум восемь экземпляров — как раз по количеству участников.



Время колокольчиков


Вася вспомнил, что Мария Игоревна Макина тогда еще засмеялась, что за странное название для литературного журнала (она же ни одного повода не пропускала, чтобы поехидничать), а папа очень даже серьезно ответил, что у Герцена с его международным движением был «Колокол», а у бедных студентов-медиков в провинциальном Чердачинске сил хватило только на «Колокольчик»: выше головы не прыгнешь!

После этого разговор подвис, будто бы исчерпавшись, но мама и папа (Вася заметил) успели обменяться многозначительными взглядами. Ему потом объяснили, что году в 70-м они придумали издавать такой журнал, в котором, ни боже мой, политика отсутствовала, зато расцветали литература (поэзия в основном) да всяческие искусства. В отличие от авторов «Колокола», чердачинские студенты практически не интересовались «злобой дня», но хотели самоутверждения. Вот и собрали «творческий коллектив», придумали эмблему и выпустили первый номер.

Васин папа заведовал в «Колокольчике» разделом юмора, напоминавшего репризы из тогдашнего КВН и шутки с шестнадцатой полосы «Литературной газеты»: «Когда Юру Пейсахова спросили, почему он так рано женился, Юра густо покраснел».

Непуганые, они и не думали скрываться: мама с Минной Ивановной перепечатывали тексты журнала в регистратуре у тети Люды Крыловой: каждому члену редколлегии и автору предназначался один машинописный экземпляр (дальше этого студенческие амбиции не распространялись).

Там-то, в регистратуре у Крыловой, девушек у пишмашинки (тетя Люда затем красиво переплела все восемь экземпляров, проложив титульный лист папиросной бумагой) засек профессор Макевич и спросил, что это за листовки. Ему радостно и даже с гордостью объяснили.



Тайны творчества


Профессор Макевич (сейчас он в Медакадемии служит) поднял бровки и сказал, что делать этого ни в коем случае нельзя: арестовать могут. Науке неизвестно, он доложил в КГБ про «Колокольчик» или кто-то другой, но через какое-то время членов литературного братства начали тягать на допросы и склонять к сотрудничеству.

Это, конечно, отдельная песня, и Васе лучше не знать об этом (меньше ведаешь — лучше спишь), но в разговорах с редакцией и авторами «Колокольчика» на столе у следователя из КГБ всегда красовался номер журнала, поэтому сложно было понять, кто слил информацию в органы: Макевич или кто-то из своих, тайно завербованных. Белая обложка, на которую в верхнем правом углу наклеили рисованную эмблему (цветок на тонком стебле, привязанный к остро заточенному карандашу), была одинаковой у всех экземпляров журнала. Различия (качество первой, второй, третьей или четвертой, совсем уже нечеткой копии) начинались внутри, а следак в руки свой экземпляр никому не давал.

Отдельные буйные головы предлагали устроить очную ставку: собрать всех причастных к выпуску «Колокольчика» со своими экземплярами и хотя бы через это выяснить, кто придет без номера. Особенно буйствовал один «молодой писатель» Андрей Санников, чьим творческим кредо было всегда и в любой ситуации говорить правду и ничего, кроме правды (позже он единственный из компании станет настоящим писателем и погрузится в поиски литургического звука, сгинув на этом пути без следа, предварительно рассорившись со всеми друзьями и близкими из-за свойств своей всегда неудобной правды), и которым товарищество особенно гордилось как самым потенциально талантливым. Кстати (сугубо для истории), идея журнала принадлежала именно ему. Санников вместе со своим главным другом-соперником Володей Ершовым больше всех мечтал о подлинном писательском призвании.

Но, немного подумав, решили сходку правды не устраивать, а просто напились горькой, навсегда похерив идею неподцензурной культуры: эх, не дорос еще Чердачинск до кристальных высот чистого искусства и, видимо, никогда не дорастет.



Советский цирк


Воздадим должное великодушию карательных органов: серьезных административных последствий «Дело „Колокольчика”» не имело. Хотя могло. Никого не посадили или даже не уволили. Кого-то перевели в кандидаты КПСС, кому-то отложили защиту кандидатской, кого-то дольше остальных мариновали при выезде в туристическую поездку по странам народной демократии.

Не повезло одной только тете Люде, ее, приказом Макевича, уволили из низкооплачиваемой регистратуры, точно шуршание бумажками, перекладываемыми с место на место, — великая привилегия. Но Крылова долго работы не искала, устроилась буфетчицей в директорскую ложу недавно открытого чердачинского цирка. Вася побывал у нее в гостях «за кулисами» и представление смотрел с самого козырного места, будто бы очень большой начальник.

Царская ложа разбередила в нем изжогу тщеславия. Вася крутил все время головой, пытаясь разглядеть кого-нибудь из знакомых — чтобы они засвидетельствовали его особое положение. Ему повезло — среди зрительской массовки он разглядел Лену Соркину со второго этажа, а рядом с ней почему-то соседа Андрея Козырева из квартиры № 1, молчаливого завсегдатая школьной библиотеки, на которого он привык не обращать внимание.

Обычно неинтересные нам люди возникают в поле зрения лишь по какой-нибудь нашей надобе, из-за чего наличие у них собственной воли и поступков вызывает чуть ли не шок: как же так, смотри-ка, люди обладают личным бытием. Соркина тоже ведь талашилась с кланчиком первого подъезда на вторых ролях, совершенно непрозрачная за кулисами этого общения. То, что Лена Соркина, не поставив никого в известность (в этом Вася был уверен), дружит с Андреем, выглядело как вызов. Но еще большим вызовом было то, что, увлеченная представлением и разговорами (Вася следил за ними даже больше, чем за ареной), Соркина не торопилась замечать Васю в директорской ложе. Саботаж, однако.

А Соркина такая смотрит только на Козыря и ничего вокруг не замечает, как последняя пылко влюбленная.

Это Вася с Тургояк на троллейбусе в город поехали. «За фильтрами»: Марусина мама ставит на кухне первоклассную самогонку, чище не бывает. По старинному рецепту, вывезенному из родового, старообрядческого села Мишкино Курганской области, предмету особой гордости, прозрачную, как слеза Дюймовочки. Точнее, Снегурочки, так как первач, испокон советских веков, так и называется. Вероятно, оттого, что горит синим пламенем, а пьется — первая рюмка сразу же соколом, вторая — орлом, третья — мелкими пташками. Маруся постоянно снегурку нахваливает, хотя ни разу не предлагала. Если честно, Вася еще никогда алкоголя не пробовал, хотя многие его одноклассники уже даже в вытрезвителе побывали.

Женщины у него тоже еще не было, о чем, даже среди своих, говорить не принято — вроде ущерб в тебе и отставание в развитии. Многие одноклассники бахвалятся своими похождениями, послушать их — Казанова отдыхает. Но Вася уже знает, что треплются в основном такие же девственники, как он, люди реальных дел языком не молотят, им это неинтересно.

Вася знает кое-что про Таню Гусеву и Наташу Корнилову, по очереди с Романовым путающимися (хотя, что там происходит на самом деле, никому неизвестно, кроме тех слов, которые они, однажды на переменке вцепившись друг другу в волосы, сами же выкрикивали), но вот они-то в основном и молчат, даже про невинность не шутят. То ли дело Маруся Тургояк. Вероятно, у них в «А» классе совсем другая моральная обстановка, что ли, более раскованная. Стоило Инне Бендер про девство один раз на зорьке вечерней заикнуться (табунок весь высыпал к лавочке у подъезда, неторопливо вечеруя), Маруся ее быстро за пояс заткнула.

Что ж мне ее, вместо масла на хлеб намазывать?



Выезд из коробки


Явно чужие слова, мишкинского, скорее всего, происхождения, но Маруся так эффектно их отчеркнула, будто бы вертела полмиром, да полцарства в придачу, на своем богатом житейском опыте и роскошном внутреннем мире, от которого Вася уже давно глаз не отводит.

Поэтому он легко согласился поехать «за фильтрами» для самогонки. То есть за резиновыми перчатками, на огромные бутыли надеваемыми. «Фильтрами» их для солидности или для конспирации обозвали. Важно привезти со склада медтехники, Руфина договорилась, так как нет же в магазинах совсем ничего, по пустым полкам ищи-свищи, все равно не найдешь. Только из-под полы.

Ехать надо на другой конец Чердачинска, с милого севера — в сторону южную (южнее уже не бывает — в Колупаевку, поселок за вокзалом), что для Васи, живущего на Северке, в коробке Второго микрорайона, немного событие. Он же нечасто в город выбирается — смысла нет: самая дальняя цель — магазин спорттоваров (с отделом грампластинок и канцелярских изделий) «Олимп» находится в двух троллейбусных остановках вверх («в сторону области») от кинотеатра «Победа», Дом пионеров, почта и книжный магазин — две остановки на троллейбусе вниз («в сторону центра»), стадион — возле трамвайной остановки (там же витаминный бар и магазин «Океан», в котором однажды продавали «крабовую пасту»), школа — ровно посредине, недалеко от «Победы», вот и вся (ну, почти вся) Ойкумена, застроенная типовыми кварталами из пятиэтажек и пустырей между ними.



Поворот на Свердловский проспект


Вот они с Марусей, как взрослые, едут тринадцатым маршрутом за «фильтрами» (а быть может, «фильтрами», как неправильно, но обаятельно ставит ударение задушевный Марусин папа), пересаживаются на трамвай, затем автобус, светски общаются в странных для себя обстоятельствах вне привычного домашнего и школьного окружения, без привычной среды.

«Как взрослые», ибо подростки — совершенно особенная, мало чего понимающая о себе порода людей, зацикленная на своей особости. Точно это именно возраст дает им право чувствовать первородство. Может быть, кстати, так оно и есть. Несмотря на тотальную неуверенность, а может быть, благодаря ей, подвешивающей восприятие мира вокруг без какой бы то ни было почвы.

Впрочем, гораздо важнее, что на Васе — ослепительно модные джинсы, привезенные родителями из очередного зарубежного вояжа. Ни у кого таких нет, из-за чего именно Маруся едет рядом с ним, а не он — вместе с ней. Так по крайней мере со стороны смотрится. Но внутри их дуэта важно делать вид, что все ровно наоборот: важны не джинсы, а «личные качества».


Остановка «Проспект Победы»


Специально «для такого случая» Вася заныкал последнюю пластинку мятной жвачки, обмененной по случаю на особенно ценные вкладыши. Он как бы невзначай, многозначительно и слегка задумчиво смыкает и размыкает зубы, подозревая, что пипермент заменяет ему самый изысканный одеколон.

Разговаривая с Марусей, краем глаза Вася видит «соперника», точно с такой же небрежностью жующего нечто изысканное. Судя по легкости движений челюстями, это не гудрон и не смола, но, кажется, действительно нечто, похожее на резинку. Соперник, парнишка примерно того же возраста, что и они, хотя одетый по обычной чердачинской моде (шик ее в типовой бедности), правда, без очков. Он смотрит на Тургояк и не скрывает заинтересованности ее девичьей харизмой. Поэтому вполне естественно безымянный гений тринадцатого маршрута вызывает Васю на умозрительную дуэль.

Не отрывая глаз от Тургояк, его соперник как бы невзначай приоткрывает рот, чтобы показать кусок своей жвачки — она бледно-голубая, из-за чего Вася начинает торжествовать победу. Он же видит, как внимательно Маруся следит за этой импровизированной пикировкой, ему приятно положить гения тринадцатого маршрута на лопатки.

Голубая жвачка — это же, разумеется, лыжная мазь, действительно напоминающая фирменную резинку, но слишком нежная и, к сожалению, очень быстро распадающаяся. Вася знает еще один технологической секретик, порожденный советской нищетой, — вместо резинки можно жевать пробку от одеколона. Сначала она будет прозрачной и тугой, но уже скоро станет белой и даже начнет тянуться. Хотя жесткость и первородный парфюмерный запах все равно останутся. Но у Васиного визави сейчас не пробка, именно что лыжная мазь, слишком уж легко он ее вокруг языка наматывает.

После того как противник обнаруживает потолок своих возможностей, Вася берет мхатовскую паузу и точно так же будто бы невзначай показывает, что жует фирменную, мятную жвачку. Дабы добить своего Айвенго, он набирает полные легкие воздуха, чтобы, выдохнув его с медленной-медленной скоростью, точно пытаясь обогреть окоем, донести до вражеского носа аромат свежей мяты. К сожалению, пузырь из мятной резинки не надуешь, а жаль — вышел бы и шах, и мат одним движеньем.

Маруся немеет в восхищении. Айвенго не оглядываясь ретируется к выходу на ближайшей остановке.



Долгая дорога в дюнах


Тринадцатый троллейбус, покачивая беременным брюхом, заворачивает на проспект Ленина: в самый центр, где первая пересадка. Возникают высокие дома, точно вагон въехал в совсем другой город. От Марины исходит целенаправленный жар томления, который хочется назвать «незримым», хотя разве жар, исходящий от женщин, вообще видно? Важно, что Вася ощущает его топленую реальность с такой полнотой переживания, точно видит. Точно руками трогает, погружая в жар подушечки пальцев.

Но разговоры ведут демонстративно неспешные, отвлеченные. «Про общих знакомых». Маруся вспомнила слух про самоубийцу Семыкина из бывшего «Д», Вася не в курсе.

Я только про Алика Юмасултанова знаю, слышал, сожгли его в лесопосадках, тело нашли обгорелое.

Ужас какой, мама дорогая.

Но ты его вряд ли знала. Он был не очень приметным. Мы звали его «Золотая лета», вроде из приличной семьи (читай: ничего не предвещало) — мама в Торговом центре работает, золотом торгует, на дефиците сидит.



Ул. Цвиллинга. По направлению к вокзалу


Вася смотрит в пыльное окно трамвая, идущего возле татаро-башкирской библиотеки к стадиону «Локомотив»; видит себя со стороны — все эти чужие, законсервированные интонации «взрослого отношения» к жизни: немного усталого, немного циничного, всепонимающего. С налетом легкой иронии. У него со страстью всегда так — стоит войти в клинч, и сознание будто раздваивается на себя и себя, приподымается на подмышках над реальным телом и наблюдает за собственными реакциями, включая дополнительный глаз.

Значит ли это, что сейчас, в третьем трамвае (среди редких людей, которым он точно не видим), его плавит и буравит медленная страсть? Значит ли это, что страсть — это когда тебя так много, что ты перестаешь вмещаться в тулово, отведенное тебе для обыденного существования. Вот и раздваиваешься, точно выплескиваешься за границы тела, вырываешься из грудной клетки вовне.

Так бы без конца и ехали до кольца и по кольцу, лишь бы разговаривать. Пару лет назад, еще в классе шестом (вероятно, зимой, когда рано темнеет и постоянно хочется спать), сложился у них ритуал ежевечерних перетираний да разборов. Подробно, дотошно, с пристрастием и ковырянием в деталях перебирали они все, что случилось днем, в школе и дома, с соучениками и родителями, буквально обо всем и ни о чем. Не заметили, как во все это втянулись по уши (причем непонятно, кто больше), хотя личных границ никогда не переходили — вроде бы как личная жизнь, она у каждого — сама по себе, «на стороне». А здесь, в девичей спальне (сумерничали в основном у Тургояк, под шум телевизора за картонной стеной — старшая сестра Светка к тому времени уже вышла замуж и отчалила), мы только «плюшками балуемся», совершенно невинно, как лучшие друзья. Или скорее подруги?

Агрегатное состояние сменилось позднее, когда повзрослели, соками налились, а интеллектуальная зависимость перетекла в физиологическую, да там и закольцевалась. Только признаваться себе в этом не хотели, ни он, ни она («он»-то уж точно, а вот про «нее» на 100% уверенным быть ни в чем нельзя), а спросить не у кого. Из-за чего ежевечернее общение (или вот эта конкретная поездка за «фильтрами») все сильнее превращалось в подобие балета или игры в «„да” и „нет” не говорите, черное — белое не берите, „р” не выговаривайте», казалось, способных тянуться десятилетия.



Между всех стульев


Правила поведения приходилось изобретать на ходу. Отрочество — это же и есть выход из «мест всеобщего обитания» на территорию неповторимой судьбы. Хотя, прежде чем стать отдельной личностью, конечно же, отдаешь должное всем этим массовым стереотипам, записанным на подкорке. Типа раз дружишь, значит повод подаешь. Чужое место занимаешь, девушку от поисков отвлекаешь. Практически «должен жениться».

Но Маруся не давила. Никогда не пережимала. Значит, тоже все ок. Это же не было похоже на отношения или на роман, просто дружба между соседскими мальчиком и девочкой, в которой принимали участие и другие соседи. Соседки в основном. Без всякой ревности. Правда, Вася так и не понял мостка в разговоре с Марусей, который она перекинула от Семыкина к Пушкаревой. То, что мост этот был, он почувствовал, но логика его архитектуры вышла сокрытой. Точно Маруся пропустила одно логическое звено своих рассуждений, из-за чего весь дискурс изменился до неузнаваемости.

У них так часто бывало: разговор сносит, как теченьем реки, не знаешь, в каком месте окажешься, когда спохватишься вдруг да очухаешься — глядь, а мир совсем в ином свете предстал. Вот и Маруся эффект этот крайне ценила. Только его ведь нарочно не построишь, он сам возникает, когда захочет. Когда все лучшим образом сложится, чтобы хлоп — и количество взяло да и перелилось в качество.



Разговоры ни о чем


Оказывается, тетя Галя уже сейчас, пока Лена в школе еще учится, подыскивает ей жениха, так как совершенно не надеется на собственные девичьи поиски — очень уж трудно им с дядей Петей Пушкаренцию подымать. Вася так и представил Лену многотонным памятником, который пытаются поднять в небо с помощью сотен воздушных шаров. Но бронзовая скульптура Пушкаревой в стиле «Родина-мать зовет» от земли все никак не отрывается…

Васе дико, что мама может вмешаться в такое интимное дело, как выбор второй половины. Обычно, если в магазине кто-то слишком тщательно и долго выбирает мясо среди груды костей или картошку в развалах склизкой гнили, из очереди начинают нервно покрикивать:

Эй, ты ж не корову себе выбираешь!..

А выбрать Пушкаревой (да, впрочем, кому угодно) мужа под бок, это ж сколько всего угадать нужно. Или же стерпится, слюбится? А как же собственное своеволие? А как же, в конце концов, извините, любовь? Человек — не товар, но самодостаточная личность, право имеющая. Маруся словно бы слышит его слова. Усмехается.

Ты знаешь, из чего произошло слово «невеста»?

Они уже вышли из троллейбуса и идут по аллее в сторону запущенного парка, Вася никогда в этой стороне не был, озирается, но и смысл разговора старается не потерять, точно он — Мальчик-с-пальчик, оставляющий следы, по которым ему еще обратно возвращаться придется.



Не родись красивой


Оказывается, «раньше» («при царе Горохе», уточняет Тургояк, а Вася начинает представлять, как мог выглядеть этот гороховый царь, ну у него и фантазия), в крестьянских семьях сватовством занимались родители, без участия молодых. Жениха и невесту ставили перед фактом. Перед самой свадьбой. Отсюда — невеста как «невесть что». Именно поэтому и слюбится — когда стерпится.

А Пушкарева, что Пушкарева, ты же знаешь, она мне как родная. Ближе нет подруги и быть не может. Но она какая-то странная. С детства из нее прут непонятки. Все б ей убожиться да по кладбищам бегать.

Зачем?

Как «зачем»? Там же синичкам на могилках конфетки и печенки оставляют, а она ходит да ими лакомится. Я тоже ее однажды спросила «зачем», а она подумала немного, да и говорит — на кладбище, мол, если они хоть немного на земле полежат, вкус так меняют, ни с чем не спутаешь. Особенно если больше дня, чтобы ночь прошла обязательно. Очень уж их темнота меняет. Свет лунный.

Ты про нашу ли Пушкареву говоришь? Что-то я не узнаю ее.

Про нашу, конечно, а про какую еще? Пушкарева — она же у нас одна. Как есть на всех одна. Но ты ее не поймешь. Это невозможно. Омут у нее внутри.

Вася почувствовал легкое головокружение, какое всегда накрывает на кладбище в родительский день. Когда погода начинает меняться, разворачиваясь в сторону тепла, но еще нерешительно и не до конца, из-за чего давление падает ниже плинтуса. Ниже бордюра на участке 36-В, где с апреля дед Савелий похоронен.



Воздушная кукуруза


В поселке на краю света взяли «фильтры» у старушки-кладовщицы, передав ей пакет с крахмалом (Руфина Дмитриевна, будущая Васина теща, очень уж его есть любит. Ложками наворачивает. Вероятно, в организме ее какая-то нехватка, поэтому крахмала у Тургояк на кухне всегда в избытке. Так что даже на обмен хватает. Где им Руфина отоваривается — тайна великая: крахмала в свободной продаже никогда не бывает: в домашнем хозяйстве вещь всем нужная, просто необходимая. Особенно для самогонки, кстати), идут обратно. Пусто вокруг. Уже давно вечереет. Ветерок, но на небе ни облачка. Где-то вдали, за большими заборами, надрываются злые собаки. «Пыль сонных и пустых предместий…» Причем пыль здесь, на юге, иная, не такая, как на Северке, — крупного, что ли, помола. Вася ее видит и учитывает, а Маруся — нет, у нее иные ориентиры. Маруся начинает громоздить риторические фигуры, словно бы оттягивая момент перехода к главному.

Как бы тебе объяснить, друг мой Вася, я ведь давно за Ленкой наблюдаю. То, что с ней что-то не так, я поняла еще на похоронах у Любки. Помнишь бабыпашину дочку, которая еще с Тараканом путалась, пока в ванной пьяная в крутом кипятке не сварилась? Лена ведь дождаться не могла, пока Любку из морга привезут и прощание начнется. Все утро бегала к Парашиной двери как заговоренная, потом на кладбище вместе со всеми поехала (как странно, что Таракан не поехал, хотя почти весь подъезд там был — даже Гена Соркин, давно из семьи на сторону ушедший), каждый шаг похоронной процессии смаковала, пока в грузовик не загрузилась. Я у нее потом спрашиваю, мол, Лена, ты что? Пусть мертвые хоронят своих мертвых, а она мне и начала объяснять — ее как с горки понесло, мол, ничего это я не понимаю, а она уже давно на похоронах самое что ни на есть боголепие испытывает. Боголепие и мистическую чуткость — да такую, что в горле пересыхает. Ее, комсомолку нашу, при этом хлебом не корми, дай потом в церковь возле Зеленого рынка съездить да свечку за упокой поставить.

Маруся, так я не понял, она что, сильно верующая, что ли? Никогда за ней этого не замечал.

Да какая она верующая, в черта если только. Ей сам процесс нравится. Она мне потом раскололась, что по всяким поминкам с раннего детства ходит. Однажды затесалась в чью-то процессию и ушла вместе со всеми в сторону кладбища, теплой кутьи наелась и понесли ботинки Петю. Погнали наши городских.

Теперь еще меньше понимаю. При чем тут дядя Петя?

Дядя Петя тут действительно не при чем. Про его ботинки — это фигура речи. А понимать про Пушкареву ничего не нужно. Тут чувствовать нужно. Либо чувствуешь, либо нет. Сон ей однажды был. Будто бы видит она со стороны первомайскую демонстрацию. А может быть, ноябрьскую, но для осени все люди слишком тепло одеты. Значит, не ноябрь это, а Первомай — сразу после праздника Светлой Пасхи. Пригляделась Лена, а это никакая не демонстрация — так как кумачовых знамен нет, лент и лозунгов тоже. И все участники какие-то сосредоточенные, совершенно не радостные. Еще пристальней присмотрелась, а это похоронная процессия по асфальту, точно река, движется. Люди так плотно идут и идут, что между ними уже не протиснуться, как если это одно многоголовое тело идет, что-то вроде сороконожки с человеческими головами.

Не демонстрация это была, но похороны жертв авиакатастрофы. Лена меня на них как раз затащила, когда они по Комсомольскому проспекту проходили. До сих пор как вспомню — так вздрогну. Ужас и бр-р-р-р-р.



Бытовой психоанализ


Странно, мне Лена не говорила, что с тобой тогда была. Но ладно, это совсем другая тема. Ты, Вася, в жизни своей тепличной настоящего ужаса не видел, если так говоришь. Потому что главное в этой процессии то, что люди несут на себе два открытых гроба. Только не красных, как это у нас принято, но лиловых. Два гроба, как две небольшие лодки, плывут над человеческим морем, а в них сидят две прекрасных оживших покойницы с длинными волосами и в бархатных лиловых платьях, под цвет гробов. На лице этих странных двух девушек задумчивость и блуждает полуулыбка. Пушкарева всматривается в них со стороны, покуда их мимо проносят, но, сколько ни смотрит, не может понять, мертвые они или живые. Или, точнее, воскресшие, или же это их на кладбище умирать повезли. Они только руки из гробов обессиленно свесили, как если из лодки в реке их мочат, может быть, чувствительность конечностей проверяют. Сон этот, по словам Пушкаревой, всю жизнь ее перевернул.

Но он вообще, сон-то, о чем был? Или это не сон, но иносказание какое?

Как, ты так ничего и не понял?

Честно говоря, нет: моя мистическая чуткость дальше Карлсона, который живет на крыше, не распространяется. Между нами, я и в деда Мороза-то никогда, с самого детства, не верил.

Что ж… Если нужно объяснять, то не нужно объяснять, — отрезала рыжая бестия.

Некоторое время молчали, точно чужие.



Зита и Гита спешат на помощь


На Северок они возвращаются в кромешной темноте, домов не видно из-за густых деревьев (город напрочь погряз в разросшихся аллеях, постепенно превращающихся в локальные джунгли), взявшись за руки, как со свидания. Торцы новых девятиэтажек, выходящих на Комсомольский проспект1, светлеют в ночи белыми пятнами: когда-то на них висели многометровые портреты Брежнева, Андропова и Черненко. Но теперь генсеков сняли, обнажив деревянную решетку с креплениями, ждущую новых вождей. Кажется, начал накрапывать легкий дождь. Васю вдруг осеняет.

А ведь это наше последнее лето детства. Старшие классы — это уже и не детство вовсе, это уже не то.

И точно!

Хотя, конечно, так же не бывает, чтобы новая жизнь наступала сразу и в один день, — продолжает философию Вася, — новая жизнь — как зима, наползает постепенно, проступая сквозь осень. Настигая в пути, как ночь.

Когда они возвращаются в квартиру (вечер, в подъезде отчаянно тихо, у Соркиных снова жарят картошку с грибами и большим количеством лука), Руфина Дмитриевна смотрит по телевизору «Зиту и Гиту». Дочь протягивает ей сверток, та, не отрываясь от экрана, молча кивает.

Люблю индийские фильмы, — говорит Руфина Дмитриевна, когда близняшки, разлученные в детстве, начинают танцевать, — во-первых, в них никогда не показывают постель….

Тут Зита и Гита заканчивают пляски, и стремительно развивающееся действие возобновляется. Маруся иронически смотрит Васе прямо в глаза. И тогда он подхватывает этот непроговариваемый вслух дискурс, озвучивает его, делает достоянием сразу всей комнаты.

Теть Руф, а во-вторых, во-вторых, что?

Руфина Дмитриевна реагирует, но не сразу. Разворачивает корпус в сторону Васи, смотрит на него, пытаясь вспомнить нить разговора, но уже не может («Мне так грустно, что снова хочется танцевать…» — внезапно сообщает голубой экран), поэтому Маруся делает вид, что приходит ей на помощь. Хотя по ехидному тону очевидно: помощь эта отнюдь не гуманитарного свойства.

А во-вторых попросту нет. В принципе нет. «Во-первых» нам вполне достаточно…



Иванова ночь


«Снегурочку» распивали всем первоподъездным кланчиком, вроде как по законному праву соучастия. По крайней мере Вася осознает причастность к результату (за фильтрами ездил), ну а Соркина с Пушкаревой (плюс Инна в придачу) до кучи и за компанию.

Руфина Дмитриевна повела мужа в «Победу» на премьеру «Танцора диско», а там две серии, так что их теперь долго, часа три не будет. В крайнем случае можно на первый этаж к Васе спуститься (родители же не вернулись все еще) или к Янке на четвертый подняться — тетя Люда с Янкой в отпуск уехала, а Тургояк ключи оставила, цветы поливать, поэтому там и цветы поливали, и к экзаменам готовились.

Короче, затабунились не по-детски, напились в хлам. Вася так и вовсе первый раз с катушек сорвался, совсем неопытный был, не понимал еще, как «Снегурочка» землю из-под ног уводит, в обмен разгоняя в голове переменную облачность и наполняя все телесные тупики и тоннели горячим, горячечным каким-то нетерпением.

Хихикали по-глупому, особенно Бендер, толпившись на кухне у здоровенной бутыли за занавесочкой, куда Маруся постоянно чайной заварки доливала («Снегурочка» была нежно-коричневого цвета) и всех всячески провоцировала, точно эксперимент над друзьями ставила. Правда, смысл процедуры ускользал, но менее привлекательным от того не становился. Он, конечно, пугал, но манил гораздо сильнее. А вот про Пушкареву хотелось сказать — «дорвалась», хотя она особенно не усердствовала и сильно не выделялась, причащалась наравне со всеми, но пила самогон точно воду, большими и звучными глотками, возникающими от настоящей, неподтасованной жажды.



Лапландия


Она еще при этом так глаза заводила, туманила, что было очевидно, как ей дотошная эта «Снегурочка» нравится. Всех других, от Васи и до Соркиной непутевой, от первача передергивало, а вот Лена пила самогон как русалочка воду, в которой плавала и жила.

Время вдруг скомкалось, как простыня, да забыло распрямиться. Очень скоро вернулась Руфина Дмитриевна с супругом — билетов на «Танцора диско» в большом зале не было, пришлось смотреть в малом «Одиноким предоставляется общежитие» с Натальей Гундаревой. Правда, после кино они слегка прогулялись до поликлиники, встретили общих знакомых, которые звали на чай с профитролями.

Приняли Тургояки приглашение или нет, Вася уже не узнал, так как дубильные вещества погнали толпу дальше — сначала все поднялись к Янке (по дороге Соркина отвалилась сразу же — ее, самую молодую из хоровода выпивох, стало мутить и она, проблевавшись, отползла домой), где потеряли Марусю — та отрубилась на полуслове. Уснула, стоило голову на подушку приложить.

Тогда-то Вася и понял, почему сильное опьянение она называла «Лапландия»: и оттого, что голова кругом идет, и оттого, что тело ведется вслед за головой, задающей всем графикам восприятия прерывистую плавность, снисходящую в реал сугубо сверху вниз. Когда кажется, что не по земле или полу идешь, но летишь выше себя самого, ног не чуя. Точно их нет у тебя, ног-то.

Вася, опьяневший впервые, еще не знал, как нужно беречься и попридерживать коней, поэтому и тратил себя на всю катушку, догоняя постоянно нарастающий симптом, который все рвался и рвался из него наружу. А вот Лена вела себя весьма экономно, фиксировалась лишь на главном и по пустякам остатки сил не растрачивала. Упиваясь опьянением совсем как теплокровным возбуждением, наполнившим ее до последней клеточки тела.

То, что алкоголь раскручивает свой маховик постепенно, Вася не подозревал, тем более что Пушкаревой хотелось догнаться. Точно она решила воплотить в эту ночь ненасытную и бездонную прорву — черную дыру космического происхождения, способную всосать в себя любое количество горючего и пульсирующую по краям. За посошком они и пошли на первый этаж — Вася вдруг вспомнил, что у отца обязательно есть запасы «хорошего коньячка» (слово «коньяк» без прилагательного «хороший» в их семье почему-то не употреблялось), практикующему врачу положено иметь запасы стратегического назначения. И хотя Вася раньше никогда ими не пользовался, одним глазом видел и знал, где хранится заначка.



Грехопадение


Спускались еще втроем, но Инна даже заходить к Васе не стала, сразу же процокала домой, так что в родительской спальне (там, где папенькин бар) они оказались вдвоем. Разумеется, вела Пушкарева — и не оттого, что Вася бы не посмел, просто ему и мысль переспать (потерять невинность!) с бухты-барахты, с первой-встречной, тем более с «подругой по жизни», отличницей, комсомолкой, соседкой (как же он теперь в глаза дяде Пете смотреть-то станет? а тете Гале?) в голову бы не пришла.

Не то — Лена; как уж у нее сознание (или бессознание) устроено, что она протянула к нему руку, еще даже не понимавшему ее намерений, схватила за рукав, притянула к себе, да так и не отпускала, пока до него не дошло, чего она хочет. Инфернально ухмыляясь, будто играя роль (смотрит все время в сторону, точно глаза заклинило, а голову перекосило, несмотря на общую мягкость и дополнительную размягченность там, где горит), Лена шепчет сухими, пересохшими от жажды губами и невозможно понять, в шутку или в серьез.


Хлеб, соль, вода,

Гном, иди сюда,

Мне нужна твоя самая волшебная палочка…


И так по кругу, точно в лихорадке или в забытьи, пока он не закрывает ей рот ладонью, дабы не отвлекала от общей устремленности вниз.



Гном, иди сюда


Трезвый бы смутился, отступил, а сейчас ухнул как в пропасть, точно лампочка перегорела и зрение отошло на второй план, уступив место ответному желанию. Словно это даже не он, Вася, действует, но что-то (или кто-то) руководит им извне, заранее сообщая, что нужно будет сделать в следующую секунду.

И этот кто-то заставляет его толчками углубляться вглубь и вглубь темноты и тепла, все сильней и стремительнее теряя остатки зрения…

Позже, вспоминая эту ночь и почему-то краснея, он решил, что ничего такого не было, что это, де, черновик, подготовительный момент и с целомудрием он тогда не расстался (соответственно, Лена не стала его первой женщиной, что, вообще-то, отныне и теперь уже навсегда — как факт биографии, неотделимый от сознания и осознания — как, к примеру, дата и место рожденья), но лишь генеральную репетицию провел. А все из-за того, что не помнил ничего, уснул на Пушкаренции, так и не выходя столетьями наружу.

Можно вполне сделать вид, что ничего не произошло, тем более что Лена никогда ему ничего не говорила, не напоминала (помнила ли сама? разумеется, помнила, как же не помнить?), не обременяла. Разве что косвенными шутками, понять которые можно и так, и эдак. А можно, если приспичит, отморозиться и вовсе не понимать.



Подросток в трудной ситуации


Хочется вспомнить, что же там было, но каждый поворот головы и, более того, каждая мысль доставляют тупую боль. Так он никогда и не узнает, был ли он первым у Лены точно так же, как она была первой у него. Или же он для нее был лишь эпизодом, пьяным приключением, использованным случайно подвернувшимся капризом женщины, заранее знавшей про себя все на годы вперед и оттого спешившей, не упускавшей ни одной, даже самой второстепенной возможности.

Была, кстати, такая родовая черта у советских женщин, превратившаяся в безусловный инстинкт, — закупать ненужные предметы впрок только из-за того, что повезло в магазине наткнуться, когда их выбросили. Мало ли что, авось пригодится. Опять же кто его знает, когда обломится в следующий раз? Может и так получиться, что больше уже не выкинут, а, скажем, снимут с производства, и тогда ищи-свищи ветра в поле, жалей об упущенной возможности теперь уже навсегда.

Тургояк он никогда не говорил о произошедшем между ним и Леной после «Снегурочки»; надеялся, что Маруся не знает и подруги не обсуждают интим. Даже потом, много позже, уже совсем в другой жизни, Вася никогда не рассказывал ничего жене. А она и не спрашивала. Было у них табу, которого не касались даже в пьяном виде, — «залет со „Снегурочкой”», роль которой так подходила Пушкаревой.



Ильин день


Лена вела себя соответственно — про таких Васина мама говорит: «Потеряла — молчит, нашла — тоже молчит», тем более что дальше началась классическая августовская суета и ожидание школы. Теперь к ней примешивались страхи выпускника, ведь понятно же, что два года пролетят как один день, нужно будет сдавать экзамены, поступать — и все это выпадает на одно лето, от которого, так выходит, вся прочая жизнь будет зависеть?

Пушкаренция отошла на второй план. Купила собаку. Прогуливалась теперь вечерами с огромным догом по совету тети Гали, заприметившей на собачей площадке за домами (на самом деле на пустыре, в перестройку застроенном новой девятиэтажкой) целую команду потенциальных женихов. Выделялся там один, особенно истовый собачник из последнего подъезда, Илюха Морчков, которому, конечно же, к фамилии добавляли другую первую букву.

Жил Илюха вдвоем с мамой, скромно, но не без самоуважения, будто бы прикрывающего страшные семейные тайны (на поверку типовые, пресные) и безусловные достоинства. Был Морчков, более всего на свете любивший сладкоголосую итальянскую эстраду фестиваля Сан-Ремо и своего боксера Модильяни, одногодкой Васе, а значит, и Лене с Марусей, только вот никогда в школе их, по соседству, не учился — в силу некоторых обстоятельств, как бы навсегда закрепившихся на его постоянно полуудивленном, полуоткрытом лице.



Если прозвучит тревога


Впрочем, осмысленном и, если издали, даже милом, так как поначалу задержки в развитии с кем не случаются — кто-то до первого класса в кровать мочится, кто-то на переменках домой бегает фильм про трех мушкетеров еще раз позырить, а кто-то до седых волос на пальцах складывает да столбиком делит.

К пубертату Илюха (никто, даже мамочка не называла его полным именем, даже в официальной обстановке, ну, например, военкомата или загса, куда они сразу же после Ленкиного выпускного бала отправятся подавать заявление) несколько выровнялся. Ну или, как им потом Пушкаренция про мужа туманно намекала (а в улучшение его реноме она вложила массу усилий, вполне сравнимых с рекламными акциями среднестатистических государств, живущих туризмом), Илюха с самого начала «просто ленился»: ему, де, было удобно устроиться среди тех, кто слабее да бледнее, такая у него жизненная стратегия завязалась.

Плюс, конечно, продленка и пятидневка, когда в школе можно жить как в интернате, появляясь дома лишь в выходные дни, — что тоже немаловажно. Не то чтобы Морчкову (ему-то, конечно, в своей фамилии «море» грезилось, «морячок с Азова») нравилось в казенной кроватке спать да колючим сиротским одеялом укрываться в казарме на десятки сопящих-храпящих рыл, но мамочка, чтобы его содержать, слишком много работала, покуда могла.



Роман-с воспитания


Ну и, разумеется, личная жизнь, устроить которую надежда не покидает людей до самой глубокой старости, так что ребенок — только помеха. Илюха все прекрасно понимал, не роптал, находил в своем положении бонусы. Овладел профессией (или она овладела им?), стал неплохим слесарем в автоцентре по соседству (в постоянно, каждый год разраставшейся, за счет поселка, промзоне), уважаемым человеком. «Копоть, сажу смыл под душем, съел холодного язя». И все у него было, кроме супруги, деток и теплого трехкомнатного уголка — вроде бы ничего особенного, любому доступно.

Тетя Галя, столковавшаяся с Илюхиной мамочкой («дети войны», говорили они на одном языке, понимали друг дружку с полуслова, подружились не разлей вода, точно это им, а не детям в брак вступать), сделала все, чтобы дети сошлись. Да-да, только сначала нужно, чтобы Лена хорошо экзамены выпускные сдала, мало ли что, вдруг она в институт поступать надумает? Но Лена никуда поступать даже и не пыталась. Ей живые деньги нужны были, наличность и полная свобода действий. Морчкова она быстро посчитала и под каблук упрятала. Еще до всех матримониальных церемоний.

Вася поступил, Маруся вслед за ним потянулась, да баллов не добрала, а Пушкарева на следующий день после выпускного, протрезвев, пошла с Илюхой заявление подавать. Вот уж точно, стерпится — слюбится.



Яблочный спас


Да, не по себе парень-то дерево срубил, — сетовала тетя Галя Соркиным на лавочке у подъезда, будто бы горюя. Не при делах, мол.

Обычно она там не сиживала, некогда, все больше по каким-то делам бегала, а тут начала у подъезда задерживаться, точно выжидая кого. Особенно когда дога вместо молодоженов выгуливала — отпускала его на травку пастись, а сама, подобно внешнеполитическому ведомству, доносила до районной общественности свою «официальную точку зрения».

Она и Васю однажды так подловила, с теми же точно словами, из-за чего он и понял: неспроста эта формула по кругу вертится, но должна она, видимо, вместе с пылью и летней гарью, на всех соседей незыблемой данностью осесть. Как июльский загар.

Вася тогда в совершеннейшей запаре был: перед уходом в армию2 ему столько еще нужно дел разгрести, но на крейсерской скорости пройти мимо тети Гали он не смог. По старой памяти. Хотя природа времени, кажется, окончательно изменилась с появлением видеомагнитофонов — отныне некоторые события и даже явления можно было видеть в ускоренном темпе или же вовсе — поставив на перемотку.



Ускорение и расширение


Тогда-то она ему и выдала — сначала про дерево, срубленное не по ранжиру, а затем, без всякой логической привязки, но, словно заранее тоскуя о дочкиной будущности и предчувствуя всю ее непруху, еще и про своего мужа Петю, читателя фантастических романов, не сильно радовавшего ее нежностью. Видимо, ради лишней проникновенности, что ли, и установления дополнительного эмоционального контакта. А может быть, от усталости или же на автомате — Вася много раз замечал, как «простые люди» легко «проговариваются», выбалтывая посторонним то, что, по его мнению, нужно держать за зубами и за десятью амбарными замками.

Впрочем, судя по контрольным, постоянно повторяемым словам про дерево не по Илюхиному росту, тетя Галя была очень Морчковым довольна — парень дочери попался домовитый и мастеровитый, все в дом — все в семью. Тут же, кстати, к ним на пятый этаж из своего последнего подъезда переехал, так что мамочка снова одна с его Моди осталась.

К сожалению, пса пришлось оставить, так как у Лены уже был дог и девать его было некуда. Из девичьей комнаты, тесно забитой книгами, вынесли письменный стол и внесли семейное ложе.

Когда днем, после «Снегурочки» Вася поднялся на второй к тургояковской двери, Маруси дома еще не было. Тогда он взошел на четвертый. Подруга долго не открывала, вышла заспанная. Она уже тогда начала сильно краситься, и Вася каждый раз удивлялся, когда видел Марусино лицо без косметики (происходило это, разумеется, редко и оттого статуса события не утрачивало). Вот как сейчас.

Все так напились, — не без неловкости вспоминает он. — Кажется, лишь по Пушкаревой не было видно…


Места чужого обитания


Это она умеет. На это она мастерица. Настропалилась.

И когда успела?

Так она ж алкоголик, причем со стажем…

Впустив Васю, Маруся вновь прыгнула в чужую кровать. Она ничего не знала про события предыдущей ночи (Вася надеялся, что и не узнает), поэтому казалось, что она слегка запаздывает в развитии — другие как бы ушли далеко вперед, а она все еще валяется пчелой в бутоне среди ослепительных простыней: на время отлучки соседей Тургояк, въезжавшая в жилье двумя этажами выше, тут же меняла в постели белье, так как каждый год Янка уезжала с мамой в отпуск, бросая все без каких бы то ни было сборов и тем более уборки. Поразительная непредусмотрительность. Или… наоборот?

Представляешь, в мусорном ведре остались шкурки от бананов, а в раковине — недопитая чашка кофе и блюдце из-под бутерброда.

Тургояк, устраивая обзорную экскурсию по чужой кухне (вид из окон был такой же, как у Пушкаревых, только этажом ниже), делилась с ним главным.

С сыром еще поди бутерброд был?

Вася, привыкший к хроническому дефициту мясо-молочной продукции примерно так же, как к особенностям челночного чердачинского климата, захлебывался от слюны.

В холодильнике я нашла не только сыр «Пошехонский», удивительной свежести, но еще и обрубок сервелата, прикинь?



Дело нехитрое


Вася прикинул. Звучало как музыка. Как песня без слов.

Давай устроим пир на весь мир.

Вася надеялся, что она и теперь, вечность спустя, ничего изменнического за ним не предполагает. Иначе бы не допустила до себя тогда без предисловий и с такой легкостью. Или же просто «чужая территория» помогла своей незапятнанностью, но именно так и вышло, что, с разницей в полдня, одну за другой, Вася познал сначала Лену, затем Марусю. И тут он уже старался быть на высоте и разума не терять. С высоты нынешнего опыта, который, вот-вот, невольно пригодился. Оттого-то и отметил про себя, что он у Маруси не первый — крови на холеных Людиных простынях точно не было.

Может быть, она и восприняла его последующую отстраненность на свой счет, но Васе (похмелье плюс усталость, эмоциональная и физическая), честно говоря, было просто не до нее. Он тихо уснул. Проснувшись, удивился новым пространственным ощущениям, явно иного, не домашнего измерения: четвертый этаж — не первый, более светлый, точно лежишь на летней поляне и светит горячее солнце.

Хотел было глаза открыть, но Маруся ему шепчет ласково, погоди, мол, не надо. И дыхание ее рядом, переходящее в слегка плавленый запах, горячее, ровное, равномерно щекой и виском впитываемое; словно она всматривается в него, изучает или делает с лицом что-то. Оказалось, спички ему на ресницы складывает. Призналась, что давно хотела. Длинные уж очень. Раз, два, три, четыре, пять, семь… погоди-погоди, не двигайся… не сморгни… восемь-девять… одиннадцать… ничего ж себе…



Страсти по Андрею


Со школьной библиотекаршей Надеждой Петровной, дамой жгучего темперамента, собравшей в своем закутке нечто вроде клуба по интересам, Вася подружился из-за отщепенца Андрея Тарковского, отправившегося в Италию кино снимать, да там и оставшегося.

Ни в «сифу», ни в «летающую аэровафлю» в школьной библиотеке никогда не играли, зато обсуждали пластинки «Пинк Флойда» и роман Стивена Кинга из трех последних номеров «Иностранной литературы», за которыми установилась очередь. Приближенные ласково (причем не только за глаза, но и почти официально) и уважительно величают библиотекаря Петровной.

Несколько лет Вася сидел среди подшивок газет и журналов, в стороне, ненавязчиво (то есть «через раз», когда предлагалось) угощался фруктами из старинной вазы, украшавшей полированный стол, пока Петровна, не особенно выделявшая его из общего потока посетителей, дискутировала (любой, даже самый пустяшный разговор библиотекарше важно было проблематизировать, вывести из режима «белого шума», сделав насыщенным, интересным) с тщательно отобранными старшаками. А после и сам, повзрослев, став старшеклассником, вошел в этот статус, переместившись с периферии в центр библиотечных дискуссий. Он понимал, что Петровна принимает далеко не всех и его сидение на отшибе тоже было молчаливо одобрено, ведь некоторых учеников Надежда Петровна не переносила и создавала условия (безжалостно высмеивала), чтобы такие людишки исчезали из библиотеки навсегда.

Так она выжила, например, Андрея Козырева — Васиного соседа из первой квартиры. Вася жил во второй, а Козыревы, которых никогда и нигде не было видно, соответственно, в первой, дверь в дверь, при том что Вася никогда у них не был в гостях и даже плохо представлял, как выглядят родители Андрея. Он и его-то почти никогда не встречал, ни в подъезде, ни во дворе, ни даже в школе — сосед ходил в какие-то кружки и секции, был загружен до макушки, а вот у Петровны возникал время от времени. С задумчивым видом брал очередной том Большой советской энциклопедии, откуда в тетрадку переписывал данные про очередное карликовое государство типа Ватикана или Западного Берлина, которыми почему-то истово интересовался.



Апология Джорджо Моранди


Видимо, Козырь, как звали его за глаза, был из тех, кто совершенно не способен участвовать в чужой жизни: живет себе на особицу такой парень, от которого всем ни холодно ни жарко, смотрит всепонимающими глазами и молчит. Мимо прошелестит, если встретишь в подъезде или в коридоре, точно вялый лист осенний, поздоровается неслышимым голосом, пересохшим от внутренней перекиси. Такие люди еще в глаза смотрят неохотно, зато от даров не отказываются почти никогда, даже горбатые во врожденной робости рассудка.

В библиотеке всегда угощали фруктами: все знали, что Татьяна, родная сестра библиотекарши, заведует кафе возле татаро-башкирской библиотеки, поэтому отоваривает Петровну дефицитом сполна — абхазскими мандаринами у нее можно было разжиться не только перед Новым годом, а еще родственники из Ташкента регулярно поставляли айву, хурму, не говоря уже о молдавских яблоках и грушах, благоухавших на весь книжный закуток ласковой медовой свежестью.

Продуктами и «товарами первой необходимости» Чердачинск снабжали не очень — в основном трупами продуктов не слишком разнообразного ассортимента. В овощных пахло сырой землей и соленьями, плесневевшими в эмалированных ваннах детских размеров с крышками из оргстекла, тем удивительнее были натюрморты, каждый раз выкладываемые Петровной (что она, каждый день фрукты в пакете носила?) среди подшивок «Правды», «Комсомольской правды» и «Известий».




Карликовое государство


Яблоки, груши и даже апельсины в библиотеке были всегда настоящими, полноценными, восковыми. Нездешними. И хотя Петровна этому плодовому изобилию демонстративно не придавала никакого значения (ну, лежат и лежат, как если так оно и надо — точно здесь в каждой классной комнате по холодильнику, набитому свежими витаминами), выглядело это приглашением подглядеть за чужой жизнью. Словно бы вам на секунду приоткрыли дверь в другое измерение, где не только физики спорят с лириками, но и, причем без намека на ажиотажный вещизм, раз и навсегда решены все «материальные вопросы». Петровна придумала для себя утопию, наподобие райского сада с фонтанами доверчивой газировки и фруктовыми клумбами, поджидавшими усталых путников, завернувших сюда с пыльной дороги, дружелюбно предлагая разделить с ней невиданную радость изобилья.

Руфина Дмитриевна кричала с балкона о том, что в кастрюле доходит гречневая каша, и об этом раритете слышал весь двор, Надежда Петровна поступала иначе — она заставала чужое осязание врасплох, сбивала накатанные ориентиры, из-за чего школьнику, забежавшему за учебником или сборником сказок Пушкина, или же учительнице, зашедшей вытянуть ноги, затекшие во время топтания у классной доски, начинало одинаково грезиться будто бы внезапно они оказались внутри оазиса, точнее, его миража, только-только начавшего метаморфозу материального осуществления.

Петровна приручала не только людей, но и фрукты, привязывая их к себе непонятными ритуалами бытовой магии — примерно так же, как с помощью своих неброских натюрмортов художник Джорджо Моранди делал предметы, окружавшие его в мастерской, ручными, безопасными, завораживающими повседневной тайной, которую хотелось обязательно раскрыть.

Вася любил, когда фруктовая похоть смешивалась с запахами разгоряченных старшеклассниц — к Петровне любили заскочить (скажем, после физкультуры) разные девушки, в том числе и окончательно уже раскупоренные девицы. Они и двигались, и вели, и, разумеется, пахли, окруженные пыльной книжной ванилью и карамельным фруктовым мускусом, совсем не так, как Васины одноклассницы. Их не надо было даже трогать, настолько тайный пар шибал в ноздри, которые начинали шевелиться в разные стороны, точно они и не ноздри вовсе, но зрачки, улавливающие истечение узконаправленного дурмана, стоило правильно сесть, подпав под логику сквозняка.



Четверо против гвардейцев кардинала


Вася видел, что Козырев, никогда его не выделявший по-соседски (Петровна могла бы удивиться, узнав, что мальчики, не сказавшие друг другу и десяток предложений, живут в первом подъезде на одной лестничной клетке), тоже тянет ноздрями в сторону источника персиковой пыльцы. Обложившись томами энциклопедии, атласами и географическими справочниками, Андрей явно преследовал какую-то дополнительную цель. И чем больше он, лопоухий, вихрастый, открыточно конопатый, пытался слиться с книжными полками, тем сильнее выцветали его отчаянно равнодушные зрачки.

Сначала Петровна восприняла увлечения Козырева с большим великодушием — она всегда выделяла учеников, стремившихся к дополнительным знаниям: большинство оболтусов, живших в микрорайоне, ничем таким не увлекались.

Некоторое время Петровна, подобно герцогине Германтской, всячески мирволила Андрею, а потом, чуть ли не в один момент, резко поменяла о нем мнение. Что произошло между ними, он узнал потом, когда Козырев окончательно исчез со всех радаров. Свободолюбивой Петровне не понравилось, что папа Андрея (видимо, где-то случайно узнала) работает в КГБ, вот она его и удалила, от греха подальше. Не то чтобы мальчик стучал (да и какой с мальца, никем пока не завербованного, спрос), хотя совершенно непонятно, слушает ли он на переменках и после уроков чужие разговоры, пока переписывает из очередного тома БСЭ данные про Гибралтар и Макао. Вдруг невзначай Андрей обмолвится дома, сидя за обеденным столом, про Мандельштама, том которого из вполне официальной «Библиотеки поэта» Петровна перепечатывала после уроков на «Эрике» тиражом четыре экземпляра, или про «Роковые яйца», которые она давала прочесть Тецкому, Корецкому, Никонову и Незнамову, своим особенным любимчикам из 10 «Б».



Слепая ласточка


Эта четверка, которую Вася сравнивал с королевскими мушкетерами, жила во всеобщем обожании. Само перечисление фамилий квартета выходило похожим на поговорку или на скороговорку — попробуй догнать и сравняться с ними во внутришкольном влиянии, распространявшемся, впрочем, по всему микрорайону, до самых его до окраин.

Вот что такое «мягкая сила», понял тогда Вася: учились Тецкий, Корецкий, Никонов, Незнамов слабовато, мягко говоря, зато обаяния и мужской силы, в знание о которой они тогда только-только входили, было столько, что женская сущность одинокой Петровны устоять перед мушкетерами не могла.

Несколько раз в году Петровна и кто-нибудь из ее подруг-учительниц собирал группу, чтобы на каникулах можно было съездить со старшеклассниками в какую-то союзную республику или общепризнанный туристический центр вроде Львова или Гродно. Эти экскурсии годами затем смаковались в библиотеке, а после на встречах выпускников, обрастали байками и легендами, дополнительными подробностями и завистью окружающих, которые каждый раз клялись, что на следующих осенних или зимних они «вот уж точно» вместе со всеми в Кишинев (правда, непонятно, что там делать) или в Каунас, где есть музей чертей и Чюрлениса.

Из групповых поездок школьницы возвращались особенно дружными, упругими и особенно ароматными, словно силы, до поры до времени бродившие по закоулкам юных дев, начали распространяться по цветущим организмам равномерно и без каких бы то ни было сгустков, текли вешними водами, вишневым цветом да яблоневыми лепестками.

На Васином веку такие поездки прекратились непонятно почему, словно бы исчерпав свой потенциал или же родительские деньги: страна вступала в период нарастающей турбулентности. Которая, правда, пока лишь предчувствовалась. Как и странная недоговоренность вокруг привычных туристических планов, закончившихся, будто бы их никогда и не существовало.

Так Вася и не стал взрослым как ему мечталось — «в поездке» вместе «со всеми нашими».



Пикник на обочине


Его не менее цветущие соседки из кланчика первого подъезда к Петровне не заглядывали, у них и потребности-то такой даже не возникало — повзрослев, Вася осознал, почему: на своей территории Петровна совершенно не терпела соперниц. А вот зачем Мандельштам или запретный Булгаков вечно расслабленным мушкетерам, без конца балагурящим и пикирующимся, Петровне на усладу, Вася не поймет никогда. Яблоки и груши понятно им зачем, а вот «Гофманиада» или «Окаянные дни»... Но, уже тогда максимально терпимый к чужим отношениям и психологическим завихрениям, он тоже ведь хотел «Роковые яйца» или «Собачье сердце», хотя и был, даже по собственной самооценке, совсем еще маловат.

Ну да, место свое Вася познавал именно в школьной библиотеке, и вырастало оно из сравнения с правами и возможностями других: что положено Юпитеру — не положено быку, а когда бьют по рукам, даже так тактично, как это делает Петровна, все равно неприятно.

Таить свои мотивы Вася умел с детства. Хитрить тоже. Манипулировать он учился вместе с Леной и с Марусей, отрабатывая стратегические новинки друг на друге. На книжной полке, посвященной «видам искусства», он перешерстил все книги, относящиеся к киноразделу, нашел там старый альманах 60-х годов с упоминанием Тарковского (и, о чудо, с парой кадров из «Андрея Рублева) и с чувством глубокого изумления преподнес Петровне под ясны очи: о сколько, мол, открытий чудных готовит просвещенья дух и фонды учебных изданий, чем библиотекаршу сильно смутил: не доглядела и не списала «согласно инструкции».

Но еще больше смутилась Петровна, когда Вася намертво вцепился в нее после одной полуслучайной фразы про то, как она смотрела «Сталкера» и навсегда запомнила его странность. Она-то брякнула и забыла, да малец не забыл. Несколько дней подряд, с перемены на перемену, Вася надоедал Петровне, ходил за ней, подобно Прусту, охотящемуся за герцогиней Германтской, ради которой он, только чтобы попасться на глаза защитного цвета, затеивал многочасовые прогулки при любой погоде.



Хромая судьба


Вася прекрасно понимал, что никогда не увидит таинственного «Сталкера»: снятый перед самым отъездом в Италию, по обычной советской логике, он, разумеется, кажется коммунистам самым опасным. Теперь, когда режиссер остался за границей, во всех его фильмах пятнами пожухлой амальгамы на лицевой стороне зеркала проступила незамутненная крамола. Раньше она только подразумевалась, теперь же стала такой же очевидной, как злое мещанство Белоусовой и Протопопова, частнособственнические черты которых терпели, пока они приносили стране золотые медали.

Петровна отнекивалась, избегала «прямого высказывания», впрочем, в библиотечной круговерти ей, действительно, порой и присесть некогда: ученики идут за учебниками и справочниками для рефератов, учителя заглядывают перемолвиться словечком (тут отбор еще более жесткий, чем среди первачей: математичка Котангенс никогда сюда и не суется, впрочем, как и партийцы, типа Майсковой или Нежеренко) или просто передохнуть в относительной тишине и уюте (учительская, вытянутая вдоль длинного коридора, комфортом не отличается, умные педагоги ее избегают и заходят только за тем, чтобы классный журнал взять), среди фикусов и кактусов, подшивок модных журналов типа «Ровесника», «Смены» и «Студенческого меридиана» (революционно открытый «Огонек» школа начала выписывать позже) и разных прочих газет, разложенных на столах.

Вася так часто пропадал здесь, почти обязательно каждую перемену, постоянно опаздывая на очередной урок, что в классе он безальтернативно и прочно ассоциировался с библиотекой и библиотекаршей.




Комната исполнения желаний


Мы его потеряли. Давно и безнадежно. Он не здесь и не с нами. Надежда Петровна его околдовала. Медом у нее намазано, что ли, — шутила Света Тургояк, старшая сестра Маруси.

О том, что у Васи на мед аллергия, она, выражая коллективное неосознанное, конечно, не помнила. А тот продолжал приставать с расспросами, пока не попал на Тецкого, Корецкого, Никонова с Незнамовым, которым Петровна уже точно не могла отказать. Манипуляция вышла нечаянной, но наглядной. Нехотя Петровна начала пересказывать сюжет про Писателя и Профессора, которых Кайдановский ведет внутрь зоны. Вспомнила про дребезжащую дрезину. Про кусты, неожиданно вскипающие под напором незримого ветра. Так детям рассказывают сказки, глядя куда-то в сторону.

И вот камера плавно движется над ручьем, на дне которого видны стволы ржавого оружия, полустертые монеты и иконные лики. Какие-то пружинки, заросшие тиной и водорослями, проржавелые болты и гайки, стоматологические инструменты… А потом все персонажи (их трое) попадают в живописные руины, в центре которых звонит неприкаянный телефон, пока с потолка, по стенам, то ли льются, то ли струятся потоки холодной воды, олицетворяющей безжалостное время. А вдали, по холмам, заросшим осокой, бегает