Виктор Куллэ
К ТИШИНЕ
стихи

Куллэ Виктор Альфредович родился в 1962 году на Урале. Поэт, переводчик, эссеист, сценарист, комментатор собрания сочинений Иосифа Бродского. Лауреат литературных премий. Живет в Москве и Санкт-Петербурге. Постоянный автор «Нового мира».


Виктор Куллэ

*

К ТИШИНЕ



* * *


Внятно и зябко смеркается.

Стали стволами колонны.

Души ушедших смыкаются

над головою, как кроны.


Отогреваюсь не книгою —

в них всё местами облыжно —

речью листвы безъязыкою.

Днём её просто не слышно.



* * *


Порой припоминаю — жизнь назад

мы, променяв концлагерь на детсад,

гадали: доживём ли до свободы.

Что ж, дожили… Несчастная страна,

перенатянутая, как струна,

фальшивит и не попадает в ноты.


Пущай дана свобода для пера,

но нынешняя ушлая игра

ничуть не слаще бывшего совписа.

Вникать в их расхожденья — недосуг.

Всё чаще снится забубённый друг,

зарытый в перегное Танаиса.


Мальчишкам, что способились седин,

ложь тех, с кем ты был некогда един, —

язвит и жалит души, как стрекало.

«Времён без счёта, Время же — одно», —

он говорил. И чёрное вино

по бороде на грудь его стекало.


«Пускай поодиночке мы малы —

мы поднимаем пашню, как волы,

что впряжены перед Господним плугом.

А это значит: речь не зарастёт

ни мусором, ни слоем нечистот.

Ложь можно исцелить лишь чистым звуком…»


Гармонии изнанкой служит жуть,

но всяк торил свой суверенный путь

с остервенением первопроходца.

Надеюсь, что грядущая шпана

добром припомнит наши имена.

И чудо русской речи не прервётся.



* * *


Видимо, эта кровать —

просто над бездной настил.

Худо, да так, что стонать

или молиться — нет сил.


Сколько б досужих рацей

ни перевёл на компост,

всё ж выживанья рецепт

на удивление прост:


рядышком чуешь тепло,

помнишь, что ты не один,

и первородное Зло —

дурость. Ну, как никотин.


Спящий свернулся в клубок —

влюбчивое существо.

Пусть ему снится, что Бог

за ухом чешет его.



* * *


Возраст, это просто возраст…

Бытом — пренебречь.

Поутру вдыхаешь воздух,

выдыхаешь — речь.


Кажется, дозрел до правды,

только с ней — темно.

Из насущных в прошлом правил

выжило одно:


тем, кто прежде отблукали,

горизонт не засть…

Коли станешь облаками —

выплачешься всласть.



* * *


Старость подоспела

пулей на излёте.

Выгорел до пепла.

Стыдно дряблой плоти.


Привыкай, болезный,

к незавидной роли.

Станешь бестелесный —

убежишь от боли.



* * *


Если кому и верить,

знаю наверняка:

не предадут лишь ветер,

речка да облака,


сгустки остывшей лавы,

звёзды, чей свет угас…

А словеса — лукавы.

Даже лукавей нас.



* * *


Волна. За нею вслед ещё волна.

Зато невозмутима глубина.


Не важно, как попал на глубину:

нырнул сознательно, пошёл ко дну.


Простая изначальная вода,

и ты в ней отразился навсегда.


Жить не с кого. Придётся самому

торить неповторимый путь во тьму.



* * *


Внятный, чуть слышный призыв…

Мёртвое зеркало вод,

слово любви отразив,

взморщится и оживёт.


Так — эстафетою рук

от сотворенья согрет —

мир воплощается в звук.

Звук возвращается в свет.



* * *


Очнулись и замерли

в скорлупке одной.

Сегодня ли, завтра ли

накроет волной.


Всё горше и строже то

время, когда

всё, что нами прожито, —

уйдёт, как вода.



* * *


Привыкаю к тишине —

проще вслушиваться в слово.

Взрослый мальчик, ты же не

ждал чего-либо иного?


Всё, что мучилось, лгалось, —

копит память-ростовщица.

Пусть любовь прошла насквозь —

рана всё ещё гноится.



* * *


Ну, приеду…

Собственно: на кой?

Воли нету,

тягостен покой.


Этот город,

где давно не ждут, —

лжив и горек,

как случайный блуд.


Что ж, усвою:

поперёк переть

нам с тобою

неповадно впредь.


День погожий.

Близится закат.

Впрямь, похоже,

впору привыкать


к плеску Стикса,

к тяжести монет.

Спохватился —

человека нет.


* * *


Кротость, непрочный успех в ремесле

плюс карнавальная спесь…

Сызнова голый на голой земле —

вот он я. Весь.


Милостив к тем, кто очнулся на дне,

чистый рисунок светил.

Я вас любил, дорогие. Во мне

просто нет сил.



* * *


В памяти бесследно замой

привкус пакости новостной.

Помирать сподручней зимой —

безысходнее, чем весной.


На морозе, обнажена,

боль почти уже не болит.

Неизбежная белизна

душу чистотой оделит.


После матери и отца,

после стольких друзей, жены

(всё слышней во мне их сердца) —

даже ангелы не нужны…


Веры дар — способный досель

превозмочь любые клише —

то ли прорубь, то ли купель

стёсанной до смерти душе.





 
Яндекс.Метрика