Галина Зыкова, Елена Пенская
СЕМИНАР В. Н. ТУРБИНА В ПЕРЕПИСКЕ ЕГО УЧАСТНИКОВ 1960-Х ГОДОВ
статья

Галина Владимировна Зыкова — филолог, историк русской литературы. Профессор филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор монографий о литературных аспектах русской журналистики XIX века. Совместно с Е. Н. Пенской и М. А. Сухотиным подготовила к печати несколько посмертных публикаций стихов Вс. Н. Некрасова. Живет в Москве.


Пенская Елена Наумовна — филолог. Родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Ординарный профессор НИУ ВШЭ, доктор филологических наук, автор нескольких сотен работ по русской и европейской истории идей, литературы и театра XIX — XXI веков. Руководитель Департамента общей и прикладной филологии факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ. Живет в Москве.



Галина Зыкова, Елена Пенская

*

СЕМИНАР В. Н. ТУРБИНА В ПЕРЕПИСКЕ ЕГО УЧАСТНИКОВ 1960-Х ГОДОВ


К 10-летию смерти Анны Ивановны Журавлевой (1938 — 2009) и Всеволода Николаевича Некрасова (1934 — 2009)


Очерк Анны Ивановны Журавлевой «Семинар уже был легендарным»1, подготовленный к 250-летию Московского университета, имеет не только мемуарное, но и методологическое значение. В нем становление «легенды» осмысляется через приметы времени, сведения об атмосфере университетской и шире — переломы умственной жизни конца 1950 — 1960-х годов.

Однако детальнее стилистическую суть «легендарности» можно проследить при сопоставлении писем, зафиксировавших быт семинарского закулисья, документов, содержащих описания одних и тех же событий разными авторами.

В этом материале мы в основном обращаемся к письмам Анны Ивановны Журавлевой, адресованным участникам турбинского семинара2. На наш взгляд, публикация такого рода источников позволяет восстановить — насколько возможно — эпизоды семинарской жизни и соотнести их с научным, творческим, бытовым контекстом 1960 — 1970-х годов. В архиве А. И. Журавлевой хранятся и письма некоторых семинаристов. Сейчас трудно оценить полноту и степень интенсивности их переписки, происходившей в основном после окончания Московского университета во время поездок, путешествий, расставаний после распределения, разбросавшего выпускников в разные концы страны. Следует отметить, что целостных описаний семинарской жизни, ее научной составляющей в частной переписке нам пока не удалось обнаружить. Тем ценнее представляются те «картинки» — реплики, заметки семинаристов и людей околосеминарского круга, обнаруженные в документах А. И. Журавлевой — ее письмах, адресованных Леонтине Сергеевне Мелиховой3, выпускнице филологического факультета (1957 — 1962), участнице Лермонтовского семинара. Несколько лет назад Леонтина Сергеевна Мелихова любезно передала нам стенограммы лермонтовских конференций, а также 35 писем А. И. Журавлевой, относящихся к периоду ее (Мелиховой — Г. В., Е. П.) пребывания на Кубе в 1962 — 1964 годах, где она преподавала русский язык4. Эти описания семинара Турбина, а также детали его возможных продолжений в исследовательской, эстетической, художественной практике тех, кто был причастен этому кругу, в научный и историко-культурный оборот мы вводим впервые.

Последнее время семинары, в основном домашние5, нередко обсуждаются как один из способов организации науки6. Эта форма приобретает основные качества в эпоху оттепели, закрепляется в пост-оттепельное время, возвращая академические корни и прежние традиции, разрушенные к началу 1930-х годов7. По мысли семинаристов-семидесятников, к началу перестройки семинарская традиция «проросла» в новых исследовательских проектах и образовательных структурах, международных и российских8. Фрагментарные, нередко случайные сведения оседают в воспоминаниях, рассыпаны в записках, частных письмах, эссе «по поводу», которые появляются время от времени в научных журналах, сборниках и публицистике. Все эти материалы порождают вопросы, давая основания видеть противоречия, наблюдать, с одной стороны, близость, пересечения, «тесноту», а с другой — разобщенность, раздробленность групп.

В подходах к проблеме семинара, где складывались или не складывались, а порой ломались личные и профессиональные судьбы, есть много препятствий, иной раз непреодолимых. Они заключаются в отсутствии источников, трудностях систематизации и выстраивании типологии, в поиске принципов классификации. Повезло тем бытописателям семинарской жизни, в чьих руках остались хоть какие-то документы, фиксировавшие доклады, обсуждения или другие события. Но таких — единицы. Чаще мы имеем дело с разрозненными сведениями. Как жаль, к примеру, что мы так мало знаем о семинарах Л. Е. Пинского на филологическом факультете МГУ с 1948-го по 1951 год, закрытых во время кампании по борьбе с космополитизмом. Сохранилась ли какая-то преемственность его домашних семинарских занятий с прежними университетскими? Семинары проходили в Козловском переулке у метро «Лермонтовская», где жили И. М. и А. С. Фильштинские9. К ним Л. Е. Пинский нередко приходил после возвращения из Унженского лагеря и реабилитации в 1956 году10. Позднее эти семинары переросли в «межцеховые» «пятницы» на Красноармейской улице, где собирались ученые, поэты и художники, обмениваясь самиздатом и другим «мыслительным опытом»11.

Семинары домашние и вузовские, закрепленные нормативами учебного процесса, и вольные, существующие по своим правилам, альтернативным официальной науке, но соблюдающие строгие ритуалы… Память о них сохранялась представителями разных поколений. У семинарской жизни разные сроки. Долгожители встречаются редко12. Семинары менялись с течением времени, складывались как отражение локальных процессов, происходивших в университете, и одновременно становились катализатором новых подходов в академических исследованиях, нового языка в искусстве, эстетике и художественной практике.

Антропология московской, питерской и региональной, как сказали бы сейчас, семинарской среды — все это требует собирания и социологического анализа.

Так, на русском отделении филологического факультета МГУ после смерти Сталина без малого в течение тридцати-сорока лет параллельно функционировали несколько «культовых» семинаров — С. М. Бонди, Н. И. Либана13, В. Н. Турбина. В Ленинградском университете не менее известны семинары Д. Е. Максимова, посвященные блоковскому творчеству и поэтике русского символизма. Как домашние полуофициальные встречи они «погранично» прописались с 1960-х до середины 1970-х годов в ленинградском музее-квартире А. А. Блока14. Если судить по мемуарам, то ко всем «выпускникам-приверженцам» можно в равной степени применить одни и те же формулы: на всех турбинских (читай: либанских, максимовских и т. д.) есть особый отпечаток, а для учеников руководитель такого калибра, как правило, — кумир, эталон и самый свободный профессор университета15.

Лермонтовский семинар В. Н. Турбина сохранял свою притягательность16 для студентов и особые центральные позиции на факультете почти четверть века с середины 1950-х годов, о чем свидетельствуют многие17.

Свой краткий «портрет» турбинского семинара как пересечения и кристаллизации ключевых профессиональных и житейских сюжетов предложил Вс. Некрасов: «О турбинском (Лермонтовском) семинаре в МГУ да и самом В. Н. Турбине вкратце не расскажешь. Компания была не без обычных дрязг, но в основном все-таки очень дружная. Сплачивали и выезды на разную картошку (тут Турбин, как я понимаю, был всегда первый), и поездки всем автобусом (был такой специальный автобус) на конференции, и, главное, сами конференции, хоть автобусом туда, хоть пешком… Т. е. главное-то все-таки был сам семинар. Так или иначе…

Уж Лермонтова в обиду не давали… И честно скажу, до чего живым делом может быть академическое литературоведение, я понял, уже только набравшись ума на этих конференциях. И, понятно, в кулуарах. В основном в пикировках. Хоть сам лет пять как кончил учение, а нам читали-преподавали, например, Е. Б. Тагер, М. В. Панов. И читывали и мы того же Тынянова. Позже слыхивали и про Бахтина… Вот и весной 1966 в автобус на конференцию в Пушкинские горы взяли нас с Михаилом18, а старшей по поездке была Аня, тогда как раз заканчивавшая аспирантуру»19.

Как и в любом сообществе, в семинаре наверняка существовала своя иерархия, внутренние группы, притяжения и отталкивания. Воспринимались эти измерения, естественно, по-разному — изнутри и снаружи, меняясь со временем. Любопытен сторонний взгляд М. Л. Каганской20, нередко навещавшей турбинцев. О своем понимании семинарского устройства она писала А. И. Журавлевой 20 декабря 1962 года: «Меня очень интересует и вообще жизнь семинара (он у меня как-то „кругами” — ближний (Энтин21, Лощиц22), немножко отступив Черняков23 , Александров24, еще дальше — ты, Тоня25, хотя степень заинтересованности примерно одинакова для всех и очень-очень книжна»26. Остается непроясненным, как и по отношению к кому/чему, в какой системе координат внешний наблюдатель выявляет эти семинарские «кольца», определяет их конфигурацию.

Тем не менее можно считать, что появление М. М. Бахтина, встречи с ним, рассказы и обсуждения, связанные с его фигурой, стали одним из кульминационных моментов в «большой» истории семинара и его участников. Выстраивалась семинарская вертикаль, и коллизия «учитель нашел своего учителя», настойчиво повторяемая В. Н. Турбиным, преемственно усваивалась учениками, укрепляя легенду семинара.

Для Анны Ивановны Журавлевой семинар и его создатель сыграли в последующей профессиональной жизни едва ли не основополагающую роль, хотя многое переосмыслялось позднее, менялись оценки. Но влияние В. Н. Турбина проявилось прежде всего в сочувствии идеям Бахтина27.

Послеуниверситетское время для Анны Ивановны Журавлевой складывалось непросто и до поступления в аспирантуру в 1964 году в основном было связано с поиском работы.

Что касается семинаристов (студентов и уже закончивших университет), то турбинская «опека» сказывается и в том, что он постоянно вовлекает их в круг своих интересов, делится с учениками «открытием» Бахтина. Леонтина Сергеевна Мелихова со временем становится своим человеком в доме Бахтиных, особенно в последние годы жизни Михаила Михайловича. «Лялины сигары», которые Л. С. Мелихова присылает с Кубы Бахтину, нередко упоминаются в переписке. Анна Ивановна Журавлева была знакома с Бахтиным с 1963 года, хотя сама она позднее называла другую дату — годом позже. «К М. М. в Саранск меня, тогда аспирантку, и несколько студентов В. Н. Турбин привез из Пензы, с Лермонтовской конференции 1964 года. М. М. был тогда еще не очень похож на свой известный портрет, который обычно воспроизводится: тогда он был полнее, более круглолицый. Он мне показался каким-то мягким, был очень приветлив, может быть, потому, что чувствовал наше страшное смущение. Я, конечно, уже читала тогда книгу о Достоевском и была совершенно под ее властью»28. Бахтин же в письме от 29 декабря 1963 передает «признательность Ане», приславшей «Вестник Московского университета» с знаменитым «покаянным письмом» Турбина, опубликованным в 10 номере 1963 года в связи с его проработкой на кафедре, когда ему пришлось выбирать между заявлением об уходе из университета и заявлением о полном пересмотре своей эстетической позиции. Бахтин откликнулся: «...считаю, что поломка Вашей прекрасной машины (я уже не говорю о Вашем здоровье) нечто гораздо более серьезное и печальное, чем этот карнавальный жест»29. Темы, обсуждавшиеся в переписке В. Н. Турбина и М. М. Бахтина 1962 — 1966 годов30, отражаются и комментируются в неопубликованных «синхронных» письмах Анны Ивановны Журавлевой Леонтине Сергеевне Мелиховой в 1962 — 1964 годах, взаимно дополняя друг друга.

Турбинские увлечения кибернетикой, его технократизм, доминирующий в 1962 — 1963 годах, осторожно, но достаточно трезво и не без юмора комментировались А. И. Журавлевой. Нельзя сказать, что эта тема настойчиво обсуждалась, но несколько раз она упоминалась в ее письмах — впроброс — достаточно иронично: «Шеф31 последнее время только и занят кибернетикой, точными методами, машинами, спорит и соглашается с Колмогоровым. А я скорее соглашусь все-таки с Корнеем Ивановичем, потому что ведь и вправду словесный трафарет убивает душу, превращает человека Бог знает во что, набивает его мозги кибернетикой»32 (из письма 17 марта 1962 года). Описывая совместный поход на просмотр фильма «Трус»33, Анна Ивановна словно бы вскользь замечает о Турбине: «Дон Кихот, Санчо и Личарда34 в одном лице, думает о кибернетике и неторопливо прихрамывает, захватывающе рассуждая о собаках, страшных немецких овчарках. Собаки сейчас его главная страсть <…> И как-то это все не очень вяжется с кибернетикой. Фильм сильный. Про то, как деревенский учитель (очень убедительный Ладислав Худик), совсем не герой, а какой-то... человечный что ли... он все время нервничает, просит жену соблюдать осторожность — ведь немцы в конце войны особенно зверствуют. И вот этот учитель делает очень спокойно то, что нужно: спрятал в горах раненого партизана и тут же ему приходится спасать советского парашютиста Олега (Олега Стриженова не очень люблю из-за его иногда ходульного пафоса, но здесь он на месте), который едва не попал в плен, расстрелял все патроны и бредит после ночи в ледяной реке. Командир прибывшего в деревню немецкого подразделения (Вильгельм Кох Хуге) тоже бывший учитель и хорошо говорит по-чешски. Но после взрыва, погубившего много немецких солдат, он заставляет героя читать список заложников — жителей деревни, читать до тех пор, пока не признается тот, кто взорвал мину. Не закончив чтения, учитель берет на себя ответственность за взрыв и погибает на виселице. Вот, собственно, в чем суть дела…» И далее следует довольно тщательный «репортаж» о фильме (как сама А. И. Журавлева называет эту часть письма Л. С. Мелиховой от 10 февраля 1963).

Если судить по сообщению Турбина от 4 февраля 1963-го, адресованному Бахтину, этот фильм произвел на него «душераздирающее впечатление» и собак в фильме оказалось множество — все они были великолепные по выразительности — злые вымуштрованные немецкие «доберман-пинчеры». И далее сообщает, что собаки последнее время составляют предмет его страсти и «маниакальных» мыслей, что свидетельствует о возрастающей необходимости написать совместную «книгу о зверях» в литературе, структура и ритм которой прорисовываются все более отчетливо35. Обсуждение этой книги, похоже, стало в 1962 — 1963 годах одним из центральных сюжетов, который занимал руководителя и семинаристов, потому что Анна Ивановна трижды возвращается к деталям, сообщая Леонтине Сергеевне о «звериных» замыслах. Причем упоминания «книги о зверях» и серьезны, и шуточны. «Звери всюду — звери вокруг нас», — так начинает Анна Ивановна свое письмо 7 января 1963, поздравляя Леонтину Сергеевну с Новым годом. Звериные мотивы в письмах обретали даже конкретные очертания, намечался план сборника, именуемого «Бестиарий русских прозаиков и поэтов XIX века». А. И. Журавлева предлагала Л. С. Мелиховой совместное обследование животных в лермонтовском мире. «Самый густонаселенный домашними и дикими существами у Лермонтова, кажется, „Вадим”. Сцена неудачной травли как-то по-балладному схематична. Нет? А помнишь, дальше в XIX главке пейзаж пронзительный. Убедительность достигается скорее всего за счет подлинной передачи звериных звуков. Вот что имею в виду: „…По обеим сторонам дороги начинали желтеть молодые нивы; как молодой народ, они волновались от легчайшего дуновения ветра; далее за ними тянулися налево холмы, покрытые кудрявым кустарником, а направо возвышался густой, старый, непроницаемый лес: казалось, мрак черными своими очами выглядывал из-под каждой ветви; казалось, возле каждого дерева стоял рогатый, кривоногий леший... все молчало кругом; иногда долетал до путника нашего жалобный вой волков, иногда отвратительный крик филина, этого ночного сторожа, этого члена лесной полиции, который, засев в свою будку, гнилое дупло, окликает прохожих лучше всякого часового...” Ну и особо — про обыкновенную волчью звериную природу в конце, когда встречаются отец и сын? „они плакали от радости и от горя; и волчица прыгает и воет и мотает пушистым хвостом, когда найдет потерянного волченка; а Борис Петрович был человек, как вам это известно, то есть животное, которое ничем не хуже волка; по крайней мере так утверждают натуралисты и филозофы… а эти господа знают природу человека столь же твердо, как мы, грешные, наши утренние и вечерние молитвы; — сравнение чрезвычайно справедливое!..” Хорошо бы собрать и по „Герою”, и по стихам-поэмам. Получается интересно. Что скажешь?» (из письма А. И. Журавлевой Л. С. Мелиховой 18 апреля 1963-го). Видимо, Достоевский рассматривался как следующий «пункт» обследования, потому что в сезонном — конца весны — лета — каникулярном эпистолярии, где обсуждается и поездка к М. М. Бахтину осенью, и «звериная антология», всплывают реминисценции из сочинений Достоевского. «Облепили мы ММ36, как мухи Фому в „Селе Степанчиково”» (из письма А. И. Журавлевой Л. С. Мелиховой 10 июня 1963); примерно то же самое суждение о понятном, но назойливом — «девичьем, хоть и юношей на самом деле немало вокруг» — беспокойном интересе к Бахтину, который Анне Ивановне представляется не всегда уместным: «„Много теперь туда всякого бабья напихалось, как мух у варенья; да ведь не разберешь, которая замуж хочет”, — как говаривал господин Бахчеев»37. Чуть позднее и сам Михаил Михайлович видится автору отчасти как «персонаж» литературного бестиария — «мягкий и молчаливый нездешний диковинный зверь» (из письма А. И. Журавлевой Л. С. Мелиховой 2 марта 1964-го). Похожие черты бахтинского облика повторяются и в мемуарном очерке А. И. Журавлевой, цитированном выше.

Заразительность турбинской затеи проявилась еще и в том, что описания дружеских посиделок семинаристов передаются в эпистолярии автором словно бы сквозь оптику детского поэтического цикла С. Я. Маршака «Детки в клетке»: «Ел морковку у слона / С журавлем поел пшена / Погостил у носорога / Отрубей поел немного», — А. И. Журавлева мимоходом подмечает характерную черту общительного Б. П. Энтина и его талант «непринужденно столоваться в разных приятельских домах» (из письма А. И. Журавлевой Л. С. Мелиховой 12 июля 1963-го). «Послесловие» А. И. Журавлевой, к которому присоединялся и Вс. Некрасов, обычно сопровождало прощание с гостями, уходящими из дома в Сокольниках: «Но вот наступает прохлада. / Чужие уходят из сада. / Горят за оградой огни, / И мы остаемся одни». В подобных обстоятельствах авторы данного текста слышали не раз от хозяйки дома этот финал стихотворения «Зоосад» С. Я. Маршака, но данная цитата, возможно, впервые появляется в письме Л. С. Мелиховой 12 июня 1963 года при описании вечера с семинаристами, собравшимися отметить двадцатипятилетие А. И. Журавлевой. Через несколько дней 19 июня в очередном письме А. И. Журавлева приводит к случаю сентенции «Из Турбина» применительно к одному из факультетских персонажей: «…такой же мерзавец и свинья в ермолке, как все. Моветон и старый башмак...38 Однако, прав был, согласно В. Н.39, гоголевский чиновник: „Свинья не бывает в ермолке!”». Видоизменение данного пассажа всплывает позднее через три года в качестве «заставки» к одному из домашних журнальных выпусков. Но об этом ниже.

А пока звериные мотивы обнаруживались и в нелитературной повседневности. Даже щенок — эрдель Чарли появился в семье не в последнюю очередь в результате увлечения «литературным зверьем», о чем А. И. Журавлева позднее вспоминала 17 апреля 1965 года в письме Лоре40: «…наш бахтино-турбинский замысел материализовался вот в таком существе, рыже-черном, курчавом с толстыми лапами и с хвостом морковкой».

Звериная тема в 1960-х годах, видимо, получила продолжение в идее рукописного журнала под названием «Bufo», или «Bufonidae»: «Недавно придумали дурачество — издавать потешный журнал. Дали ему ученое название „Bufonidae”, или по-домашнему „Буфонида”, „Буфа”. Откуда взялось? Оказывается, есть такое семейство жаб очень большое, живут во всех частях света. Что характерно, жабы безобидные и беззубые, хоть и страшные. Говорят, на Кубе тоже водятся среди других аллигаторов. Не встречалась ли тебе наша „Буфушка” где-нибудь на берегу океана? А если всерьез, то все страшно увлечены. „Буфа” нам очень подходит, потому что карнавальна, дурашлива и способна передразнить каждого, начиная с шефа. Сочиняют, достают забытое все и много. Кто-то из наших недавно притащил: „Много бегал / Утомился / Ноги стали волочиться / Сядь на стул — / Зажги сигару / Посмотри — На небе солнце, / В светлом воздухе летают / Птицы, / На цветах сидят стрекозы / И жуки / И на камне умный бобр / Держит рыбу меж клыков. / Люди, звери и предметы / Ниц падут перед тобой, / И на лбу твоем высоком /Вспыхнет яркий лампион”41. Пытались изобразить пантомиму. Предлагают открыть первый номер, взяв в качестве эпиграфа и программы журнальной...» (из письма А. И. Журавлевой Л. С. Мелиховой от 11 декабря 1963 года).

Генезис этой программы сам по себе заслуживает внимания. Но здесь мы его лишь наметим. Журнал с 1964 года приобрел форму одноименного альбома — просто «Жаба» без латинских коннотаций. С течением времени он видоизменялся, а с 1968 года за ним закрепилось альбомное название «Белиберда», заполнявшаяся все тем же составом турбинского кружка. К А. А. Чернякову, Ю. М. Лощицу, С. М. Александрову, А. И. Журавлевой присоединились Вс. Н. Некрасов и В. Т. Стигнеев. Журнал-альбом продолжался 7 лет в разных тетрадях и вариациях, периодичность, портфель нам неизвестны, но природу его уместно охарактеризовать словами Вс. Некрасова о книге «Вариус» М. Е. Соковнина: «...не так писался, как складывался…» — тогда же возникло некрасовское «плоское словцо „у околиц БелИберды”»42. Получается, в какой-то момент пути «Вариуса» и журнала «Жаба-Белиберда» турбинской компании пересеклись, сотрудничая друг с другом.

Не исключено, что эти упражнения в смысловой «галиматье»43, эта независимость и открытость семинара впоследствии подготовили и встречу с молодыми поэтами Всеволодом Некрасовым и Михаилом Соковниным, приглашенными В. Н. Турбиным на семинар весной 1966 года. Не исключены и языковые взаимные рифмовки и переклички в журнальной Буфе-Жабе турбинцев и поэтической миниатюре М. Е. Соковнина: «ЖАБА». «Жила — была / Же-А-Бе-А», впервые в 1976 году опубликованной Вс. Некрасовым в сборнике детской поэзии «Между летом и зимой». В цикле М. Е. Соковнина 1968 года «Суповой набор (Болдинский предметник)» звери и насекомые присутствуют наравне с другими объектами: красные жуки, ежи, грачи. «Жабы. Луна. / Выпаривание блина. / Две свиньи, / газеты и соловьи»44.

Вс. Некрасов в устной беседе с одним из авторов данного материала (27 апреля 2003 года) соковнинский «Зоосад» интерпретировал как возможную реплику середины 1960-х годов — реакцию на собирательные «детки в клетке» — обязательную укорененность «зверюшек» в детской поэтической традиции, якобы близкую детской психологии восприятия мира. «Тот же самый зоопарк, / тот же самый леопард / Не живые ягуары, / а живые мемуары / смотрят через листопад / на зоопруд и зоосад»45. Одного «Зоопарка» оказалось недостаточно, понадобилось продолжение; «Здесь они все поневоле: / и слоны, и пони, лори, / крокодилы, / львы и тигры, / два горба, одна ноздря / на четыре взгромоздя»46.

Один из рукописных номеров 1967 года был приурочен ко дню рождения А. А. Чернякова47. Его рубрики-разделы содержали разные поэтические и прозаические фрагменты. Завершенные и неоконченные, они написаны в основном А. И. Журавлевой с поэтическими вкраплениями Вс. Некрасова и М. Соковнина. Монтаж почерков, визуально выразительный, напоминал сценарий пьесы. Номер открывался эпиграфом-цитатой «из Турбина», сохраняющей «зооморфные» мотивы и словно бы отсылающей к письму А. И. Журавлевой Л. С. Мелиховой трехлетней давности: «„Свинья не бывает в ермолке!” — твердил гоголевский чиновник. И в чем-то он был прав. Но все-таки, он не пытался развить свою мысль и не порывался именовать себя реалистом». Далее следует развернутая ремарка-пояснение. Она же — «Предисловие критика»: «Итак, перед нами — новый цикл талантливого автора широко известной поэмы „Кто есть кто”. Событие тем более радостное, что несколько затянувшееся молчание поэта беспокоило его друзей и вызывало злорадное удовлетворение в лагере врагов новой поэзии…» В «Предисловии» содержится и «портрет интеллектуального современника» — «целостного героя времени — человека черновиков», и ироническая оценка молодой поэзии, и лингвистический экскурс в область русской фонетики, в которой особое место в семье индоевропейских языков занимает «веселый русский, лукаво-иронический звук „Ч”, таящий в себе отрицательную мудрость и глубину черноты, вечного антагониста серьезной и плоской пустоты белого». Шуточная галиматья сопровождает и весь «бахтинский лексикон»: карнавальность, диалог, антиномии и т. д. А к звериным мотивам отсылает и реминисценция «из стихов талантливой современницы Некрасова», написанная в альбоме зеленой шариковой ручкой на фоне остальных чередующихся черных и красных строк: «…как черновая скоропись / сбивчивый след собачий»48. В тридцать третьей части своей книги «Товарищ время и товарищ искусство» В. Н. Турбин полностью приводит стихотворение М. Борисовой «Два следа», где данные строки дважды повторяются рефреном49. После короткого комментария, возвращающего читателя к идее «целостности человека черновиков, заполняющего пространство своего существования «черновой скорописью» появляются новые действующие лица, и авторы журнала-альбома размещают экспромт М. Е. Соковнина, написанный синими почти печатными буквами «Подражание Александрову-Некрасову: „Толя Черняков / толи любит комаров / толи любит кальмаров”. — Внизу страницы приписка А. И. Журавлевой красной шариковой ручкой: «При чтении этого альбома и в ответ на какую-то остроту С. Александрова, не сохраненную для потомства из-за отсутствия Эккермана при Александрове».

Журнально-альбомные и эпистолярные упражнения продолжались достаточно долго (видимо, больше 10 лет).

Очевиден в семинарском кругу взаимообмен домашними заготовками и «серьезными» темами. Наставники и питомцы развивают сюжеты, так или иначе заданные М. М. Бахтиным. К смеховой культуре Турбин и Бахтин в своих диалогах возвращаются часто. Стоит ли напоминать, что Бахтин еще в 1940-х годах сделал немало подступов к принципиальным для него концепциям о природе комического, соотнесении серьезного и смешного, философских элементах смеха, смехе как универсальной категории мироустройства — разработкам, ставших ядром теории романа, исследований о Рабле и Достоевском?50 А с самого начала знакомства и переписки Турбина и Бахтина в начале 1960-х смех в разных ипостасях то и дело становится контекстом и лейтмотивом обсуждаемых событий — житейских, академических, творческих. Из очередного письма Бахтина узнаем его восприятие XIX века как почти исключительно серьезного, торжества bestia seriosa. «В атмосфере абсолютной серьезности (в пределе) невозможно никакое движение мысли (всякой мысли, а не только художественной). Абсолютная серьезность повелевает стоять без движения („Замри!”)»51. Турбин в 1963 году намеревался выпустить книгу «Человек, который смеется», представил план, составлявшийся в диалоге с Бахтиным, заключил договор с издательством «Искусство», но рукопись так и не представил. Договор несколько раз пролонгировался и в 1966 году был расторгнут52. Журнал, как и совместная с Бахтиным монография, посвященная «изображению зверей в искусстве», остались не воплощенными в задуманном виде. Но следы общих планов, горячо обсуждавшихся в Саранске в 1962 — 1966 годах, проступают и в турбинских работах, и в статьях Бахтина. Так, собиратели и комментаторы бахтинского наследия опубликовали описание звериного мира у Флобера53. Анна Ивановна не раз позднее упоминала об этих семинарских домашних планах «вокруг» и «в связи» с Бахтиным, где не только всерьез ученически, но и шуточно, пародийно оформлялся почерк, узнаваемо прораставший в письмах, эстетических, вкусовых пристрастиях, академических штудиях и поэтической практике.

Бахтинские «личные уроки» для Анны Ивановны немногочисленны, но очень глубоки. В ее коротком мемуаре о Бахтине, к которому мы не раз обращались, значимы два эпизода. Один отчетливо осознается автором как «поворотный», открывший новую перспективу и понимание сути вещей. Дело в том, что Анна Ивановна присутствовала однажды при одной полемике и услышала важную реплику Бахтина, обычно молчаливого, в ответ на высокомерную атрибуцию мещанства, предложенную собеседником. «М. М... сказал, что это от Горького распространившееся презрительное отношение к мещанству совершенно несправедливо и бессмысленно. Речь тут идет об агрессивном неприятии достоинств рядового частного человека. А между тем именно этот массовый человек есть хранилище исторического опыта существования человечества. То, что я пишу, — не цитата, но за точность мысли я целиком отвечаю, потому что она для меня осталась очень важной на всю жизнь, открыла другой угол зрения на простые вещи и простые достоинства». Другой эпизод — это штрих к портрету Бахтина «смеющегося»: «М. М. вспомнил, что Л. Е. Пинский привозил ему как-то ранние стихи Вс. Некрасова, они ему понравились, он сказал, что очень смеялся. Это были стихи лианозовского периода, я думаю, что развеселили М. М. „Стихи на русском языке”, „Стихи на иностранном языке” и „Шли солдатики домой…”, „Антимир”»54.

Именно в этой неформальной среде закладывались будущие основы Анны Ивановны Журавлевой — преподавателя-слушателя, словно бы унаследовавшего бахтинский дар молчания и сосредоточенного интереса к собеседнику. Магистральные направления исследований Анны Ивановны, ее метод, способы интерпретации литературных явлений, поведения в искусстве и академической жизни, истолкование репутаций, похоже, сформировались в семинарском домашнем закулисье. Прочтение театра Островского как преимущественно комедийного, «милосердно» ориентированного на того самого мещанина, человека простого сознания55, за которого заступился Бахтин, заключается в положительном заряде преодоления литературной инерции. Бахтинская точка отсчета опосредованно просматривается в таких основополагающих понятиях, введенных в научный оборот А. И. Журавлевой и Вс. Н. Некрасовым, как «иронический катарсис», корректирующий экспансивные претензии реализма и литературы56 в целом стать «второй реальностью»57. В каком-то смысле бахтинское «крещение» узнается и в принципиальной для А. И. Журавлевой и Вс. Н. Некрасова проверке искусства театром и театральностью — не только в общедиалогическом измерении, но и предельно конкретном понимании двойственной природы текста — одновременно воспроизводящего бытие и уклоняющегося от него, что наглядно и убедительно обозначает границы между самим высказыванием и аудиторией. Идеи Бахтина остро актуальны для Анны Ивановны и служат весомым аргументом в полемике с радикальной критикой, переосмыслением и в конечном счете погребением фигуры автора в культуре постмодерна58.

И напоследок. Если пытаться увидеть малую и большую, субъективную, частную и объективную хронологию семинара, обозначить «периоды», то безусловной вехой в его «исторической перспективе» можно считать 1975 год. В марте умер Михаил Бахтин, в июле не стало Михаила Соковнина. В последнем выпуске «БелИберды» хранилась вырезка из газеты с сообщением о его смерти59. Анна Ивановна, подводя итоги тяжелого уходящего года, 23 декабря в письме Лоре Агеевой соединяет эти два ухода: «…и наши утраты: Михаил Михайлович Бахтин, рассказывают, уходил трудно. Миша Соковнин три недели лежал в больнице и не справился. Не справляемся и мы. Будто осиротели… В этих пустотах начинается другая жизнь…»




1 Журавлева А. И. Семинар был уже легендарным. — Время, оставшееся с нами: Филологический факультет в 1955 — 1960 гг. Воспоминания выпускников. М., «МАКС Пресс», 2006, стр. 61 — 64.

2 В настоящее время все эти документы находятся у Г. В. Зыковой и Е. Н. Пенской, правообладателей и владельцев архива В. Н. Некрасова и А. И. Журавлевой.

3 Мелихова Леонтина Сергеевна (р. 1940) — филолог, лермонтовед, преподаватель. В 1980-е годы была заместителем директора по научной работе в Музее-заповеднике «Усадьба „Мураново”». Участвовала в подготовке собрания сочинений М. М. Бахтина Институтом мировой литературы им. А. М. Горького РАН (Бахтин М. М. Собрание сочинений в 7 томах. М., «Русские словари», «Языки русской культуры», 1996 — 2012).

4 Зыкова Г. В., Пенская Е. Н. Д. Е. Максимов в переписке с А. И. Журавлевой: Документы к истории лермонтоведения второй половины XX века. — «Вестник Московского университета. Серия 9: Филология», 2014, № 6.

5 Жолковский А. К. Ж/Z — 97. — В кн.: Московско-тартуская семиотическая школа: История, воспоминания, размышления. Под ред. С. Ю. Неклюдова. М., «Языки русской культуры», 1998, стр. 175 — 209.

6 Гаспаров М. Л. Семинар А. К. Жолковского — Е. М. Мелетинского: из истории филологии в Москве 1970 — 1980-х гг. — «Новое литературное обозрение», 2006, № 77.

7 Пенская Е. Н. Структуризация российской гуманитарной среды. Подходы к изучению. — «Вопросы образования», 2006, № 4, стр. 63 — 76.

8 Брагинская Н. В. Домашние семинары 1970-х. Материал к выступлению. — «Русский журнал», 7.12.2006 <http://www.russ.ru/Kniga-nedeli/Domashnie-seminary-1970-h>.

9 О семинарах Л. Е. Пинского конца 1950-х годов упоминал В. Т. Стигнеев в беседах с авторами данной статьи.

10 Емельянова Ирина. Поименное. Незабытые лица. М., «Прогресс-традиция», 2017, стр. 89 — 90.

11 Пинский Л. Е. F90. Архив Бременского Института Восточной Европы.

12 Считается, что срок жизни домашних семинаров короток: примерно 5 — 7 лет. Исключение составлял семинар В. С. Библера, просуществовавший 35 лет.

13 Воспоминания о Николае Ивановиче Либане. М., «Прогресс-Плеяда», 2010.

14 Максимов Дмитрий Евгеньевич в памяти друзей, коллег, учеников. М., «Наука», 2007.

15 «Люди, вышедшие из Либана»: ученики о самом свободном профессоре Университета. — «Татьянин день. Молодежный интернет-журнал», 15.03.2011 <http://www.taday.ru/text/928624.htm>.

16 Гачев Г. Феномен Турбина. — «Новое литературное обозрение», 1993, № 7.

17 Зыкова Г. В., Черняков А. А. Турбинский семинар и окрестности (конец 1950-х — 1960-е годы): Разговор с А. А. Черняковым. — «Вестник Московского университета». Серия 9: Филология. 2016, № 4.

18 Соковнин Михаил Евгеньевич (1938 — 1975) — поэт, прозаик.

19 Некрасов Вс. Письменные ответы на некоторые из вопросов Дарьи Новиковой. 2005 <http://vsevolod-nekrasov.ru/Interv-yu/Pis-mennye-otvety-na-nekotorye-iz-voprosov-Dar-i-Novikovoj>.

20 Каганская Майя Лазаревна (1938 — 2011) — филолог, эссеист, журналист, выпускница Киевского государственного университета (1962).

21 Энтин Борис Павлович (1938 — 1994) — филолог, журналист, литературный критик, сотрудник критико-библиографического журнала «В мире книг».

22 Лощиц Юрий Михайлович (р. 1938) — писатель, публицист, литературовед.

23 Черняков Анатолий Аркадьевич (р. 1938) — редактор издательства «Искусство» в 1970 — 80-е годы, в постсоветское время занимается социологическими исследованиями в Фонде «Общественное мнение».

24 Александров Сергей Михайлович (р. 1938) — редактор издательства «Искусство» в 1970 — 80-е годы, редактор биобиблиографического словаря «Русские писатели: 1800 — 1917».

25 Музыкантова Антонина Григорьевна (р. 1938), в замужестве Казьмина, — однокурсница Венедикта Ерофеева, упоминается в его «Записках психопата», с середины 1980-х до конца 1990-х возглавляла издание «Досуг в Москве».

26 Каганская М. Л. Письмо Анне Ивановне Журавлевой. 20 декабря 1962. — Личный архив Г. В. Зыковой и Е. Н. Пенской. Л. 1.

27 Зыкова Г. В., Пенская Е. Н. Анна Ивановна Журавлева. Биобиблиографический очерк. 2014. — Всеволод Некрасов. Мемориальный сайт <http://vsevolod-nekrasov.ru/layout/set/print/A.I.ZHuravleva/Ob-A.I.ZHuravlevoj/Biobibliograficheskij-ocherk>.

28 Журавлева А. И. М. М. Бахтин (впечатления). — «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1996, № 2.

29 Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962 — 1966). — «Знамя», 2005, № 7.

30 Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962 — 1966). — «Знамя», 2005, №№ 7, 8.

31 «Шеф» — терминологическое общее место, клише, не в последнюю очередь обусловленное влиянием «духа времени», отраженного в журнальной публицистике, прозе 1960-х, — «кличка», характерное прозвище В. Н. Турбина в кругу его учеников, сохранившееся до 1980-х годов.

32 Возможно, неточная цитата: Чуковский К. И. Живой как жизнь (разговор о русском языке). М., «Молодая гвардия», 1962, стр. 18. Эта книжица была и в домашней библиотеке, о чем можно судить по выпискам Д. И. Журавлева, сделанным в марте 1962 года. (Документы Дмитрия Ивановича Журавлева (1901 — 1978), доктора физико-математических наук, профессора, дяди Анны Ивановны Журавлевой, хранятся в личном архиве Г. В. Зыковой и Е. Н. Пенской.)

33 «Zbabеlec», 1961, о событиях словацкого антифашистского восстания 1944 года. Снят чехословацким режиссером Иржи Вайсом (Jiri Weiss, 1913 — 2004), эмигрировавшим на Запад в 1968 году.

34 Личарда — еще одно прозвище Турбина, которым он сам себя именует в эпистолярных беседах с Бахтиным. Семинаристы это имя подхватывают. «Чувствую, что появляются тенденции к каким-то ненужным недоразумениям между старшим и младшим поколением Ваших друзей; и ужасно не хотелось бы, чтобы вокруг Вас, как вокруг Льва Николаевича Толстого, начали кипеть какие-то страсти и обиды. Мне кажется, что внутри младшего поколения все хорошо стабилизировалось: Вадим проталкивает, Сергей редактирует, я хлопочу с чайником и плиткой, исполняя роль расторопного завхоза, — так сказать, „личарда верный”. Вокруг нас, проталкивающих, редактирующих и хлопочущих по хозяйству, щебеча, суетятся миловидные девушки и дамы, придавая всему необходимый лирический беспорядок и оттенок уюта...» Цит. по: Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным. — «Знамя», 2005, № 8. Упоминаемые в цитате: Вадим — Кожинов Вадим Валерианович (1930 — 2001) — литературовед, критик, публицист; Сергей — Бочаров Сергей Георгиевич (1929 — 2017) — литературовед, член Союза писателей СССР с 1968 года, лауреат премии Александра Солженицына (2007).

35 Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962 — 1966). — «Знамя», 2005, № 7.

36 Имеется в виду Бахтин Михаил Михайлович.

37 Цитата из романа Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» в письме А. И. Журавлевой Л. С. Мелиховой 21 июня 1963-го.

38 Реплика Шабельского в I действии, картине 4 из пьесы А. П. Чехова «Иванов». I действие, картина 4.

39 Турбин Владимир Николаевич.

40 Агеева Клеопатра Владимировна (1940 — 2011) — близкая подруга, учившаяся в турбинском семинаре в 1964 — 1969 годах.

41 Здесь процитированы фрагменты стихотворения Д. Хармса «Горох тебе в спину» (1934).

42 Некрасов Вс. Вариус и автор. — В кн.: Михаил Соковнин. Проза и стихи. Вологда, Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012, стр. 9.

43 Излишне, наверное, напоминать об актуальных для турбинцев коннотациях с языком галиматьи, к которому обращались члены литературного общества «Арзамас» (1815 — 1818).

44 Соковнин Михаил. Суповой набор (Болдинский предметник). — В кн.: Михаил Соковнин. Проза и стихи, стр. 116.

45 Там же, стр. 205.

46 Соковнин Михаил. Суповой набор, стр. 206.

47 Альбом находится в настоящее время в архиве Г. В. Зыковой и Е. Н. Пенской.

48 Борисова Майя Ивановна (1932 — 1996) — поэтесса, переводчик.

49 Турбин В. Н. Товарищ время и товарищ искусство. М., «Искусство», 1961, стр. 79.

50 Бахтин М. М. К вопросам теории смеха. — Бахтин М. М. Собрание сочинений в 7 томах. Т. 5. М., «Русские словари», 1997, стр. 49 — 50.

51 Из переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным (1962 — 1966). — «Знамя», 2005, № 8.

52 Там же.

53 Бахтин М. М. <О Флобере>. — Бахтин М. М. Собрание сочинений в 7 томах. Т. 5. М., «Русские словари», 1997, стр. 130 — 137.

54 Журавлева А. И. М. М. Бахтин (впечатления). — «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1996, № 2.

55 Журавлева А. И. Островский-комедиограф. М., Издательство МГУ, 1981.

56 Журавлева А. И., Некрасов Вс. Н. Театр А. Н. Островского: Книга для учителя. М., «Просвещение», 1986.

57 Журавлева А. И. Иронический катарсис: «Светлана» Жуковского и финалы Островского. — Проблемы литературных жанров. Материалы V научной межвузовской конференции 15 — 18 октября 1985 г. Томск, Издательство Томского университета, 1987, стр. 68 — 69.

58 Журавлева А. И., Макеев М. С. Открытый текст: Эстетика Бахтина и проблемы современной интерпретации классической драмы. — «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1997, № 4.

59 Стигнеев В. Т. Белиберда. — Сайт памяти Вс. Некрасова <http://vsevolod-nekrasov.ru/layout/set/print/V.T.Stigneev/Beliberda/(offset)/12>.




 
Яндекс.Метрика