Владимир Березин
АЛЕКСАНДР И ИОСИФ
эссе

Березин Владимир Сергеевич родился в 1966 году в Москве. Прозаик, критик. Автор нескольких книг прозы и биографических исследований. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.


Владимир Березин

*

АЛЕКСАНДР И ИОСИФ


(«В прекрасном и яростном мире» Андрея Платонова)



И вместо сердца — пламенный мотор.


Павел Герман, «Авиамарш» (музыка Юлия Хайта)

1920


Писатель Платонов очень любил Советскую власть, она ж его, однако, не любила.

Человек, любивший коммунизм, написал про эту любовь несколько книг, из которых вдумчивый читатель мог легко вывести, что коммунизм — вещь неласковая, к любви плохо приспособленная и часто похожа на бездушную металлическую машину, которая давит своих и чужих.

А в машинах писатель Платонов понимал и еще в юности был помощником машиниста на локомобиле — передвижной паровой машине. Потом он окончил Воронежское железнодорожное училище, в Красной армии работал на паровозе, а уж потом строил электростанции.

Итак, Платонов стал человеком техники в век электричества и пара.

Тогда многие открыли то, что о машинах нужно говорить как о живых существах. Виктор Шкловский, к примеру, в повести «Zoo, или Письма не о любви» описывает их будто женщин. Он рассуждает:

«Поговорим лучше об автомобильных марках.

Тебе нравится „Испана-суиза”?

Напрасно! Не выдавай себя.

Ты любишь дорогие вещи и найдешь в магазине самое дорогое, если даже спутать ночью все этикетки цен.

Испана-суиза”? Плохая машина. Честная, благородная машина с верным ходом, на которой шофер сидит боком, щеголяя своим бессилием, — это „мерседес”, „бенц”, „фиат”, „делоне-бельвиль”, „паккард”, „рено”, „делаж” и очень дорогой, но серьезный „рольс-ройс”, обладающий необыкновенно гибким ходом.

У всех этих машин конструкция корпуса выявляет строение мотора и передачи и, кроме того, рассчитана на наименьшее сопротивление воздуха. Гоночные машины обыкновенно имеют длинные носы, высокие спереди; это объясняется тем, что именно такая форма, при большой скорости, дает наименьшее сопротивление среды. Ведь ты замечала, Аля, что птица летит вперед не острым хвостом, а широкой грудью?

Длина капота мотора объясняется, конечно, количеством цилиндров двигателя (4, 6, реже 8, 12) и их диаметром. Публика привыкла к долгоносым машинам. „Испана суиза” — машина с длинным ходом, то есть у нее большое расстояние между нижней и верхней мертвой точкой.

Это машина высокооборотная, форсированная, так сказать — нанюхавшаяся кокаина. Ее мотор высокий и узкий.

Это ее частное дело.

Но капот машины длинный.

Таким образом, „испана-суиза” маскируется своим капотом, у нее чуть ли не аршин расстояния между радиатором и мотором. Этот аршин лжи, оставленный для снобов, этот аршин нарушения конструкции меня приводит в ярость»1.

Правда, Шкловский, как всегда, восхитительно неточен — никакого «аршина пустоты» в конструкции этой машины не наблюдается, да и к тому же «Испано-Сюиза» была дороже «Роллс-ройса» и не выдавала себя за дорогой автомобиль. Это так и было.

Шкловский, имевший опыт службы на броневиках, говорит с людьми обычными как бы от лица технических людей, а сам выдумывает технику, а не рассказывает о ней правду. Платонов был куда более углублен в эту тему, он по-настоящему верил и в электричество, и в нежность к ревущему зверю, и в новое счастье человечества. Оттого он ничего не выдумывал, а помещал механизмы в поэтическое пространство: «Машина „ИС”, единственная тогда на нашем тяговом участке, одним своим видом вызывала у меня чувство воодушевления; я мог подолгу глядеть на нее, и особая растроганная радость пробуждалась во мне — столь же прекрасная, как в детстве при первом чтении стихов Пушкина»2.

Понятно, что паровоз «ИС», один из героев рассказа «Машинист Мальцев», так был озаглавлен текст в первой публикации, имел особое полное имя, а «ИС» были всего лишь инициалы.

Звали паровоз на самом деле «Иосиф Сталин». В ту пору было много сталиных — танк «ИС» разных модификаций, даже самолет — неудачный, с непонятным названием: то ли «Иосиф Сталин», то ли «Истребитель Сильванского». Вожди часто превращались в движущие механизмы — одни после смерти, другие еще при жизни. Первый советский электровоз, сделанный в 1932 году, кстати, звали «Владимир Ленин» («ВЛ»).

Паровоз «ИС» жил на дорогах страны долго, с 1933 года до начала семидесятых, был он тяжелым и мощным, с особыми требованиями к пути. В начале шестидесятых ему изменили имя, и он стал «Феликсом Дзержинским», то есть «ФД».

Но тут нужно сделать отступление.

Россия была великой железнодорожной державой. Уже при Достоевском распространенность этого транспорта была такой, что один из его героев называл сеть железных дорог звездой Полынь, павшей на русскую землю. В Гражданскую войну на территориях восточнее Урала воевали вдоль рельсов — тонкой нити цивилизации среди тайги и болот.

Победившая новая власть решила произвести нового человека. Его выковывали, и это похоже на работу с железом. Так закалялась сталь, так вместо сердца появлялся пламенный мотор, а вместо рук — крылья. «Я забыл сказать, что кроме поля, деревни, матери и колокольного звона, я любил еще (и чем больше живу, тем больше люблю) паровозы, машины, ноющий гудок и потную работу. Я уже тогда понял, что все делается, а не само родится, и долго думал, что и детей где-то делают под большим гудком, а не мать из живота вынимает»3, — вспоминал Платонов.

Поэтому паровоз был идеальным символом этой жизни и движения к ней — «Наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка». Сам Платонов говорит: «Революция — как паровоз. И революционеры должны быть машинистами»4. Только так думал молодой человек Андрей Климентов, а вот в конце тридцатых писатель Платонов думает несколько иначе. Он понимает, что машинное преобразование мира не так уж тесно связано с улучшением человека.

Что происходит в рассказе о машинисте Мальцеве? А вот что: молодой железнодорожник попадает к нему в помощники (самому Мальцеву при этом около тридцати). Он хочет работать именно у Мальцева в бригаде. Паровозная или локомотивная бригада включала в себя несколько человек: машиниста, его помощника, кочегара (на больших паровозах было два кочегара), смазчика, который оставался в депо, — все паровозы были разные, к тому же потом придумали автоматическую подачу угля в топку. Александр Мальцев — сверхчеловек, иначе сказать — он паровозный бог. Но уже непонятно — то ли паровоз подчиняется машинисту, требует ухода и ласки, то ли сам машинист служит железному «Иосифу Сталину» как божеству высшего порядка. Человек и машина сращиваются воедино, как кентавр, однако если паровоз может обойтись без Мальцева, то он без паровоза — никогда. Таков машинист Александр Мальцев — несмирившийся гордый человек, лучший машинист на всей дороге.

Люди Мальцеву, будто ницшеанскому герою, не очень интересны, потому что они недостаточно понимают в паровозах. Да и помощник ему не особенно нужен, и, несмотря на то, что рассказчик делает свою работу хорошо, машинист Александр Мальцев переделывает ее за ним. В этом нет смысла. Но искать практический смысл в ритуалах нечего, хотя машинист в «Чевенгуре» требует: «Нужно сначала жену бросить, все заботы из головы выкинуть, свой хлеб в олеонафт макать — вот тогда человека можно подпустить к машине, и то через десять лет терпения!»5

Машинисты всегда были элитой железных дорог, самыми высокооплачиваемыми рабочими — на манер нынешних пилотов реактивных лайнеров. При этом и у них, и у паровозной бригады работа была и тяжелая, и опасная, требующая немало навыков и умений. Нужно было не только следовать указаниям семафоров, но и понимать, как и на какой скорости преодолеть подъем, как вести себя на поворотах и спусках, где поддать пару, что сделать, чтобы не выбиться из графика и не допустить аварии. Уголь был тоже разным — ценился жаркий уголь, а продукция подмосковного угольного бассейна, наоборот, считалась бросовой. А если неверно расположишь топливо, то потеряешь мощность, а может, оно и прогорит неправильно, придется кочегару лезть внутрь. Так бывало — не в горящую, но все же раскаленную топку лез человек, одетый в два ватника, замотанный до глаз, облитый водой, и успевал сделать несколько ударов ломом, прежде чем его за ноги выдергивали обратно.

Мир Александра Мальцева был устроен сложно, с бесчисленными подробностями жизни механизмов. Сейчас это знание ускользает от нас стремительно, будто поезд, уходящий со станции, — минута, и мы видим только хвостовые огни последнего вагона.

И вот в рассказе происходит знаменитая сцена с грозой. Как-то летом пассажирский поезд мчится, чтобы уменьшить опоздание: «Мальцев гнал машину вперед, отведя регулятор на всю дугу и отдав реверс на полную отсечку. Мы теперь шли навстречу мощной туче, появившейся из-за горизонта. С нашей стороны тучу освещало солнце, а изнутри ее рвали свирепые, раздраженные молнии, и мы видели, как мечи молний вертикально вонзались в безмолвную дальнюю землю, и мы бешено мчались к той дальней земле, словно спеша на ее защиту. Александра Васильевича, видимо, увлекло это зрелище: он далеко высунулся в окно, глядя вперед, и глаза его, привыкшие к дыму, к огню и пространству, блестели сейчас воодушевлением. Он понимал, что работа и мощность нашей машины могла идти в сравнение с работой грозы, и, может быть, гордился этой мыслью.

Вскоре мы заметили пыльный вихрь, несшийся по степи нам навстречу. Значит, и грозовую тучу несла буря нам в лоб. Свет потемнел вокруг нас; сухая земля и степной песок засвистели и заскрежетали по железному телу паровоза; видимости не стало, и я пустил турбодинамо для освещения и включил лобовой прожектор впереди паровоза. Нам теперь трудно было дышать от горячего пыльного вихря, забивавшегося в кабину и удвоенного в своей силе встречным движением машины, от топочных газов и раннего сумрака, обступившего нас. Паровоз с воем пробивался вперед, в смутный, душный мрак — в щель света, создаваемую лобовым прожектором. Скорость упала до шестидесяти километров; мы работали и смотрели вперед, как в сновидении»6.

Тут нужно вмешаться и сказать, что пыльная буря у Андрея Платонова — все равно что метель у Пушкина. Это пространство страшных чудес и недобрых неожиданностей. Затемнение, вой и перемещение массы мелких частиц, будто кружение бесов, переменяют сюжет и судьбы героев навсегда.

Итак, «Вдруг крупная капля ударила по ветровому стеклу — и сразу высохла, испитая жарким ветром. Затем мгновенный синий свет вспыхнул у моих ресниц и проник в меня до самого содрогнувшегося сердца; я схватился за кран инжектора, но боль в сердце уже отошла от меня, и я сразу поглядел в сторону Мальцева — он смотрел вперед и вел машину, не изменившись в лице»7.

На самом деле машинист слепнет, но не понимает, что случилось, и ведет курьерский поезд в воображаемом и предполагаемом мире машиниста Александра Мальцева. Состав, после многих предупреждений, тормозит в десяти метрах от другого паровоза, стоящего на станции. Через несколько часов зрение к машинисту возвращается, но Мальцева отдают под суд.

В этом месте читатель осознает, что перед ним не просто рассказ о человеке и машине, а это история про гибель богов. Виктор Боков вспоминал: «Я был первым слушателем этого рассказа. Когда автор дошел до того места в рассказе, где молния ослепляет машиниста, голос его дрогнул, спазм перехватил дыхание, навернулась слеза».

Для того чтобы лучше понимать, в какое время это происходит, нужно знать, что в начале 1935 года Наркомат путей сообщения возглавил Лазарь Моисеевич Каганович, парадный еврей сталинского Политбюро. Ситуация на железных дорогах была катастрофическая, несмотря на то, что давно миновали Гражданская война и разруха. Главная газета железнодорожников «Гудок» сообщала: «Железные дороги сейчас самый отсталый участок социалистического строительства, но 1935 год должен стать годом настоящего перелома и улучшения в работе транспорта»8.

Кагановичу приписывают фразу «Каждая авария имеет имя, фамилию и отчество». Фраза эта совершенно справедливая, но и сейчас звучит она жестоко и грозно, а уж тогда была абсолютным приговором. Вскоре после своего назначения Каганович подписал приказ № 83/Ц «О борьбе с крушениями и авариями», в котором много говорилось об «ухарской езде» и прочих служебных преступлениях. Страхом и ужасом пытались загнать в рамки железнодорожную расхлябанность. Кстати, словарь Ушакова 1935 года иллюстрирует это слово особым примером: «Отсутствие твердости и четкости в действиях, дезорганизованность, беспорядок. Расхлябанность на производстве способствует вредителю, шпиону, диверсанту»9.

Железнодорожных катастроф в прекрасном и яростном мире платоновских рассказах много. Они есть и в «На заре туманной юности», и в «Сокровенном человеке», и в «Среди животных и растений», и в «Жене машиниста», и в прочих историях.

Так или иначе, мир Иосифа начинает давить на мир Александра. Происшествие на дороге имеет фамилию, имя и отчество — Мальцев Александр Васильевич.

Мальцев садится в тюрьму, а помощник уже ездит с другим машинистом — старым и осторожным. Помощник хочет выручить прежнего начальника и вспоминает об установке Тесла, которая есть в областном городе. Мальцева проводят рядом с установкой и дают без предупреждения разряд. Судебный эксперимент доказывает, что человек мог ослепнуть от молнии, но на этот раз Мальцев слепнет бесповоротно. Надо сказать, что следователь у Платонова особенный. Он страдает из-за того, что невиновность машиниста доказана таким страшным способом.

Помощник успокаивает его: «Вы не виноваты, вы ничем не рисковали, — утешил я следователя. — Что лучше — свободный слепой человек или зрячий, но невинно заключенный?» На этот риторический вопрос следователь ничего не отвечает, да и нам на него сложно ответить. Говорящий механизм власти сообщает железнодорожнику, что из того мог выйти хороший помощник следователя. Тот, впрочем, отвечает, что работа у него уже есть.

Выпущенный из тюрьмы машинист сидит на лавочке в депо и провожает поезда, вдыхая запахи машинного масла и паровозной гари. Эти запахи и звуки — единственное, что доступно Мальцеву из того мира, который составлял главный смысл его жизни. Сочувствия ему не нужно, он гонит прочь своего бывшего помощника, ставшего уже машинистом. Но тот все же берет его с собой в рейс. Мальцева сажают на место машиниста, и он кладет руки на рычаги, а бывший помощник поверх рук Мальцева ставит свои. Понемногу слепой вспоминает свои движения, и происходит чудо: первое, что видит прозревший Александр Мальцев, — желтый свет путевого светофора.

Все происходящее можно объяснять и чудом, и псевдонаучными фразами о нервной деятельности и электромагнитных импульсах (текст имел сначала подзаголовок «Фантастический рассказ»), но это не так важно.

Важно то, что бывший машинист и его бывший помощник сидят весь вечер и всю ночь, потому что помощнику страшно отпустить уже прозревшего паровозного бога. Иначе он останется один, без защиты перед силами прекрасного и яростного мира. А еще раньше помощник думает: «Я хотел защитить его от горя судьбы, я был ожесточен против роковых сил, случайно и равнодушно уничтожающих человека; я почувствовал тайный, неуловимый расчет этих сил — в том, что они губили именно Мальцева, а не меня, скажем. Я понимал, что в природе не существует такого расчета в нашем человеческом, математическом смысле, но я видел, что происходят факты, доказывающие существование враждебных, для человеческой жизни гибельных обстоятельств, и эти гибельные силы сокрушают избранных, возвышенных людей. Я решил не сдаваться, потому что чувствовал в себе нечто такое, чего не могло быть во внешних силах природы и в нашей судьбе, — я чувствовал свою особенность человека»10.

Рассказ этот еще и о том, что всякая вещь имеет двойное свойство — паровоз совершенен и красив, но десятки атмосфер11 в его котле могут оказаться гибельной силой. А уж о том, что его имя — это имя вождя, лично ломавшего (и сломавшего) судьбу писателя, говорить не приходится.

Гроза в степи красива и завораживает, но несет опасность и увечье.

Даже следователь у Платонова оказывается человечным, несмотря на то, что смотрит только на внешнюю сторону вещей, не проникая во внутренние их свойства.

Подчиненный становится начальником, а начальник обращается в ничто.

Ну и наконец, «В прекрасном и яростном мире» — это рассказ об отце и сыне. Отец-бог не любит сына, но сын все равно ищет любви. Когда отец попадает в беду, он встает на его защиту, а когда мир возвращен в прежнее состояние, меняется одно — младший охраняет старшего, будто сын — отца.

И этот сюжет вечен — летят ли в вышине огромные стальные птицы со своими экипажами и пассажирами, кричат ли в ночи паровозы или скрипят в уключинах весла античных кораблей.


1 Шкловский В. Б. Zoo, или Письма не о любви. — Шкловский В. Б. «Еще ничего не кончилось…» М., «Пропаганда», 2002, стр. 326.

2 Платонов А. П. В прекрасном и яростном мире. — Платонов А. П. Собрание сочинений в 3 т. Т. 2. М., «Советская Россия», 1985, стр. 272.

3 Платонов А. П. Голубая глубина. Краснодар, «Буревестник», 1922, стр. VI.

4 Чалмаев В. Жил человек на правах пожара (Андрей Платонов в годы творческой зрелости). — Платонов А. П. Повести и рассказы 1928 — 1934. М., «Советский писатель», 1988, стр. 105.

5 Платонов А. П. Чевенгур. М., «Время», 2011, стр. 24.

6 Платонов А. П. В прекрасном и яростном мире. — Платонов А. П. Собрание сочинений в 3 т. Т. 2. М., «Советская Россия», 1985, стр. 275.

7 Там же.

8 «Гудок», 1935, 1 марта. Цит. по: Медведев Ж., Медведев Р. Они окружали Сталина. — Медведев Ж., Медведев Р. Избранные произведения. Т. 4. М., «Права человека», 2005, стр. 77.

9 Ушаков Д. Е. Винокур В. О. Толковый словарь русского языка: Р — Я. М., «Вече», 2001, стр. 77.

10 Платонов А. П. В прекрасном и яростном мире. — Платонов А. П. Собрание сочинений в 3 т. Т. 2. М., «Советская Россия», 1985, стр. 277.

11 Паровозы высокого давления имеют в котле рабочее давление от 60 атм. И выше, в отличие от паровозов повышенного давления 20 — 60 атм. И нормального давления — до 22 атм. (Васильев Н. Н., Исаакян О. В., Рогинский Н. О., Смолянский Я. Б., Сокович В. А., Хачатуров Т. С. Технический железнодорожный словарь. М., Государственное железнодорожное издательство, 1941).




 
Яндекс.Метрика