Максим Калинин
ГУРИЙ НИКИТИН
главы из книги

Калинин Максим Валерьевич родился в 1972 году в Рыбинске. Окончил Рыбинский авиационный технологический институт. Поэт, переводчик с английского. Автор шести поэтических книг. Лауреат новомирской премии «Anthologia» (2016) за книгу «Сонеты о русских святых». Живет в Рыбинске. Постоянный автор «Нового мира». Вступление и комментарии — авторские.


Максим Калинин

*

ГУРИЙ НИКИТИН


Главы из книги


Художник Игорь Грабарь назвал Гурия Никитина «живописцем от Бога». Но всякий дар — от Бога, Которого Никитин так часто изображал на стенах и сводах церквей и соборов по всей России. Писал по мере сил, но с выдающимся мастерством и неизменной любовью. Поэтому уместнее назвать иконника Гурия живописцем Господа Бога.

Его еще можно называть Гурий Никитич (Никитин) Кинешемцев (около 1620 — 1691).

Он родился и всю жизнь прожил в Костроме, семьи не завел и, хоть в роду творческих людей не было, писал иконы и фрески, был знаменщиком — мастером, намечающим контуры будущей росписи. В возрасте сорока лет Никитин сделался главой иконописной артели, с которой по наступлении весны ездил по всей стране на роспись храмов Божьих. Побывал в Ярославле, Ростове, Переславле, Москве. Говорят, что костромскую артель заносило даже в Тобольск. Заказы на иконы шли к нему не только из столицы, но даже из заморских стран. Некоторые образы становились чудотворными. При росписи храма умел выстраивать композицию так, чтобы сюжет плавно перетекал от фрески к фреске, а не пестрел отдельными картинками. Мог в несколько тончайших штрихов так завихрить ниспадающие одежды, чтобы фигуры обретали движение.

Вообще, Гурий был эпиком: чего стоит одно житие пророка Елисея, живописно растекшееся по целому ярусу Ильинской церкви Ярославля, но и в малых «лирических» формах достигал вершин русской изографии, пример тому — икона «Спас Вседержитель», хранящаяся в том же Ярославле. Здесь просится сравнение Никитина с титанами Возрождения, причем литературными, — Данте или Шекспиром, но уместнее вспомнить Пушкина. Как Пушкин на основе западных форм стихосложения обогатил русскую поэзию, равно — русский язык, так и Гурий Никитич, в рамках иконописного канона обрабатывая изографические сюжеты из Библии Пискатора, был новатором в искусстве фрески своего времени и создал целую школу последователей. Гравюры Фисшеров в никитинском переводе становились необычайно русскими, хотя излишняя живописность и декоративность могли заслужить упрек в обмирщении. Как сказал тот же Грабарь: «Композиции Никитина и Савина (второй знаменщик в артели Никитина и товарищ его — М. К.) в каждом новом цикле становятся все свободнее, всё дальше от старых переводов, но, несмотря на это, все их искусство еще озарено каким-то замирающим отблеском великих преданий».

Гурий Никитин, нередко выполнявший заказы Оружейной палаты, в кормовые, то есть получавшие постоянное жалованье, иконописцы выбран не был. Но при этом он прожил в относительном достатке, даже имел несколько лавок в торговом ряду. Последнее свидетельство о нем — печально: «Двор пуст иконописца Гурья Никитина, он умре во 1691 году, был бездетен» (из подворной переписи 1706 года). Где похоронен мастер — неизвестно, скорее всего, на погосте Богородицкого Игрицкого монастыря близ Костромы, который ныне разрушен. На каком месте находится он в табели о рангах русских изографов? Сложно сказать. Ведь за ним, следующим за Феофаном Греком, Даниилом Чёрным, Андреем Рублёвым и Дионисием, открывается такая бездна, в которой трудно что-либо разглядеть.

Великих иконописцев было достаточно много, но имён их, так же как и работ, история почти не сохранила. Хотя, если смотреть подольше и повнимательней, в бездне за плечом Гурия Никитина может замаячить лицо Силы Савина — второго знаменщика костромской артели, а за ним и третьего — Василия Осипова, а дальше и все остальные шестнадцать артельщиков покажутся из тьмы. Все, чьи имена навеки запечатлены в клейме на северной стене Троицкого собора Ипатьевского монастыря в Костроме.


1


Когда греческие мастера

Живописно украшали

Алтарь Печерской церкви,

Произошло

Чудо предивное:

Икона Богородицы

Изобразилась сама собой

И воссияла

Светлее солнца,

А после

Из уст Пречистой

Выпорхнул голубь1.


В моей работе

Ни в одной из церквей

Не случалось такого.

Господь Бог

И ангелы Его

Не числятся в составе

Моей артели.

И являет Он

Истинное чудо

Тем,

Что позволяет мне,

Бесталанному,

Украшать

Жилище Его

По мере сил.


10


Под северным склоном

Свода Воскресенской церкви,

За письмом Вознесенья

Я сомлел на лесах

И полетел вниз.

«Господи» — успел я сказать.

На «помоги»

Не хватило мига.

И вдруг

У самого пола

Большая мягкая ладонь

Подхватила меня

И поставила на ноги.

Ни жив ни мёртв

Смотрел я,

Как ладонь,

Растопырившись в воздухе,

Стала умаляться.

И, сжавшись

До двух моих,

Дала мне затрещину

И исчезла.


14


Когда я возвращаюсь

С работы домой,

Меня, наверное,

Путают с гусаком.

Я несу

Негнущуюся шею,

Словно Андрей Боголюбский,2

И двумя руками

Держусь

За путин3 в пояснице.

Почему мы изображаем

Господа нашего

На потолке?

Невелика заслуга прихожан

Глазеть, задрав головы.

Напишу им в следующий раз

Троицу на полу,

Чтоб запорхали ангелами,

Только б не натоптать.


21


В Переяславле

Сила Савин поинтересовался:

«Гурий,

Почему у тебя такая манера4

Почти всем, тобою нарисованным,

Ты удлиняешь

Ноги и тулово,

А головки — как горошинки.

И так не все в ангелов верят,

А в таких „нечеловеческих”

Тем более».

«А тебе есть с кем сравнить?» —

Засмеялся я.

«Куда мне.

Но тебе они вдруг да являлись.

Бог тебя знает».

«Ляг на пол, Сила».

«С чего бы это?»

«Ляг, вверх лицом».

Я встал рядом с ним,

Лежащим.

«А теперь

Каким ты меня видишь?»

«Верно, Гурий.

Отсюда — ты точно твой ангел,

Тело ввысь утягивается,

А башка — не больше ореха».

«Вот и я так же

На святых смотрю:

Снизу вверх.

Давай, вставай».

Дал я ему руку,

Сила поднялся,

Почесал затылок:

«Слушай, Гурий,

А почему у тебя в росписи

Смерть другим манером сделана —

Бледная, плюгавая

И на человека похожа?

На неё ты как смотришь?»

«Заткнулся бы ты,

Сила».


25


Когда я шёл через поле,

Облак

Заволок мне дорогу,

Чёрный и страшный,

Словно дым из горящего дома,

Откуда не успели выскочить хозяева.

«Господи» — вымолвил я.

И тут

Выплюнул облак

Двуногую животину:

Телом — человек,

Но не больше кошки,

Уши свиные,

А нос — вроде клюва,

Не у всякой цапли такой.

«Иисусе Христе» — не сдавался я.

И с неба обрушился гром,

И я сполз спиной

По наступившей тишине,

Но продолжал:

«Сыне Божий».

И дождь

Принялся надрываться,

И расползлись лужи,

И забурлили

Кровавыми пузырями.

Что мне оставалось?

«Помилуй мя».

И ветер пронзил меня

Тысячью раскалённых нитей

И, свив две косы,

Проткнул мне оба глаза.

Ослепший, я прошептал:

«Грешнаго».

И прозрел,

Чтоб увидеть,

Как тварь

Припустила прочь через поле.


Позже у Митьки Григорьева5

Валялся под лавкой мешок,

Который скулил и ползал.

Митька пинал его,

А иногда — крестил

И хохотал на каждый взвизг.

А после

На Митькином Страшном суде

В Воскресенском соборе

Борисоглебска6

Один из бесов

Показался мне

Знакомым.

27


В юности я думал,

Что картина должна быть живой.

Живее самой жизни.

И люди должны дрожать от холода,

Глядя, как севастийцы7

Вмерзают в озеро,

Или утирать пот,

Видя, как Илья-пророк

Уносится в небо

На огненной колеснице.

И самолюбие моё тешили слухи,

Что паству тошнит

Рядом с моей фреской,

Где псы слизывают гной

С Лазаревых струпьев,8

А иные прихожане

Пускают слюнки

У изображения хлебов,

Лепимых Саррой.9


Но однажды я

Вложил всё своё уменье

Во фреску Хождения по водам

Тивериадского моря:10

Изобразил лодку с апостолами

Избиваемую волнами

Посередь пучины,

И лицо моё горело

От ветровых оплеух,

А губы — покалывала морская соль.

Но когда я утром

Вернулся в храм —

Лодки не было.

И только Спаситель

Шагал по воде,

Как накануне.

33


Если мне нужно

Показать,

Что происходит внутри дома,

Я не стану

Стучаться в дверь

Или в окно.

Я властью живописца

Сломаю стены11,

Но само зданье

Не разрушу,

Оставлю стоять на опорах

И, как бы извиняясь,

Прикоснусь к ним

Лёгким узорочьем12.

Так и в душе своей

Хотел бы я сломать стены,

Чтобы не прислушиваться с тревогой

К тому,

Что делается снаружи,

А когда придёт за мною

Ангел или бес,

Не скрипеть дверью,

А просто

Переступить порог.


53


В тот день

Ветер

Мог выдуть

Душу из тела.

В Троицком соборе

Дрожали стёкла

И трепетало

Пламя костра,

В котором апостол Павел

Сжигал ехидну13.

А из крыла

Святого Духа

В центральном куполе

Выпало пёрышко

И, трепеща,

Заскользило

По волнам воздуха

Вниз.

И все богомазы,

Кто с лесов,

Кто с полу,

Следили

Плавный полёт.

А когда пёрышко

Всё-таки упало,

Я подошёл

И поднял с половицы

Кусок штукатурки

Почти с мою ладонь.



1 Собор Успения Пресвятой Богородицы в Печерском монастыре построила и расписала артель из двенадцати греческих мастеров, неожиданно прибывшая к игумену Феодосию из Константинополя по указанию Богоматери.

2 Андрей Юрьевич Боголюбский (ок. 1111 — 1174) — Великий князь владимирский. Вследствие травмы у него возникла затрудненность кивательных движений шеи, что только усиливало надменный вид правителя.

3 Путин или путец — внезапная боль поясницы.

4 Удлинение нижней половины торса с целью придания фигуре монументальности характерно для манеры Гурия Никитина.

5 Дмитрий Григорьев (1642 — между 1695 и 1710) — Дмитрий Григорьевич Плеханов, потомственный иконописец (сын Григория Степанова Куретникова, по прозвищу Плехана), крупнейший мастер фрески в Ярославле второй половины XVII века. Работал в Москве, расписывал собор Воскресения Христова в Романове-Борисоглебске (1679), собор Успения Пресвятой Богородицы в Троице-Сергиевой лавре Сергиева Посада (1684), собор Софии Премудрости Божией в Вологде (1686 — 1688), церковь Димитрия Солунского Дмитриевского прихода (1686) в Ярославле и др. Главная работа — церковь Усекновения Главы Иоанна Предтечи в Толчкове, Ярославль (1694 — 1695). С Гурием Никитиным ярославец мог совместно работать в Архангельском соборе в Москве, а также в росписи собора Успения Пресвятой Богородицы и церкви Воскресения Христова в Ростовском Кремле. Говорилось о влиянии Никитина на ярославского мастера.

6 Собор Воскресения Христова в Романове-Борисоглебске был основан в 1652 году.

7 Сорок севастийских мучеников (память 9 марта / 22 марта) — сорок воинов-христиан римского войска были загнаны в покрытое льдом озеро, откуда их не выпускали, требуя отречения от Христа.

8 Из притчи Христовой о богаче и нищем Лазаре. «Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача; и псы, приходя, лизали струпья его» (Лк. 16: 19 — 31).

9 Эпизод сюжета о том, как Авраам принимал у себя Святую Троицу — приготовление трапезы для ангелов: «И поспешил Авраам к Сарре и сказал [ей]: поскорее замеси три саты лучшей муки и сделай пресные хлебы» (Быт. 18:6).

10 Хождение по водам Тивериадского моря: «И тотчас понудил Иисус учеников Своих войти в лодку и отправиться прежде Его на другую сторону, пока Он отпустит народ. И, отпустив народ, Он взошел на гору помолиться наедине; и вечером оставался там один. А лодка была уже на средине моря, и ее било волнами, потому что ветер был противный. В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали.  Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь. Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?  И, когда вошли они в лодку, ветер утих. Бывшие же в лодке подошли, поклонились Ему и сказали: истинно Ты Сын Божий» (Мф. 14: 22 — 33).

11 Прием «прозрачного домика» — изображенного без передней или боковой стены и, таким образом, одновременно видимого изнутри и снаружи, — в русской живописи впервые применил Гурий Никитин (в Италии — Джотто ди Бондоне, 1266 — 1337).

12 Узорочье — узор, украшенье.

13 Роспись северной стены Троицкого собора Ипатьевского монастыря: «Спасшись же, бывшие с Павлом узнали, что остров называется Мелит. Иноплеменники оказали нам немалое человеколюбие, ибо они, по причине бывшего дождя и холода, разложили огонь и приняли всех нас. Когда же Павел набрал множество хвороста и клал на огонь, тогда ехидна, выйдя от жара, повисла на руке его. Иноплеменники, когда увидели висящую на руке его змею, говорили друг другу: верно этот человек — убийца, когда его, спасшегося от моря, суд Божий не оставляет жить. Но он, стряхнув змею в огонь, не потерпел никакого вреда. Они ожидали было, что у него будет воспаление, или он внезапно упадет мертвым; но, ожидая долго и видя, что не случилось с ним никакой беды, переменили мысли и говорили, что он Бог» (Деян. 28: 1 — 6).







* * *

 

...Разговор о Высшем не закончен. Вышедший в XXI веке на новой языковой и понятийный уровень, он, пожалуй, относится к самой опасной и экспериментально-чуткой области речевой деятельности, иначе говоря, он обладает максимальной степенью смысловой катастрофичности.

Максим Калинин вступает в этот разговор на свой страх и риск. Он пишет книгу сонетов о святых, потом книгу, описывающую русские соборы, и вот перед нами фрагменты из его новой поэтической вещи, посвященной иконописцу («изографу») — Гурию Никитину, жившему в XVII веке, т. е., почти три века спустя после небывалого взлета русского иконописного искусства, в период отмечаемого большинством искусствоведов «обмирщения» иконописи и религиозной фрески. И это, скорее всего, не случайный выбор поэта.

Что значит обмирщение? Это усталость от высочайшего уровня разговора о неочевидном и, как ее следствие, переход ко все более материальным и наглядным вещам, обладающим зримой эффектностью, земной убедительностью, доступностью для обыденного восприятия.

Читателю предстоит ситуация пограничная, ситуация утраты старого языка, на котором говорили о Высшем, впрочем, не окончательной, и поиска новых средств выражения (использования, например, гравюр Библии Пискатора), найденных на Западе.

По своему жанру книга родственна житиям святых, ее можно так и назвать — поэтическое житие церковного художника Гурия Никитина, написанное верлибрами. Житийные списки чем они «моложе», тем больше содержат в себе наглядного, очевидного — изобилия чудес прежде всего. И в книге их достаточно, вопреки, казалось бы, явному отказу основателя христианства от возможности убеждения при помощи чуда.

Что ж, с одной стороны, берет свое «слишком человеческое», с другой — неотменяем эффект Высшего, входящего в ограниченный быт и обусловленный интеллект и даже в ограниченные законы природы — подобно метеориту, влетающему в плотные слои атмосферы, носитель Высшего, его проводник, начинает волей неволей светиться ореолом чудес, очевидных или сокровенных. Но Гурий все же не устает себе напоминать о том, что высшее чудо — это сокровенное воплощение Бога в человеке.

Ему трудно говорить об этом, для него это слишком опасно — вхождение абсолютно Другого в человеческую природу, он предпочитает иное, более дистанционное отношение с Высшим...

Вообще, это страх целомудренный, страх перед высшей духовной реальностью, отмеченный Рильке («Каждый ангел страшен»), целомудренный страх ограниченного перед Безмерным. Смирение — это не тупая забитость, как писал Бердяев, а реалистическое видение себя и мира. Но именно причаститься Безмерному, преодолев свой страх, призывает Благая Весть, и в этом ее парадоксальный реализм. И здесь герой книги — на распутье, как и его духовное творчество.

Однако смирение не мешает Гурию Максима Калинина демонстрировать свое отношение к возможностям иконописца, ведущего разговор о Высшем настолько, насколько это ему дано. Вот он изобразил на церковной стене с максимальной вовлеченностью в событие лодку с апостолами, «избиваемую волнами посередь пучины».

 

Но когда я утром

Вернулся в храм —

Лодки не было.

И только Спаситель

Шагал по воде,

Как накануне.

 

Лодка уплыла, превратившись из духовно-реалистичного изображения — в «вещь», реализовав себя как новое творение.

Парадокс деятельности художника заключается в том, что максимально реалистичное исчезает из «нарисованного», становится новой реальностью, существующей в пока что неведомой области.

И в этом смысле — поэт или живописец — он всегда создает новую реальность, либо просветляющую мир, либо затемняющую его.

Но могущий возникнуть излишний пафос снимается добрым и очень русским юмором героя «жития в стихах».

Гурий Никитин стремится украсить мир, внести в него больше красоты, причем красоты не столько внешней, сколько говорящей о Высшем, играющей на «повышение» неочевидной красоты, красоты, в любом случае ведущей к неочевидному, которое, будучи хоть раз достижимо, затмевает своей скрытой до поры силой и глубиной все явные и яркие красоты мира. Позволю себе в конце своего послесловия заметить: все, что обладает красотой очевидной — ей не является, об этом знали и японские поэты, и русские иконописцы. В красоту скромной «пастушьей сумки» нужно погрузиться, как показывает нам Басё. И только тогда ты сможешь ее почувствовать и пережить как красоту Вселенной. Помимо того, что видят очи (оче-видного), существует еще и то, что видит сердце — красота сердце-ведения, а не очевидности, и Гурий Никитин — тот, кто ищет свои пути к такой красоте, разделяя тем самым творческий импульс автора книги об изографе Никитине.

 

Андрей Тавров

Из эссе «Глубже, чем очевидное»



 
Яндекс.Метрика