Наталья Сиривля
КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ
обзор

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ


Дом, который построил…



1


Ларс фон Триер — последний великий кинорежиссер современности. Все остальные как будто сошли с дистанции. Тарантино после «Омерзительной восьмерки» (2015) четыре года уже ничего не снимал. Линч в 3-м сезоне «Твин Пикс» (2017) развел такой индифферентный к зрителю эзотеризм, что даже самые преданные поклонники остались в недоумении: «Что это было?» А Ларс фон Триер по-прежнему на арене, то бишь на красной ковровой дорожке мирового кино. От него ждут каждый раз, что он выдаст очередной magnum opus — фильм, потрясающий основы, меняющий азы киноязыка, вскрывающий то, что называется «духом времени». И режиссер не подводит: обрушивает на голову зрителя то религиозно-философский слэшер «Антихрист» (2009), то гламурный апокалипсис — «Меланхолия» (2011), то философское порно — «Нимфоманка» (2013), а то и вовсе адский трэш — «Дом, который построил Джек» (2018).

При этом с «духом времени» у Триера отношения все более напряженные. Наступившую эпоху «людей-снежинок», которые тают от любого прикосновения грубой действительности, не выносят ни малейшего душевного дискомфорта и праведной толпой набрасываются на любого за всякое неполиткорректное, хэйтерское высказывание, Триер по-настоящему ненавидит. Эпоха отвечает ему взаимностью. Позорное изгнание режиссера из Канн в 2011 году за сочувственное высказывание о Гитлере — яркий пример. Изгнание не помешало, впрочем, двум другим крупнейшим мировым фестивалям разделить между собой 5-тичасовую режиссерскую версию «Нимфоманки» (в Берлине в 2014 году показали 1-ю часть, в Венеции — 2-ю), а Каннам четыре года спустя представить (пусть и вне конкурса) «Дом, который построил Джек». По отзывам, половина зрителей возмущенно ушла из зала, а другая половина по окончании разразилась овациями. То есть Триеру вновь удалось въехать в мировую кинотусовку на белом коне.

Сам фильм при этом производит довольно странное впечатление. Он образцово отвратителен, помпезен, полон отвлеченных разглагольствований и напоминает троллинг 80-го левела. В два раза короче, чем режиссерская версия «Нимфоманки», он сделан по тому же принципу, который Триер определяет как «дигрессионизм». Двое беседуют, один рассказывает другому свою историю, и флэшбэки чередуются с разного рода философскими отступлениями и комментариями в сопровождении обширного иллюстративного материала. Только в «Нимфоманке» беседовали мужчина и женщина, здесь — двое мужчин (одного из них почти до самого конца мы не видим); там героиня-потаскушка (Шарлотта Гейнсбур) ощущала себя «греховной и грязной» и слушатель (Стеллан Скарсгорд) пытался (вполне безуспешно) ее в этом переубедить; здесь же маньяк-убийца по имени Джек (Мэтт Диллон) упрямо, до конца настаивает на своем праве и правоте, а спутник — старичок по имени Вердж (Бруно Ганц, ангел из «Неба над Берлином» Вима Вендерса) — ведет его в ад.

То, что Джек — everyman, человек вообще, — становится понятно уже после первого кровавого эпизода. Герой, как выясняется, сделался маньяком из-за того, что хотел быть архитектором, а мама заставила его выбрать профессию инженера. Все ясно, человек безуспешно претендует быть Богом (Архитектором Вселенной), ну и вот: компульсии, зависимости, тяжелые комплексы, страсть к разрушению, которое он всячески старается выдать за творческий акт; неспособность любить, неспособность построить дом, тоска, боль, насилие, ад…

Фильм, как водится у Триера, разделен на главы: пять убийственных «инцидентов», и в каждом герой ощутимо меняется.

В первой истории с убийством встреченной на шоссе навязчивой идиотки с домкратом (Ума Турман) перед нами скромный, прилизанный обыватель в доверху застегнутой рубашке без галстука. Тетка нагло требует помочь ей с машиной, заставляет подвезти в автосервис, потом обратно к машине, потом опять в сервис… Она дразнит его, называет маньяком, затем заявляет, что даже на это он не способен, и закономерно получает домкратом по голове. Довела!

В «Инциденте II» герой — явный псих, страдающий обсессивно-компульсивным расстройством. Нелепый, в плаще-болонья и старомодных очках, он, после двух бестолковых попыток придушить недоверчивую грымзу-домохозяйку (Шивон Феллон), кромсает ее ножом, а потом десять раз возвращается на место убийства — проверить: не осталось ли следов крови на обоях, за картиной и под ковром. Когда на этом самом месте его застигает полиция, Джек сматывается, волоча за собой труп, привязанный к бамперу красного фургона (так боялся наследить, что оставил кровавую дорогу шириной в метр). И спасает его от расплаты только ливень, смывающий все следы.

Дальше Джек уже входит в силу: воротник расстегнут, волосы сексуально взлохмачены… Он уверенно душит любовницу, фотографирует ее, везет труп в морозильную камеру, куда он складирует жертв… Но потом ему приходит в голову сделать новую фотосессию, и Джек бестрепетно возвращает замерзшую даму домой, присовокупив к ней еще и сбитую по дороге старушку. Композиция с двумя трупами приобретает эдакий шутовской, ироничный оттенок, и он отправляет фото в газету с подписью: «Мистер Изощренность». Герой на пороге славы!

В «Инциденте III» (история с любовницей и старушкой — это была интермедия) Джек — уже настоящий мачо: бейсболка, трехдневная щетина, стеганая жилетка, ружье… Он везет сожительницу (Софи Гробель) с двумя детьми на пикник, на охоту; снисходительно работает всезнающим, мудрым «папочкой» и… хладнокровно расстреливает (по всем правилам охоты на ланей) сначала младшего детеныша, потом старшего, и — по кровавому следу — убежавшую мать. В довершение он выкладывает из трофеев помпезную инсталляцию в духе европейских королевских охот. А одного из мальчиков — Ворчуна, вечно раздражавшего Джека своим недовольным видом, — уже у себя в морозилке превращает в чучело с вечной улыбкой: папа велел улыбаться — папа добился своего!

«Инцидент IV» — бенефис Джека, скучающего, презрительного мизантропа и мизогина. Он приезжает к дуре-блондинке — любовнице (Райли Кио), откровенно рассказывает ей все о своих кровавых пристрастиях и, под разговоры о том, что мужчина в нынешнем обществе виноват уже по факту рождения, отрезает роскошные сиськи бывшей модели «Виктория сикрет», предварительно наметив линию разреза фломастером. Девица верещит на весь квартал, никто не реагирует: полиция — идиоты, соседи — свиньи, люди — говно… В очередной раз убедившись в этом, Джек неспешно удаляется в ночь, оставив одну из отрезанных сисек под дворником припаркованной в темном переулке полицейской машины (из второй он сделает себе кошелек).

Ну и в последнем «инциденте» Джек — истинный герой боевика с мощной челюстью и стальными канатами вместо нервов. Затеяв убить одним выстрелом пять человек, он бестрепетно разъезжает по округе в поисках подходящей пули (при том что полиция уже висит у него на хвосте). Всех обманув и перестреляв, Джек возвращается к себе в морозильник, уверенно целится в привязанных к козлам смертников, и останавливает его только тихий оклик из темного угла: «Джек…» Это — старичок Вердж в черном, похоронном костюме. Вергилий. Он сидит в углу обширного помещения, куда Джек весь фильм безуспешно пытался проникнуть и вот вдруг попал, настраивая винтовку для своего «чемпионского» выстрела. Вердж (с ним Джек, собственно, и беседовал все это время) — напоминает, что герой намеревался построить дом. Предлагает все-таки сделать это из подручного материала. Избушка из замороженных трупов выходит весьма впечатляющей! Это и есть итог — дом, который построил Джек; все, на что он оказался способен как архитектор. Полиция взрезает дверь морозильника автогеном, пули летят во все стороны, и под пулями Джек и Вердж сквозь дырку в полу отправляются в Ад.

И вот к чему это все? Триер издевается? Ну да, издевается. Или демонстрирует таким образом свой раздутый до небес нарциссизм? Ну, демонстрирует. Однако, в сущности, он в своем фильме всего лишь своевольно и демонстративно передвигает «флажки», помечающие области «приемлемого» и «неприемлемого» насилия. Человек — весьма агрессивное млекопитающее, и насилие — цемент, на котором держится социум с самых давних времен. Только одни виды насилия в обществе положительно подкрепляются, а другие влекут за собой неминуемую расплату, социальный крах и позор. Расположение «флажков» в истории все время меняется, и нынче происходит особенно радикальный сдвиг. Прежде героическая готовность убивать (и умереть) делала человека господином, хозяином положения, свободным, а не рабом. Нынче настала пора всеобщей эмансипации бывших «рабов» и открытое, прямое насилие не приветствуется. Природную агрессивность Homo sapiens социум пытается канализировать в безопасное русло, унять таблетками, обложить запретами, заговорить потоками слов… Кажется, достаточно просто перепрошить людям мозги, правильно расставить «флажки», соблазнить массы «пряником» безвредных виртуальных «стрелялок», напугать «кнутом» остракизма за крамольные мысли и неприемлемые слова, и мирные обыватели мирно уткнутся в свои смартфоны, вместо того чтобы устраивать бузу и бегать по улицам с топором.

А Триер в своей картине, мерзко хихикая, говорит: «Нет!» Нет правильного и неправильного, нет опасного и безопасного, нет даже «добра» и «зла». Человек убивает и разрушает, потому что богоподобен, но его природа изначально повреждена. Конечно же, режиссер не ставит всерьез знак равенства между Гете и Гитлером, между гениальным пианистом Гленом Гульдом (Гульд за роялем в халате появляется на экране так часто, что становится чуть ли не одним из главных персонажей картины) и психопатом, чекрыжащим лапки утятам и отстреливающим на охоте женщин и детей. Единственное, что между ними общего, — не обусловленность социальными рамками, абсолютный масштаб притязаний. Человеку нужно ВСЕ! Им нельзя управлять, как биохимической фабрикой, посредством «комфорта» и «дискомфорта», гормонального кнута и нейромедиального пряника. Человек — это микрокосм, универсум…

В финальной части «Эпилог. Катабасис» (схождение в ад) Джек в алом, с капюшоном купальном халате (позаимствованном в последнем «инциденте» у пристреленного приятеля) явно ассоциируется с хрестоматийным образом Данте. А пространство вокруг — с гравюрами Блейка и известной картиной Делакруа. Старичок-Вергилий ведет Джека через комнату, где за окном — «дыхание луга» из детства, залитый солнцем недоступный Элизиум… А затем Вердж приводит его в самый низ — на самое дно адской воронки. Там — давным-давно разрушенный мост, ведущий к Спасению, под мостом — огненная, падающая в бездну река, а вокруг — отвесные красные стены. Джек спрашивает, можно ли перебраться в Рай в обход моста, по стене. Вердж не советует. Джек тем не менее пробует, ползет, отчаянно цепляется и… летит вниз. С его падением огненная река превращается в мертвое, скованное льдом озеро. Конец! Конец «Божественной комедии», конец падшего человечества, конец истории. Прощай, Джек!


2

Гриша Константинопольский — последний великий российский кинорежиссер. Он не так знаменит, как Ларс фон Триер, но вполне сравним с ним по части безбашенности. Во всяком случае, Константинопольский — единственный, кто сегодня, в эпоху подавления всякой публичной свободы, способен снять в России правдивое кино про «дух времени». Называется оно «Русский бес». Произведено без поддержки Фонда кино и Министерства культуры, за две недели, за 7,5 млн рублей, без осветительной аппаратуры, но зато со звездами первой величины во всех практически главных и неглавных ролях (актеры снимались бесплатно).

Английское название фильма — «Russian Psycho» — отсылает к картине «American Psycho» Мэри Херрон (2000) (а заодно и ко всей модной на рубеже веков мифологии взбесившихся яппи, начало которой положил «Бойцовский клуб» Дэвида Финчера. В фильме Константинопольского перед нами тот же примерно расклад: г(л)адкий, идеальный герой в костюмчике, периодически учиняющий на экране кровавую баню. Однако куда больше поражает не очевидная, на уровне цитат, связь «Русского беса» с «Американским психопатом», но совершено незапланированное сходство этой картины с последним опусом Ларса фон Триера (тут уж очевидно, никто ни у кого не списывал).

И в том, и в другом фильме герой — художник, только у Константинопольского он не архитектор, вынужденный стать инженером, а дизайнер по имени Святослав (Иван Макаревич), перековавшийся в рестораторы. Святослав, как и Джек, всю дорогу чего-то строит (в данном случае — ресторан «Русский бес» с фреской Сталина на стене), но со строительством у него не очень, гораздо успешнее герой мочит всех, кто попадается ему на пути. Делает он это уверенно, безнаказанно и с огоньком! Но, в отличие от Джека, не потому что такой психопат, а потому, что ему «не дают». Прекрасная невеста с тургеневским именем Ася (Любовь Аксенова), дочка православного банкира, — не дает до свадьбы. Папа Аси (Евгений Кищенко) не дает развернуться… Точнее, выделяет кредит, а потом подсылает бесконечную толпу проверяющих, чтобы разорить будущего зятя и расстроить вожделенную свадьбу. Мир несправедлив к Святославу! Он хочет шляться по бутикам и ресторанам, сорить деньгами, трахать баб, жениться на Асе, но ему не дают, и герой, понятно, идет в отрыв. Душит отвратительную, жирную взяточницу из БТИ (Юлия Ауг), кладет штабелями из автомата молодых людей, вьющихся вокруг Аси, грабит банк, насилует высокомерную тещу (Виктория Исакова), застукав ее с любовником в номере дорогого отеля, зарубает топором вцепившуюся в него со своей любовью трепетную даму бальзаковского возраста (Ксения Раппопорт)…

Нанеся ей последний удар, Свят, весь забрызганный кровью, безмятежно отвечает на звонок Аси: «Да, Зайчонок!», — идеальный бес! Лжет как дышит! Только сопровождает свои преступления не экскурсами в область мировой художественной культуры, как Джек, а модной ныне скрепно-патриотической демагогией: «Да, я должен любить своих личных врагов и ненавидеть врагов Отечества, но я — часть Отечества, и, значит, мои враги — это враги Отечества, и я должен их ненавидеть и убивать!» — от такого даже у прожженного православного попа (Александр Стриженов) вянут уши! В общем, Свят бодро сражается с врагами за свое счастье и семимильными шагами идет к успеху. Все ему сходит с рук. Следователь СК Захар Захарович Захаров (Тимофей Трибунцев) навещает периодически, но арестовывать не спешит. Тесть посещает ресторан и готов согласиться, что Свят — то, что надо его дочурке. Герой даже готов трахнуть Асю до свадьбы, пригласив для атмосферы «романтик» в ресторанный лофт толпу проституток… Но тут его ждет облом: у Аси из причинного места вываливаются болты и гайки, и Свят понимает, что ему подсунули куклу. Его обманули!

Столкнувшись с жизненным кризисом такого масштаба, герой меняется. Нет, он не становится похожим на Данте, как у фон Триера, просто юного блистательного мерзавца в исполнении Макаревича-младшего сменяет в роли Свята сам режиссер в темных очках и с холеной бородой лесоруба. Да — он стареющий неудачник, непризнанный гений, «лишний человек», уставший от своей «лишности» и год назад потерявший любящую декабристку-жену (ее-то и играет путающаяся под ногами у молодого Свята Ксения Раппопорт). Она покончила с собой, завещав ему план: жениться на дочке банкира, открыть ресторан… План отличный! Он попытался, нагородив кучу трупов, художественно складированных в ресторанной подсобке за шкафом. Но у него не вышло. Он потерял все — невесту, бизнес, надежду на новую жизнь… И главное, потерял себя. Приглашенный освящать ресторан батюшка в шоке: «Бес в тебе!» Подоспевший следователь Захар Захарович вместо того, чтобы отправить на каторгу, одобрительно, а ля Петруша Верховенский, похлопывает: да, дружище, ты прошел тест — экзамен на «кровь по совести»; будешь теперь у нас «Иваном Царевичем», возглавишь боевой отряд «русских бесов» в кровавой будущей заварушке. В общем, ни «совесть», ни «слезинка ребенка», ни «идеал Мадонны» — ничто нас не остановит и не спасет. Великая культура с ее гуманизмом тешит, пока ты «лишний», пока ты в заднице и тебе не дают. А едва только приоткрывается окошко возможностей, в душе у «широкого русского человека», приготовленной и выметенной, воцаряется торжествующий русский бес.

На сем, «в минуту злую для него», автор и оставляет героя, закрывая очередную «энциклопедию русской жизни». Как и фон Триер, Константинопольский со своей кровавой похабщиной, демонстративно вставленной в музейную раму из «вечных ценностей», — дико несовременен. Так нельзя! Так сейчас не положено. Снимать такое можно, только напялив колпак юродивого, чтобы, обмазавшись кровищей с ног до головы, пасть в конце концов на колени и возопить: Господи! Где ты?! Приди и спаси!

Хочется верить: Господь услышит.




 
Яндекс.Метрика