Алексей Музычкин
ЛЕГКО ЛЮБИТЬ ТЕХ, КТО УХОДИТ...
рассказы

Музычкин Алексей Владимирович родился в 1965 году в Москве. Окончил МГПИИЯ им. Мориса Тореза, имеет степень магистра делового администрирования (MBA, London Business School). Переводчик, прозаик, совмещает писательский труд с работой в бизнесе. В настоящее время живет в России. Первый рассказ «Her Point of View» написан по-английски и опубликован в 1993 году голландским издательским домом VNU в голландской версии журнала «Сosmopolitan». В 2017-м и 2018 годах в журналах «Новый мир» и «Урал» опубликованы рассказы и повесть автора.



Алексей Музычкин

*

ЛЕГКО ЛЮБИТЬ ТЕХ, КТО УХОДИТ...


Сборник рассказов



Комментарии к рассказам меня попросил написать один мой товарищ. Я сказал ему, что, на мой взгляд, новый сборник имеет больше ценности философской, чем художественной. Он же в ответ попросил эту ценность ему прояснить.

С одной стороны, необходимость таких комментариев можно расценить как свидетельство того, что рассказы неудачны, — объяснять читателю, в чем смысл произведения, по всем канонам запретный ход для автора; перефразируя сказанное Арчибальдом Маклишем о стихах, рассказы «не должны значить, но быть» («must not mean, but be»). И Данте писал объяснения к своим стихам — что же, я не Данте, но и я напишу, хотя порекомендовал бы сначала все-таки читать рассказы, а только потом, при необходимости, пояснения к ним.

В комментариях я кратко излагаю изначальный замысел каждой вещи, но конечный результат не всегда соответствовал этому замыслу, а иногда и вовсе не соответствовал, создавал совершенно новые смыслы, так что некоторые мои читатели из дружеского круга, которым тот или иной рассказ нравился, даже и огорчались, когда я объяснял им, что имел в виду, приступая к работе, — говорили, что «рассказ вышел совсем не об этом».

Последнее, впрочем, хорошо. Главное, чего я во многих рассказах добивался, это появления у читателя некого трансцендентного чувства через смущение его разума. А уж концепцию для такого озарения читатель пусть выдумывает сам. Использовать язык, чтобы обессилить его воздействие на наше сознание разумными формулами, сжечь мост (или преграду) текста между автором и читателем — вот были мои цели. Дух сборника в этом смысле схож с духом творчества английских поэтов-метафизиков XVII века: Джона Донна, Ричарда Крэшо, Абрахама Каули, Джорджа Герберта и других.

Далее следуют собственно рассказы, а затем комментарии к ним.




МЕНЯ ЗОВУТ ЭРВИН


Моя бабка… А впрочем, при чем тут она, речь о моем отце. Да, именно — об отце. Я недавно узнал о нем что-то совсем новое.

За окном проносятся желтые поля, липы и пестрые, в осенних тенях палисадники, а новое об отце я узнал на прошлой неделе, когда мы встречались с Евой в Виттенберге в маленьком пивном садике. Я не помню, как назывался ресторан, он был весь в пятнах света.

Отец умер. Теперь я могу тебе рассказать.

Что? — спросил я беспечно.

Нет, — сказала сестра, решительно, как мужчина, запрокидывая кружку вверх дном над своим литым, загорелым лицом. — Я не «могу», я должна рассказать тебе.

Ева старше меня на двенадцать лет. Ее прическа похожа вон на тот проносящийся за окном куст, весь в заколках белых цветов.

Простите, я забыл представиться. Меня зовут Эрвин. Я мочился в кровать вплоть до совершеннолетия, но с получением паспорта недуг ушел и больше не появлялся.

Я неправильно начал.

Я был еще мал, а Ева уже успела сходить замуж и развестись. Мы тогда жили в Бергхольце, в Померании — я, Ева, мать с отцом и бабушка Дорис. Я был в том ужасном возрасте, когда человек напоминает окружающим заколдованную деревянную куклу. Дорис была со мной заботливой и веселой до конца, почти до самого своего конца. Деревянная кукла находила эту бойкость в старухе нелепой. Дорис лежала на кровати и хрипела, что ей страшно, а мне очень хотелось выйти из темно-зеленой, пахнущей стылым зефиром комнаты.

Но при чем тут моя бабка — речь не о ней, а о моем отце, он был плотником в местной школе.

Сестра довольно сильно била меня в детстве — давала мне затрещины и оплеухи. Но дело не в этом, дело совсем не в этом. Дело в том, что в ней все шло от ума. Руки у нее были мужские, как и ум. Как же она больно щипала меня! Мне уже, как видите, немало лет, но Еве всегда будет на двенадцать больше.

Отец прожил долго, но и болел в конце тоже долго — он стал совсем беспомощный, инсульт его свалил. Сестра за ним ухаживала несколько лет, весьма добросовестно, хотя и частенько говорила в его присутствии, что японцы правильно делают: не возятся с больными стариками, а отправляют их на гору и оставляют там умирать. Отец, вероятно, слышал ее, он тряс исхудавшими щеками и смотрел на нее с любовью и ужасом, и кусочек пены стоял в уголке его рта. Вероятно, Ева так исповедовала его.

Мы замедляемся, станция. Ой, смотрите! Да не туда, вон туда — на этого забавного господина, что несет столько всего сразу — и коробки, и чемодан, да еще умудряется прижимать к груди локтем огромную коровью печень в кульке. Кровь из кулька капает на перрон и на его пальто. Он что, собирается так садиться в поезд? Надеюсь, что не в наше купе. Но смотрите, смотрите: кулек изгибается, и печень медленно, словно огромная улитка из раковины, ползет наружу. Она выскальзывает из кулька! Как же молниеносно и невообразимо медленно. Лови, лови ее, растяпа! Нет-нет, он ничего не может поделать. Он видит, что происходит, но он вцепился в свои коробки и чемодан. Он смотрит на эту печень, как Джульетта на хладного Ромео, и глаза у него все больше. О-о, это жаль! Прямо в ведро с грязной водой и половой тряпкой! В везении ему не откажешь. Как вы думаете, что он теперь будет делать, полезет в ведро руками? Но поезд уже трогается, нам не узнать, чем закончится эта история. 

Где я был? Ах да, Фудзияма. Я как-то видел открытку: Фудзияма вся в розовом цвету, голубое небо. Очень красиво. Может быть, Ева в чем-то и права — во всяком случае, по весне она, возможно, в чем-то права. Мало радости старику на закате жизни трясти в кровати щеками и мычать, как корова.

Но, впрочем, и Ева хороша, ведь все-таки главным образом она говорила это тогда, когда отец уже болел и не мог ей ничего ответить. До того-то она всегда молчала с ним, хоть не было никаких причин стесняться или бояться его. Наш отец был прост и добр. Хотя, признаться, по большей части и он молчал с нами — но, может быть, это потому, что мы молчали с ним.

А про гору — доброе дело никогда не было в крови у Евы. Коли бы она жила в Японии, она бы точно отволокла отца на гору. Но у нас в Бергхольце и нет гор — одни холмы.

Я полагаю, Еве в жизни очень важно руководствоваться чувством долга. Она вьет долг, как паутину, и высасывает всех, кто в ту паутину попадет. Что я имею в виду? Слишком часто она пытается отдать долг тем, у кого не брала взаймы.

Я уже сказал вам? Нет, не про мать, при чем здесь мать, не будем про нее — нет, нет, не будем. Где она? Жива ли? Ну, разумеется. Она живет вот за тем живописным холмом, в маленьком пряничном домике, дверной проем которого сделан из имбирных сердец. Видите, из-за холма поднимается дымок? Если вы обойдете холм, за ним вы найдете маленький уютный городок. Первый поворот направо после почты. По вечерам летом она раскладывает карточные пасьянсы на старом лоскутном одеяле, а по утрам зимой чистит в саду дорожки от снега.

Меня зовут Эрвин. Моя сестра — красавица с мужеподобными руками, сотней глаз и витиеватым чувством долга, мой отец работал в местной школе плотником.

Да, вы правы, я именно что начал об отце. Хотя, если быть совсем точным…

Кстати, вы знаете, что у бабушки Дорис была сестра? Ее звали… Постойте, как же ее звали? Мне припоминается что-то вычурное, чуть не античное. Адрастея? Брисеида? Алекто? Но точно не Агата. А впрочем, почему бы не Агата? Так вот, сестра бабушки была так похожа на бабушку, что дедушка в период ухаживаний иногда дарил сестре бабушки принесенный букет.

А впрочем, это такая ерунда — я никак не начну, сейчас я расскажу вам, что узнал про отца.

Но тут надо еще обязательно знать, что эта Агата — или Адрастея, — сестра бабушки, словом, — когда приходила к нам в гости, никогда не забывала принести мне в подарок сладкий пирожок в форме сердца. Это так мило, вы не находите?

Я подражаю кому-то. Впрочем — глупости. Хорошо, я все время кому-то подражаю, и все время кого-то раз... Даже слова мои подражают друг другу. Мой отец был очень добр ко мне.

Я еще не сказал вам, что узнал о нем в Виттенберге? Вы просто не даете мне закончить.

Что? Билеты? Пожалуйста, герр контролер, вот мой билет до Херцберга. Как видите, все оплачено. У меня в Херцберге весьма необычное и деликатное дело, но ведь вы и не хотите знать.

Какая отменно ровная и круглая дырка. Когда сестра рассказала мне про отца в Виттенберге, она проделала мне в мозгу такую же — теперь у меня через эту дырку течь. До свидания, герр контролер.

И всегда же кто-то контролирует нас! Это и неплохо, впрочем, вы не находите? Мы сами, совершенно не знакомые друг другу люди, должны контролировать друг друга, потому что кому еще… Но какие у него были тараканьи усы, вы заметили? И почему это кондуктор непременно должен иметь усы, как у таракана? Вероятно, часть ритуала. 

Так вот… бабушка Дорис все-таки была прежде. Видите ли, Дорис никогда не ругала меня за то, что я мочился в кровать. Мой отец был плотник в начальной школе.

Ну вот, вы уже все обо мне знаете, не могу поверить! Я быстро открываюсь перед людьми, я совершенно не держу воду.

У нас была крепкая семья. Сестра-инвалид, я говорил о ней? Она ползала по дому, словно паук, быстро переставляя ноги. Иногда я видел ее ночью на стене или на потолке спальни, откуда она смотрела на меня двумя красными, переливающимися огнем глазами. Она всегда заботилась обо мне.

Мой отец работал... Вот видите, я рассказываю вам всю правду. Не торопите меня, говорю вам! Мой отец… Извините, я простыл, оттого и кашляю.

Я постоянно простужаюсь — все потому, что я вырос в сказке. Сестра была с детства умная, и все двенадцать лет, пока я не родился, она задавала родителям вопросы. Родители устали от этого. Согласитесь, приятно иметь детей только до того момента, пока они не начинают задавать вопросы, на которые нет ответа. Когда я появился, родители стали воспитывать меня в сказке, чтобы у них не было проблем. Я рос в мире чертей и ангелов, демонов и добрых духов, домовых, гномов, эльфов, сильфов, фей, саламандр, огнедышащих драконов, зеленых великанов, синих дам, золотых собачек, вервольфов, брауни, грифонов, единорогов, фавнов, ламбтонских червей и обезьян счастья — и еще тысячи разных представителей злых и добрых сил. Я продолжаю верить в большинство из них и сейчас, когда у меня есть паспорт.

Вы спрашиваете, как я, взрослея, совмещал веру во все эти создания с отсутствием свидетельств их существования? Я верил так, вероятно, как ребенок верит в родителей, ушедших из дома по делу. Их не было, но они были. Ева толкала меня за столом локтем и показывала пальцем — смотри, смотри, домовой высунулся из-за печки! Я всегда не успевал лишь самую малость. Вайнахстман вечно приходил так поздно, что я уже спал. Дракон пролетал над качающимися верхушками деревьев так быстро, что я не мог догнать его взглядом. 

Впрочем, один раз — сказать ли?.. В пять лет, проходя мимо запертого чулана, я услышал в нем шум и заглянул в замочную скважину. Внутри горела свеча, а посреди чулана стоял огромный толстый человек, голый по пояс, одетый в клубящиеся на животе полосатые бриджи, в вытянутой руке он держал за ноги маленького карлика, которого с утробным смехом попеременно погружал в серый мешок на полу, а потом вынимал оттуда. Я могу поклясться, что видел это.

А впрочем.

Мой отец был плотник в сельской школе. 

Почему вы так смотрите на меня? Эй, ну-ка посмотрите на меня по-другому! Ну вот, вы и вовсе отвернулись. Что нового вы увидите за окном?

Я знаю, почему вы не смотрите на меня. У меня так организованы черты лица, что, когда я говорю, на меня неприятно смотреть. Мне очень не повезло с моими чертами лица, вот в чем проблема. Нижняя губа при разговоре опускается немного вниз и обнажает нижние зубы, а они у меня редкие, кривые и желтые. И все лицо, когда я говорю, становится очень напряженным, будто я сцеживаю из себя что-то лишнее. Но я не могу остановиться и приподнять верхнюю губу — а ведь верхние-то зубы у меня хороши, я так устроен. Я досадую на свои нижние зубы и хмурюсь на свой — вы видите, он у меня немного кривой, — нос, а когда я говорю, он становится еще кривее. Не длиннее, заметьте, кривее. Да посмотрите же на меня, черт побери!

Мы опять останавливаемся. Херцберг? Слава богу. Мне пора. Меня зовут Эрвин. Мой отец…

Я поднялся с сиденья и снял с крючка шляпу. Держа ее в руках, окинул взглядом пустое купе. Муха отчаянно билась в оконное стекло.

Я посмотрел на себя в зеркало, поправил на шее белый шарф, чуть подкрутил лев