Константин Кравцов
ПО ГАСНУЩИМ ЭОНАМ
стихи

Кравцов Константин Павлович родился в 1963 году в Салехарде. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Преподавал в школах и духовном училище Ярославля. В 1999 году принял священнический сан (РПЦ МП). Автор пяти книг стихов. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе премии «Anthologia» (2013) и Волошинской премии «За сохранение традиций русской поэзии» (2014). Живет в Ярославле и Переславле-Залесском.


Константин Кравцов

*

ПО ГАСНУЩИМ ЭОНАМ



* * *


Те твои, Мнемозина, провалы —

что ты, милая, в них поскрывала,

как проникнуть туда, вещь в себе?

Дело швах, стало быть? Но — за дело,

коли жив и лишь скользом задело.

Как вы там, А и Б на трубе?


Я забыл, из сети ли, из сети

выходил в убывающем свете

граду, миру — всему вопреки,

но еще не труба — речка Трубеж,

и твердишь ей: окстись, ты пребудешь:

здесь, в глубинке, нельзя без реки.


Неприметно, как день прибывает,

так зерно, говорю, пребывает,

истлевая до срока в ночи,

чтобы брызнуть ростком из-под спуда,

ну а кто он, куда и откуда —

не пытай, а поймешь — умолчи.


Вран на нырище, выпь на болоте —

кто из нас на Руси не в пролете?

Дело швах, ясен пень, но не лгут

облака над речушкою вскрытой

и на кухоньке, солнцем размытой,

строки, слезы ль бегут и бегут…





Монастырские зарисовки


1. Шары Монгольфье


Как над Парижем или же над Ниццей

они плывут — один, затем другой

над Федоровским, Горицким, Никитским,

Никольским, Соколиною горой,

но для чего? И мне ли это снится,

Плещееву ли озеру, открой,

в чем тут секрет, обитель Даниила.


Вот год как опечатанная дверь,

игумена убитого могила,

вот жертвенник. До лирики ль теперь,

коль всюду смерть? Раздуй-ка, брат, кадило

в воню благоухания и в путь,

сообразив, где руль, а где ветрило,

какому ветру в парус наш подуть.


2. Божедомье


А вот земля горшечника: из ямы,

куда бросали странников, плывет

скудельный свет — такой же безымянный,

но кем он видим, кто его поймет?

Не тщетны ль, Даниил, твои старанья?


Надгробных плит замшелых валуны

и в молоке полярного сиянья —

жасмин, когда врата затворены.


Июнь, 2018.

Данилов монастырь в Переславле-Залесском



De profundis


В тишине, в глубине, вне всего, что вовне,

и всего, что внутри — в глубине, в тишине,

отрешенно, как лодка по сонной воде,

и — лишь сфера, окружность которой — везде,

центр — нигде, лишь безмерность, бездонность вины,

Ты, чуть слышно взывающий из глубины…



Притча о талантах


Все медленней, безропотней, скудней

речушка Трубеж, дно ее видней

из года в год, и, словно вопреки

себе самой, течет она: ко сну

вот так, иссякнув, склонны старики,

кувшинок созерцая желтизну

и астры в цветниках, и ноготки,

и что сказать? Скажу, что утекло

сквозь пальцы серебро Твое и лишь

все что-то удит пристальная тишь,

гадательно сквозь тусклое стекло

из миновавших лет моих и зим

и монастырь — безлюден, нелюдим —

срастается с молчанием Твоим,

как все что было, было и прошло.




* * *


А что до этой жизни, то беги —

беги в необитаемые горы,

где, может, и тебе твои долги

отпустятся и праздные глаголы

простятся, но не видно там ни зги.


Беги. Нам остается только бег

волны, частиц роение в бессонном

луче, напоминающее снег

во времени ином — не том, а оном,

где сгинул, разрушаясь, человек

и никого по гаснущим эонам.


* * *

Памяти Л.


Мешок из полиэтилена —

о, черный полиэтилен,

и оседающая пена,

и расползающийся тлен!


И неужели там геенна

мерзей, чем здешняя, скажи?


Несет поток обломки лиры,

снуют над звонницей стрижи,

мешок выносят из квартиры,

и лифт считает этажи.



Перечитывая Георгия Иванова


I


Богоискатели, бомбометатели…

Стихослагатели, шпагоглотатели,

постмодернистские люди простые,

предприниматели, рекламодатели,

только просрочены сны золотые,

перевелись и сновидцы-старатели.


Где ж перестраивались в крематории

церкви еще во всемирной истории?

Цикл завершился, и вот — вор на воре и,

чем бы ни тешилось, лишь бы не вешалось

дитятко, век коротая на гноище,

припоминая терпение то еще

с золотоносными водами вешними.


II


Какие прекрасные лица…

Нас нет. Но история длится.

И ты в ней, дитя мерзлоты,

уже различил наши лица

в потемках тщеты, срамоты,

еще не умея молиться,

и вот уже молишься ты.


III


Гляди в холодное ничто…

Ступая осторожно, понемногу,

средь бела дня вперяешься в ничто,

то рынок обходя, то синагогу,

и тонет в звездах старое пальто,

и кажется, ту самую дорогу

ты лицезришь: прохожие, авто,

но что тебе до них? Ты, слава Богу,

мертвец давно: закрылось шапито

и поздно пить боржоми, бить тревогу.


Россия? Но помилуй: вот уж сто

годков, как нет страны такой. И что

нести пургу? Вползи ж в свою берлогу

и — в глубь, в немую глубь, как Жак Кусто.


* * *


Дистанцироваться, отрешиться,

ибо нам не дано изменить

ход вещей, посему — не ершиться,

а смириться и гнить себе, гнить

пресловутым зерном в перегное.

А стихи — пусть высокая, но

все ж болезнь. Да и что ты такое?

Без тебя стихотворцев полно.


Лишь псалмы. И гори оно ясно

синим пламенем все — не спасти

никого, ничего, и напрасно,

знаешь сам, сердце рвать на куски.

Или все-таки… О, помоги мне,

сокрушая гордыню мою,

задержаться хоть строчкой, но в гимне,

славословящем милость Твою.


18.02.2019




 
Яндекс.Метрика