Андрей Василевский
ПЕРИОДИКА
обзор периодики

ПЕРИОДИКА

«Взгляд», «Горький», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Коммерсантъ», «Культура»,
 «Лабиринт», «Литературная газета», «Москва», «Научно-образовательный портал IQ»,
 «Новая Юность», «Новое литературное обозрение», «Нож», «Огонек», «Русский европеец»,
«СИГМА», «Учительская газета», «Частный корреспондент», «Colta.ru», «Textura»


Евгений Абдуллаев. Немного о социологии чтения. — «Дружба народов», 2020, № 8 <https://magazines.gorky.media/druzhba>.

«Нет, учиться человек постмодерна как раз любит. Бакалавриат, магистратура, еще магистратура. И так лет до тридцати-тридцати пяти, легальным образом оттягивая вступление в самостоятельную жизнь. Но только чтобы учеба была сопряжена с минимальным количеством чтения. На одну мою знакомую, профессора университета, студенты пожаловались в ректорат: слишком много заставляет читать. „Мы не для этого сюда поступали…” И если не будет серьезных потрясений (а их, разумеется, не хотелось бы), способных фрустрировать каналы поколенческой передачи информации, если старение населения будет продолжаться, то книжное чтение будет все более угасать».

«Как и любая укоренившаяся культурная практика, книжность инерционна и способна довольно долгое время сохраняться в условиях, ее непосредственно не поддерживающих; это ее пока спасает».


Евгений Абдуллаев. Литературоведческие крохи. — «Знамя», 2020, № 9 <http://znamlit.ru/index.html>.

«1 декабря 1823 года Пушкин жалуется А.И. Тургеневу из михайловской ссылки: „Жуковскому грех; чем я хуже принц<ессы> Шарлотты, что он мне ни строчки в 3 года не напишет”. Пушкин имел в виду как раз „Лаллу Рук” („Я Музу юную, бывало…” вышло годом позже). В июне 1824 года переписка с Жуковским оживает; при этом Жуковский в письмах постоянно наставляет, учит, что нужно писать о высоком, о более возвышенном. „Какую память хочешь оставить о себе отечеству, которому так нужно высокое…” — укоряет он младшего товарища в апреле 1825 года…

А в июле Пушкин вручает Анне Керн „Я помню чудное мгновенье…”

Отталкиваясь от высокого, платонизирующего стиля посланий Жуковского к принцессе Шарлотте, от их основной идеи (прекрасная женщина как источник вдохновения), даже взяв целую строку „Гений чистой красоты”, — Пушкин создает стихотворение совершенно новое, легкое, живое, с более выстроенной драматургией и глубокой психологической проработкой. „И жизнь, и слезы, и любовь…” — Жуковский такое не написал бы.

Так кто был адресатом этого послания — Керн или Жуковский?

Как любовного стихотворения (интимным адресатом) — безусловно, Керн. Как поэтической импровизации на „исходную тему” (литературным адресатом) — Жуковский».


Андрей Архангельский. Солнце русской эрозии. Виктор Пелевин написал роман, исполненный мрачного оптимизма. — «Огонек», 2020, № 34, 31 августа <http://www.kommersant.ru/ogoniok>.

«Итак, с одной стороны, в смысле концептуальности у Пелевина появился в этом году могучий соперник — в лице самой Природы. Сам „мир”, так сказать, на этот раз обратился к Пелевину с теми же загадками, с которыми он обычно сам обращается к миру. С другой — новое состояние вынужденной медитации, в которую погрузился мир, в сущности оказалось для Пелевина неожиданным, но приятным подарком. Необычность этого романа [«Непобедимое Cолнце»] в том, что под обычной оболочкой мы различаем вполне публицистического толка размышление о смысле происходящих с нами метаморфоз в связи с мировым катаклизмом (который упоминается только на последней странице). Пелевин, как ни странно, на этот раз именно размышляет над случившимся (а не только насмехается), хотя и делает это максимально отстраненно».

«В том, что касается его worldview — мировоззрения, картины мира,— она у него как раз довольно типична для массового сознания. И в этом смысле он тоже крайне репрезентативен для России. Это вообще редкий случай в русской литературе: талантливый писатель является выразителем не передовых взглядов, как это было всегда принято, а, напротив, крайне архаичных, консервативных».

См. также: Владимир Березин, «Маленький человек и мироздание» — «Новый мир», 2020, № 11.


Белоснежка и капли крови на снегу: как братья Гримм придумали немецкие народные сказки. Интервью с филологом Марией Сулимовой. Текст: Юрий Куликов. — «Горький», 2020, 21 октября <https://gorky.media>.

Говорит Мария Сулимова: «Скажем, когда они искали материал, то много собирали в районе Геттингена. Так вышло, что во время религиозных войн во Франции эти немецкие земли приняли гугенотов, которые к началу XIX века уже несколько поколений жили в Германии и были вполне полноправными членами немецкого общества. Среди информантов Гриммов, например, была семья Хассенпфлюг, потомки тех самых французов-протестантов. В устной традиции этой семьи существовали сказки Шарля Перро — так Гриммы записали „Красную шапочку”, „Золушку” и некоторые другие сказки. Потом, в процессе работы над текстом, Гриммы столкнулись с тем, что, с одной стороны, они действительно записали устную традицию, но, с другой, было очевидно, что это сказки Перро, в чем-то, может быть, переработанные. В итоге вариант сказки о Синей бороде („Ужасный замок”) не был включен в финальное издание именно по той причине, что близость к Перро была слишком очевидна».


Сергей Беляков. Красивая жизнь. — «Русский европеец», 2020, 5 октября <http://rueuro.ru>.

Среди прочего: «На фоне Погодина, Вишневского, Евгения Петрова вернувшаяся в Советский Союза Марина Цветаева казалась очень бедной. Она не состояла в Союзе писателей. Только в начале 1941-го Цветаеву „провели в группком” Гослитиздата. Ее стихи практически не печатали, и Марина Ивановна жила переводами. По подсчетам Цветаевой, с 15 января по 15 июня 1940 года она заработала переводами и редактурой 3840 рублей. Получается в среднем 768 рублей в месяц. Это в три раза больше среднего заработка в медицине, в два с лишнем больше зарплаты квалифицированного рабочего (но не стахановца). Цветаева могла бы заработать намного больше, если бы относилась к переводам не так ответственно: „Меня заваливают работой, но так как на каждое четверостишие — будь то Бодлэр или Франко — у меня минимум четыре варианта, то в день я делаю не больше 20 строк (т. е. 80 черновых), тогда как другие переводчики (честное слово!) делают по 200, а то и по 400 строк чистовика (курсив Цветаевой. — С. Б.)”, — писала она».


Дмитрий Володихин. История и персона. — «Москва», 2020, № 9 <http://moskvam.ru>.

«В исторической науке существует направление „персональная история”. Оно представляет собой ответвление одной из генеральных линий в развитии современной интеллектуальной истории, а именно от микроистории. Но ответвление это весьма самостоятельное».

«Автору этих строк, вот уже много лет работающему в русле персональной истории, неоднократно приходилось разделять проявления крупных исторических личностей на „социальное”, „психологическое” и глубинно-душевное („духовное”).

Вот, например, великий консервативный мыслитель XIX столетия Константин Николаевич Леонтьев. Социальное в нем — настойчивое, можно сказать, упрямое барство, с особенной силой, порой напоказ проявляемое и в бытовых действиях, и на службе, и в творчестве — на фоне разорения и ослабления социальных позиций родовитого русского дворянства последней трети XIX века. Психологическое — возвышенный культ матери и крайне сложные отношения с другими членами семейства, вплоть до самых близких, неумение завести собственную семью, крайний эгоцентризм. А духовное — мучительные колебания между путем истинного христианина, закончившимся иноческим постригом, и желанием вновь заняться карьерой, почувствовать вкус дипломатической борьбы, увидеть признание своих дарований в литературе. Леонтьев повернулся к Богу после чудесного исцеления от смертельно опасной болезни и последующего путешествия на Афон отнюдь не раз и навсегда; он боролся с собой, со своими мирскими искушениями всю оставшуюся жизнь и сумел до такой степени поставить дух свой в рамки самодисциплины, что видел в утрате художественного дара приемлемую цену за спасение души».


«Всем нам надо купить в обреченном мире кусок земли». Владимир Мартынов — о конце света из Воронежа. Текст: Гюляра Садых-заде. — «Colta.ru», 2020, 20 октября <http://www.colta.ru>.

Говорит Владимир Мартынов: «Вспомним пророка Иеремию, который предсказал падение Иерусалима и был его свидетелем. В его предсказании было как бы две фазы. Сначала надвинулась первая угроза. Но царь Навуходоносор отвлекся на Египет, и вроде бы угроза отступила. В это самое время Иеремия надел на себя бычье ярмо и стал ходить по Иерусалиму в знак того, что всех уведут, угонят, как скот. И жители над ним смеялись. А когда угроза надвинулась во второй раз и падение города было неотвратимо, Иеремия купил кусок земли в обреченном городе. В сложившихся обстоятельствах его поступок казался безумным. Но он сознательно совершил такой нарочитый жест. К чему я веду? К тому, что всем нам надо, насколько возможно, уподобиться пророку Иеремии и купить в обреченном мире кусок земли, чтобы купчая была действительна и в новом цикле».

«Могу сказать по собственному опыту: нет хуже врага для фольклора, чем фольклорист, который приезжает и записывает. Приведу пример. Я приезжаю в деревню, где бабушки знают и помнят весь календарь. Приезжаю, допустим, зимой. И, если я искусный этнограф, я заставляю их спеть мне весь календарь: весенние песни, покосные, погребальные и так далее. А ведь фольклор — это не просто песни и причеты: они существуют в связи с определенными ситуацией, ритуалом, временем года… Разрушительное действие таких методов можно сравнить с трактором, проехавшим по тундре: следы от его гусениц потом десятилетиями не могут зарасти. Это страшная травма…»


Павел Глушаков. Мотив — структура — сюжет. Заметки и наблюдения. — «Новое литературное обозрение», 2020, № 2 (№ 162) <https://www.nlobooks.ru>.

«В 1956 году появилось стихотворение Александра Межирова „Артиллерия бьет по своим”, имевшее в своей основе личные военные впечатления поэта. Однако не исключено, что сам образ („По своим артиллерия бьет”) родился после выступления Н. С. Хрущева на Втором съезде Союза писателей СССР (1954): „Писатели это артиллеристы, это артиллерия, потому что они, так сказать, расчищают путь для нашей пехоты. Образно говоря, прочищают мозги тому, кому следует. Чтобы вы, артиллеристы, промывали мозги своей артиллерией дальнобойной, но не засоряли!” Этот образ „прочищающей мозги” дальнобойной артиллерии — писателей отозвался не только в строках Межирова („Нас комбаты утешить хотят, / Говорят, что нас родина любит. / По своим артиллерия лупит. / Лес не рубят, а щепки летят”), но и в рабочей записи В. М. Шукшина 1967 года: „Судя по всему, работает только дальнобойная артиллерия (Солженицын). И это хорошо!”».


Павел Глушаков. О судьбоносных звуках, покинутых местах и грозных взглядах. Тютчев — Чехов — Ахматова. — «Знамя», 2020, № 10.

«В трех этюдах, которые здесь публикуются, к широкоизвестным текстам предлагается некоторая интерпретация, то переводящая рассмотрение того или иного произведения в перспективу его мифологичности, то предлагающая, наоборот, увидеть в прочитываемом по преимуществу символически реалистические детали».

«Царскосельский парк как пустая храмина уже давно ушедшего божества русской культуры дает надежду на возможную встречу на узких дорожках сосновых аллей. Но тут же вспоминаются слова Ницше, которые как бы комментируют ахматовское „И столетие мы лелеем / Еле слышный шелест шагов”: „Бог мертв: но такова природа людей, что еще тысячелетиями, возможно, будут существовать пещеры, в которых показывают его тень. — И мы — мы должны победить еще и его тень!”».


Виктор Голышев. «Переводчик должен хорошо чувствовать вещество текста». Беседу вел Артем Комаров. — «Культура», 2020, на сайте газеты — 15 октября <https://portal-kultura.ru>.

«Вы же спрашиваете у старого человека, который наверняка скажет: „Раньше было лучше”. На самом деле у стариков у всех так. И мне кажется, что — да, [качество современной литературы] упало. У каждой литературы бывает период, когда она замечательна, а потом слабеет. Ну, скажем, в Америке между войнами расцвет пришел, считаю, когда был, скажем, Фолкнер, Хемингуэй, Стейнбек, Колдуэлл, Дос Пассос. Фамилий не перечесть. После войны поколение тоже очень сильное было. Потом, мне кажется, ослабло».

«„Всю королевскую рать” и „Свет в августе” мне никто не заказывал. Я просто взял и перевел. Делать нечего — ты что-то должен переводить. Я разных людей встречал. Не все брались без договора работать. Кто как устроен. Кто-то любит надежность. Это риск в пределах допустимого».


Андрей Грицман. «Природа — тот же Рим». Эссе. — «Новая Юность», 2020, № 4 <https://magazines.gorky.media/nov_yun>.

«Начну с того, что мой друг-писатель в разговоре задал вопрос: почему ты больше любишь Рим, а не Венецию? Важно то, что друг-писатель петербуржец, как и Бродский, который сразу же утонул в чуде Венеции, — а я москвич».


Игорь Гулин. Заметки о поэзии Всеволода Некрасова. — «СИГМА», 2020, 19 октября <http://syg.ma>.

«В привычной нам истории литературы Некрасов стоит между лианозовцами и концептуалистами, до конца не принадлежа ни тем, ни другим, связывая их и отчасти противостоя им. Несколько огрубляя, можно сформулировать разницу между этими двумя школами. Лианозовцы открывают обыденную, низкую советскую речь как материал поэзии. Концептуалисты открывают дискурс — язык как систему конвенций, отчужденную, иногда — мертвую, вещь. Некрасов работает и с тем, и с другим, но работает в более тонком режиме — на микроуровне. Минимальность эта была одновременно формализована и стихийна. У Некрасова был „ритмический словарь” — реестр слов, которые он знал как использовать в стихах. Некоторые тексты он буквально создавал при помощи манипуляций с этим словарем. С другой стороны возникало впечатление, что его стихи рождались прямо из повседневной речи и готовы были потонуть обратно в ней. Это было хорошо заметно на его выступлениях, в которых границы между чтением и непоэтическим говорением почти стирались. В первом приближении можно сказать, что задача Некрасова — поиск той точки, где случается само событие стихотворения, элементарной частицы поэтического — момента, где язык становится поэзией».

«Как бы то ни было, одна из движущих сил поэзии Некрасова — подозрительность. У этой подозрительности есть разные уровни. О самом очевидном было сказано: это подозрительность к языку как к дискурсу — не врут ли слова?»


Гуманитарные итоги 2010 — 2020. Поэт десятилетия. Часть I. Ответы Марины Кудимовой, Елизаветы Трофимовой, Ростислава Амелина, Ольги Балла-Гертман, Елены Зейферт, Алексея Чипиги, Александра Маркова, Татьяны Грауз, Андрея Грицмана. — «Textura», 2020, 25 сентября <http://textura.club>.

Говорит Марина Кудимова: «Безусловно, такой поэт — Денис Новиков. Никакой личной или вкусовой заинтересованности у меня нет. Есть только объективные данные. Это цитируемость, включенность в литературный процесс, в научный оборот общего и монографического характера, в поколенческие и межпоколенческие коммуникации, устойчивое присутствие во всех системообразующих списках поэтов рубежа ХХ — XXI веков, спектр соотнесений и отсылок к другим поэтам. И — в любом контексте — выделение имени в „особую папку” знакового ряда».

«Да, Дениса Новикова можно считать признанным классиком 90-х годов ХХ столетия, новым „трагическим тенором эпохи”. Серьезной, но не воплощенной заявкой на признание при жизни поэта стала публичная поддержка Иосифа Бродского. Но, судя по дальнейшим событиям биографии Новикова, оставшаяся часть его недолгой жизни была не подтверждением, а своеобразным преодолением этого „аванса”, протест против респектабельности, нарастание трагического, во многом „антибродского” пафоса. Денис — едва ли не самая „тучная” жертва — принесенная им вполне осознанно — раскультуривания и „распоэчивания” первого десятилетия постсоветской эпохи».

Говорит Александр Марков: «Если говорить об „эволюции” Марии Степановой, здесь скорее надо мыслить десятилетиями: Мария Степанова, получающая в 2005 году Премию Андрея Белого и отвечающая соловьям Элиота „Женской слабою персоной / Пенье соловей пятнает” — это один поэт, в том же ряду, что и, например, Елена Фанайлова „Русской версии” (2005). Но два важных произведения 2008 года, „Проза Ивана Сидорова” Степановой и „Лена и люди” Фанайловой открывают новую эпоху, поэзии глубочайшей эмпатии, при этом лишенную ходовой сентиментальности. И Степанова десятых годов — это уже другой поэт, можно сказать, как Пушкин „Стансов”, и „Лирика, голос” (2010) звучат как стансы, но не примирения, а напротив, непримиримости: „В небе жгучем, незапамятном, фольгучем…” Дальнейшая работа Степановой в поэзии — действительно как поздний Пушкин; я не могу не слышать, например, в „Киреевском” (2012) все ноты „Вновь я посетил…”, хотя субъект встречи с жизнью и смертью совсем другой: „Но из стоящих вдоль него никто не слышит ничего”».


Гуманитарные итоги 2010 — 2020. Поэт десятилетия. Часть II. Ответы Елены Мордвиновой, Юрия Казарина, Екатерины Перченковой, Лизы Новиковой, Василия Нацентова, Кирилла Анкудинова, Сергея Ивкина, Анны Голубковой, Кати Капович, Ивана Купреянова, Александра Скидана. — «Textura», 2020, 3 октября <http://textura.club>.

Говорит Лиза Новикова: «Творческая эволюция Тимура Кибирова — от поэзии к прозе. Конечно, волшебная пушкинская „простота” его поэзии, его „монологичный голос” оказываются под ударом времени. Новые поколения читателей спотыкаются о непонятные детали. И даже такой культурный подвиг, как комментарии Романа Лейбова, Олега Лекманова, Елены Ступаковой к поэме „Господь! Прости Советскому Союзу”, помогут в понимании, но вряд ли возродят непринужденное, музыкальное чтение. Однако это только доказывает возможность дальнейшей эволюции. Вот фантастическое допущение: поэт эволюционирует в своеобразного „Кирилла Кибирова”, соединяющего уже присущую ему ценнейшую музыкальность с „политической подкованностью” другого современного автора, Кирилла Медведева. Тогда и комментарии к новым поэмам заодно станут более востребованы, в них будет идти речь не каких-то третьестепенных реалиях советского массового искусства, а о насущных вопросах бытия».

«Действительно, зачастую проблема политической лирики — тенденциозность («так себе страна») или недостаточная мастеровитость. „Искусство ради искусства” при всей его ценности может окончательно исчезнуть из-за все возрастающей недоступности образования. Так что „смесь Самойлова с Рубцовым” — еще одно кибировское предвидение. Разве что вместо сусального рубцовского пафоса сейчас пригодятся самойловское остроумие и некрасовская внимательность».

Говорит Кирилл Анкудинов: «С его [Олега Юрьева] смертью закончилось поэтическое десятилетие. И закончилась большая эпоха в русской поэзии. Если можно назвать второе имя, тогда это Дмитрий Быков. В данном случае работают критерии „творческой продуктивности” и внелитературный „личностный” фактор».

«Поэтическое имя складывается из двух составляющих. Одна составляющая — то, что поэт вносит в формально-поэтическую ситуацию; другая составляющая — то, что личность поэта вносит в общественно-культурный мир. Иннокентий Анненский — очень значимый поэт. Владимир Высоцкий — тоже очень значимый поэт. Олег Юрьев значим для поэзии ушедшего десятилетия „как Анненский”, а Дмитрий Быков — „как Высоцкий”. Из двух имен я выбираю Олега Юрьева».


Татьяна Дашкова. Страх близости. «Эротические сцены» в советском кино 1930 — 1960-х годов. — «Новое литературное обозрение», 2020, № 2 (№ 162).

«В советском кино, примерно с середины 1930-х годов, можно зафиксировать специфическую культурную форму — боязнь или стеснение героев проявить любовные чувства, как на людях, так и в ситуации интимности. Такое культурное явление я далее обозначу как „страх близости”, понимая под этим специфическую ситуацию сочетания эротического желания, боязни признаться в этом не только другому/другой, но и себе — и одновременно — страх быть увиденным, опознанным окружающими. Для советской культуры всегда были характерны недоверие и недооценка приватной сферы и как следствие — боязнь всего интимного как стихийного и неподконтрольного. Для отечественного кинематографа это сразу стало серьезной проблемой: невозможность избежать показа „любовных сцен” потребовала, преимущественно на раннем этапе (начало 1930-х годов), изобретения особого кинематографического языка говорения о любви и эротике. Основная сложность состояла в том, что этот язык должен был отличаться от „буржуазного” (голливудского, дореволюционного российского), но при этом оставаться языком говорения о любви, без которого невозможно представить основные кинематографические жанры».

Среди прочего: «…мы опишем один из характерных кинематографических приемов перевода эротического напряжения в легитимную дискурсивную и вербальную форму: мотив любовных посредников и использование для объяснения с любимой фигуры „воображаемого друга”».


Александр Жолковский, Лада Панова. Больше чем мастер. Поэтика и прагматика антисталинской эпиграммы Мандельштама. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2020, № 9 <http://zvezdaspb.ru>.

«Незаурядная судьба этого стихотворения (далее — „Мы живем”) включала арест и последующую гибель автора, долгие годы безвестности текста, его полуфольклорное существование в списках и памяти узкого круга лиц, публикацию сначала за рубежом (1963), а в конце концов и на родине (1988), и признание в качестве едва ли не главного мандельштамовского хита — бесспорной жемчужины в его короне. Литература о стихотворении огромна, и многое уже сказано. Оставляя за рамками статьи весь его человеческий, исторический и социальный контекст — возможные импульсы к его созданию, самоубийственность его сочинения и декламирования первым слушателям, перипетии его бытования и дальнейшей судьбы М., — мы обратимся к собственно поэтической стороне дела. Этим мы не хотим преуменьшить символический статус стихотворения как редкого акта сопротивления наступавшему сталинизму, но полагаем, что его ценность никак не сводится к демонстрации гражданской доблести автора. Перед нами в полном смысле поэтическая жемчужина, более того, „типичный Мандельштам”. Развивая богатый опыт предшественников, мы сосредоточимся на центральном вопросе: в каком смысле это шедевр и притом именно мандельштамовский».


Иван Засурский. Пелевинщина, или мистический реалист. Виктор Пелевин как «непобедимое солнце» современной русской литературы. — «Частный корреспондент», 2020, 16 октября <http://www.chaskor.ru>.

«Вопрос о том, является ли все творчество Пелевина описанием одного „мира”, подверженного развитию и угасанию, либо его произведения описывают различные, параллельные вселенные, может стать хорошей темой для конференции о писателе когда-нибудь после пандемии и вряд ли может быть разрешен окончательно».


Как поэт Евгений Баратынский стал поэтом Евгением Баратынским. Алина Бодрова — об истории репутации выдающегося литератора пушкинской эпохи. Текст: Мария Нестеренко. — «Горький», 2020, 15 октября <https://gorky.media>.

Говорит филолог Алина Бодрова: «Белинскому принадлежит ряд уничижительных высказываний о Баратынском — прежде всего, высокомерные и неприязненные рецензии на сборники 1835-го и 1842 года, претендовавшие, как это часто бывало у Белинского, на статус окончательной историко-литературной оценки. По его убеждению, Баратынский — „поэт уже чуждого нам поколения”, а его произведения, „будучи и теперь изящными, как и всегда были, уже не имеют теперь той цены, какую имели прежде”».

«Но для Белинского новаторство „Сумерек” осталось недоступным и неважным — прежде всего, из-за несогласия с поэтической антипрогрессистской идеологией Баратынского. Отвергая новые стихи как „несовременные” и несвоевременные по мысли, а прежние — из-за чрезмерного внимания к форме, Белинский в рецензии 1842 года отказывает автору „Сумерек” в месте в актуальном литературном пантеоне, хороня его еще при жизни».

«Настоящее переоткрытие, своего рода литературная реабилитация Баратынского происходит уже в Серебряном веке. Как и Некрасов в 1850-е годы, символисты пытаются найти себе предшественников внутри русской поэтической традиции и „открывают” тех, кто, как им кажется, несправедливо забыт, — например, Баратынского, Тютчева, Жуковского. Здесь очень важную роль сыграл Валерий Брюсов, который интересовался Баратынским не только как поэт, но и как филолог. Брюсов перепечатывает в „Русском архиве” несколько забытых вещей Баратынского, выступает в печати с разоблачением домыслов о том, что Баратынский мог послужить прототипом Сальери как „завистник” Пушкина. Если мы посмотрим на поэтическую продукцию старших и младших символистов и даже акмеистов и футуристов, то увидим, что Баратынский для них всех оказывается важной фигурой».


Сергей Калашников. Поэтика и политика «стансов»: Пушкин — Пастернак — Мандельштам. — «Знамя», 2020, № 10.

«Рукопись стихотворения [Бориса Пастернака] была послана Полонскому в „Новый мир” в августе 1931 года. В майском номере 1932 года с еще одним стихотворением из „гражданской триады” („Весенним днем тридцатого апреля…”) его текст был опубликован, но без четвертой ключевой строфы (поэт сам исключил ее), которая предельно четко артикулировала связь с пушкинскими „Стансами” точным воспроизведением цитаты:


Но лишь сейчас сказать пора,

Величьем дня сравненье разня:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.


В августе 1932 года в издательстве „Федерация” выходит первое издание книги „Второе рождение”, где стихотворение опубликовано в полном виде. Е. Б. Пастернак однозначно утверждает, что оно обращено к Сталину. Даже несмотря на то, что адресат не указан, опознается он достаточно легко благодаря пушкинскому первоисточнику: Пушкин напрямую обращается к только что взошедшему на престол после декабристского мятежа Николаю Павловичу. Очевидно, что внутри этого лирического сюжета Пастернак отождествляет себя с Пушкиным (то есть Поэтом как таковым), а Сталин на уровне текстовых аналогий уподобляется Петру Великому, то есть властителю par excellence. <…> Однако во втором издании „Второго рождения”, осуществленном осенью 1934 года „Советским писателем”, „Стансы” вовсе отсутствуют...»


Классик под сенью великих. К 150-летию Александра Куприна. Отвечают Татьяна Кайманова, Александр Мелихов, Олег Лекманова, Елена Погорелая. Текст: Афанасий Мамедов. — «Лабиринт», 2020, октябрь <https://www.labirint.ru>.

Говорит научный сотрудник пензенского Литературного музея, автор и редактор «Купринской энциклопедии» Татьяна Кайманова: «В нашей памяти вертится десяток повестей и рассказов, всеведущий дядюшка Интернет приводит список только в 140 наименований. В полном собрании сочинений найдете уже 600. За последнее время в столичных архивах и библиотеках мне удалось выявить около 200 произведений, которые никогда не входили в собрания сочинений Куприна, большая часть их не перепечатывалась с 1917 — 1920-х гг. Для Купринской энциклопедии я составила алфавитный список его произведений, и вы будете приятно изумлены, узнав, что их более 950 в различных жанрах. Но не все художественное наследие Куприна собрано, только в этом году нашла в архиве еще две рукописи — неизвестные политические статьи Куприна. <…>

Практически неизвестен Куприн — переводчик в прозе, в частности, переводчик Стриндберга, которого, по собственному признанию, он чувствовал сердцем и переводил психологически точно. Но где искать эти издания („Исповедь безумца”, „Красная комната”) — у букинистов в Швеции? Еще не опубликован и ждет в архиве своего часа стихотворный перевод шиллеровского „Дона Карлоса”, выполненный Куприным в 1918 году.

Не собрано эпистолярное наследие писателя, и хотя значительная часть писем включена в 10-й том собрания сочинений (М., Воскресенье, 2007) и в книгу „‘Врут как зеленые лошади’. Куприн в воспоминаниях, письмах, документах” (Пенза, 2020), необходимо, чтобы эпистолярий был издан полно отдельной книгой. Я уже и название придумала из письма И. С. Шмелева: „Александр Иванович, огрызнитесь письмецом!”

<…> В куприноведении требуют решения такие вопросы, как академическое издание Полного собрания сочинений Куприна; Библиографический Купринский сборник; Летопись жизни и творчества А. И. Куприна».


Александр Когаловский. Миф о поэзии: «Ленинградская хрестоматия» Олега Юрьева. Об одной из важнейших поэтических книг последних лет. — «Горький», 2020, 14 октября <https://gorky.media>.

О книге: Ленинградская хрестоматия (от переименования до переименования. 1924 — 1991). Составитель Олег Юрьев. СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2019.

«Антология состоит из отобранных Юрьевым стихов ленинградских поэтов — начиная с Михаила Кузмина и заканчивая Сергеем Стратановским; каждое стихотворение сопровождается эссе о поэте и его месте в ленинградской традиции. Большинство этих комментариев написал сам Юрьев — часть из них были уже опубликованы, например, в его сборнике „Неспособность к искажению”. Единичные написаны его близкими друзьями и единомышленниками — Валерием Шубинским, Еленой Шварц, Ольгой Мартыновой. Для стороннего читателя книга представляет собой лишь собрание стихов с любопытными комментариями, во второй половине книги часто мемуарного свойства. Однако следует отдавать себе отчет, что идея книги произрастает из феномена ленинградского андеграунда, к последнему поколению которого относится и сам Юрьев — московское подполье было чем-то совсем иным, и по поэтикам, и по внутреннему устройству. Ленинградцы искали себя в первую очередь в ощущении жизни на руинах русского модернизма, со всей его историей и мифологией».

«О том, что существование непрерывной ленинградской поэтической традиции, автономной и воспроизводящей себя, именно миф, было ясно с самого начала. В конце концов, Юрьев и сам не может внятно объяснить, как само наличие в мире стихов Геннадия Гора, неизвестных вплоть до 1990-х годов, смогло обеспечить рождение ленинградской второй культуры. Таких непроясненных мест в книге действительно много — как я уже сказал, это ни в коем случае не академический труд».


Надежда Кондакова. Князь русской поэзии. Стихи Бунина недооценены и современниками, и потомками. — «Литературная газета», 2020, № 42, 21 октября <http://www.lgz.ru>.

«Первые семь лет (1896 — 1903) — это „молодые стихи”, их около 200, плюс переводы поэмы Генри Лонгфелло и европейских поэтов. Второй — самый плодотворный период — „зрелости” (1903 — 1918): за 15 лет написано более 500 стихотворений и сделан перевод трех больших драм Байрона. И последний этап (1918 — 1953): в постреволюционной России и в эмиграции за 35 лет написано примерно 60 стихотворений… Вывод советских литературоведов „упадок творчества вне родины” — не принимается. „Бунин приходил в ярость, читая или слыша подобные высказывания. Он до старости был полон сил и не мог примириться с такими суждениями, считая их клеветой”, — свидетельствует Г. Адамович».

«Бунин дебютировал как поэт в возрасте 16 лет. Первая его книга, изданная в Орле в 1891 году тиражом 1250 экземпляров, осталась нераспроданной. Литературная известность пришла с чудесным переводом „Песни о Гайавате” (1896) и сборником „Листопад” (1901), вышедшем в символистском издательстве „Скорпион” — под эгидой „самого Брюсова”. В 1903 году Иван Алексеевич стал лауреатом престижной Пушкинской премии, присуждаемой Императорской академией наук. Выдвинул его на эту премию А. П. Чехов. В 1909 году 39-летний Бунин во второй раз становится лауреатом этой же премии, и вновь — за поэзию, после чего избирается почетным академиком по разряду изящной словесности. Казалось бы, успех очевиден, признание высоким жюри — заслуженное. Но именно здесь и кроется упомянутая выше драма — официального признания, с одной стороны, и откровенного непризнания — с другой, его поэзии теми, кто задавал тон в литературных процессах своего времени. <…> При этом были и откровенно враждебные высказывания, как, например, в рецензии авторитетного Н. Гумилева, опубликованной в „Аполлоне” 1910 года: „Стихи Бунина, как и других эпигонов натурализма, надо считать подделками, прежде всего потому, что они скучны, не гипнотизируют” или — в отзыве не менее авторитетного в ту пору Короленко: „Эта внезапно ожившая элегичность нам кажется запоздалой и тепличной”».

«Сблизившийся было в начале нового века с символистами, „первенцами российского урбанизма”, Бунин быстро понял, что их ничто не роднит, кроме возраста».


Андрей Краснящих. Бунин в Харькове. — «НГ Ex libris», 2020, 22 октября <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.

«Итак, старший брат писателя Юлий Бунин (1857 — 1921) — тоже литератор, поэт и публицист, а еще революционер-народник — жил в Харькове в 1881 — 1884-м и потом в 1889 — 1890 годах. Весной 1881-го его — студента математического факультета Московского университета — сослали сюда за участие в студенческих беспорядках, он доучивался в Харьковском университете и окончил его в 1882-м. <…> Отправившись в 1889 году вслед за братом в Харьков, восемнадцатилетний Иван Бунин поселился у него в доме № 12 по Скрипницкому спуску (ныне улица Воробьева): „В какой-то тихой улочке, идущей под гору, в каменном и грязном дворе, густо пахнущем каменным углем и еврейскими кухнями, в тесной квартирке какого-то многосемейного портного Блюмкина…” („Жизнь Арсеньева”…). Думается, скорее всего Юлий снимал квартиру именно здесь, потому что практически центр: пять минут подняться — и Пушкинская, еще две минуты — и Сумская; при этом, должно быть, очень дешево — так как еврейский район. Вернее, специального еврейского района или гетто в Харькове не было, Харьковская губерния вообще не входила в черту оседлости, единственная из украинских, но евреев — купцов, ремесленников, оставных солдат, студентов, предпринимателей, которым разрешалось селиться вне черты, в Харькове жило много (только официально, по переписи 1887 года, 1207 семей) и в разных районах города. Та улица, где Юлий снимал квартиру, как раз находилась между двумя (их и было в Харькове только две на то время) синагогами — солдатской внизу и купеческой наверху, — поэтому весь квартал был еврейским, что называется, местом компактного проживания».


Алексей Любжин. Взлет и падение русского Гомера: почему мы не читаем Хераскова. Алексей Любжин — о печальной литературной судьбе одного из крупнейших русских поэтов. — «Горький», 2020, 13 октября <https://gorky.media>.

«Катастрофа, которую пережила слава Михаила Матвеевича Хераскова, не знает себе равных в русской литературе. Если после его смерти (1807 г.) и лет пять после нее он был в глазах публики одним из лучших русских поэтов, то году примерно в 1830-м тот, кто не считал его бездарным графоманом, рисковал прослыть опасным вольнодумцем; не помню ни одного человека, кто решился бы на это. Херасков предчувствовал такой поворот. В беседе с Сергеем Николаевичем Глинкой престарелый поэт, уже стоящий одной ногой в могиле, сказал ему, что верит в бессмертие души, но в поэтическое бессмертие не верит».

«Обычно причину гибели славы поэта объясняют тем, что в 1815 году появились две недоброжелательные к нему статьи — одну из них написал крупнейший русский критик первой четверти XIX века А. Ф. Мерзляков, другую — недоучившийся студент П. М. Строев, который позднее окажет громадные услуги русскому архивному делу. Однако же это объяснение не выдерживает критики. Мерзляков нападал не только на Хераскова, но и на Жуковского с Пушкиным; они если и заметили эти поползновения, никак от них не пострадали».

«Неискушенный читатель сталкивается тут с обратной перспективой. Херасков — смелый модернист — кажется устаревшим, поскольку процесс, которого он был двигателем и частью, зашел еще дальше. С другой стороны, если у кого-то есть архаические вкусы и он ищет древнего, Херасков удовлетворяет их хуже, чем современники, — у них архаика насыщеннее и ярче, и Тредиаковский с Державиным выиграют... Тот, кто проходит средний участок пути, всегда подвергается этой опасности».


Александр Марков. Университетская поэтесса. Настоящее как благородство в творчестве Луизы Глик. — «Научно-образовательный портал IQ», 2020, 9 октября <https://iq.hse.ru>.

«Понять фигуру университетского поэта с нашей точки зрения непросто: нам ближе „Пнин” Набокова, исследование, почему русский талантливый человек не может вписаться в кампусную среду — его амбиции будут восприниматься как чудачество, его связь с культурой Достоевского и Толстого — чуть ли не как роскошь, неуместная среди осторожных и рассудительных делателей науки. Какой-то невольной карикатурой на университетскую поэзию было то, что позднесоветские критики называли „тихой лирикой”: пейзажные зарисовки, рассказы о глубоких, медитативных, но как будто однообразных переживаниях, немного сбивчивая речь вокруг успокаивающих вещей».

«Но „тихая лирика” была инертной, тогда как университетская поэзия — очень упорная, как упорны сотрудники лабораторий, ведущие эксперимент к завершению. Она не оглядывается на эмоции прошлого, но живет только настоящим, где должно появиться самое важное, например, новое лекарство. В США университетская поэзия противостоит и школам больших городов, и рок- и рэп-поэзии, и гневной социальной поэзии, но она никогда не становится маргинальной, как у нас для поколения „Что делать” был маргинален усадебный Фет».


Светлана Михеева. Среднерусский аноним. О поэзии Владимира Соколова. — «Textura», 2020, 17 октября <http://textura.club>.

«Окрещенная „тихой лирикой”, его поэзия, в общем-то, и не была тихой, но лишь в высшей степени гармонической. Она обладала неправильно опознанным свойством быть на своем месте, на истинном месте поэзии — не зазывать и оглашать, а представлять неочевидную сторону вещей очевидных, обретая себя в попытке отражать неотразимое. А если мы взглянем на поэтическое послание Соколова с птичьего полета, сверху и целиком, то обнаружим в ней его основной мотив — мимолетность происходящего, прерывистое дыхание человеческой жизни между Судьбой и Провидением в незыблемом спокойствии абсолюта. <…> В советской риторике подобная трактовка была бы, конечно, невозможна. Вадим Кожинов, защищая Соколова в достопамятных семидесятых от нападок литературоведа и критика Аллы Марченко и объясняя важность его стихов, апеллирует к некоему особому „открытию Родины”, открытию, имеющему „предельно интимный характер”, но „обладающему исторической и социальной широтой взгляда”. Катастрофические, по требованию времени, формулировки, не содержащие для поэта ничего, кроме унижения».

«Сегодня Соколов не в опале, не в забвении — он просто задвинут совокупностью обстоятельств еще дальше на полочку. Не то чтобы он неугоден — он, полагаю, просто непонятен».


Владимир Можегов. Кому была выгодна смерть Пушкина. — «Взгляд», 2020, 19 октября <https://vz.ru>.

«И дело тут, конечно, не только в предательстве (уснувший брат) и отступлении от идеалов ордена. Как поэтический и философский гений, как глава русской национальной партии, Пушкин был, несомненно, самым опасным врагом революции. И ради успеха дела должен был как можно скорее уйти с дороги».


Анна Наринская. Онлайн убьет важнейшие особенности образования. Беседу вел Борис Кутенков. — «Учительская газета», 2020, № 42, 20 октября <http://ug.ru>.

«У [Григория] Дашевского есть такая книжка — „Памяти Н. А. Куна”. Кун обрабатывал античные мифы для детей, и мы все читали их именно в его изложении. Там есть мое любимое гениальное стихотворение „Итака” и еще несколько стихов, которые как бы апеллируют к античным мифам и дают возможность современному человеку отождествлять себя с их героями. И если препарировать „Итаку”, то каждый из нас немного Одиссей. Мы все когда-то прошли этот путь домой: вот это понимание, что от оставленного дома тебя отделяет какое-то невероятное пространство, даже если ты находишься на самом деле на соседней улице. Это ощущение себя чужим, когда ты домой уже пришел… Как мы соотносим себя с мифом и вообще с культурой? Как наше сознание и душа их осваивают? Вот эти вещи можно обсуждать с учениками. Если же говорить о критике, то я, в частности, посоветовала бы всем прочесть рецензию Дашевского, посвященную „Жизни и судьбе” Гроссмана. По-моему, один из лучших анализов этого произведения. Очень короткий, заметим. Еще у него есть текст „Как читать современную поэзию”. Это практически инструкция. Думаю, что если бы мы это читали, то, например, не было бы смешных разговоров вокруг последней нобелевской лауреатки».


Лиза Новикова. Поэтическая справедливость. Нобелевская премия по литературе присуждена Луизе Глюк. — «Коммерсантъ, 2020, на сайте газеты — 8 октября <http://www.kommersant.ru>.

«Теперь малейшие подробности биографии Луизы Глюк неизбежно вызовут всеобщий интерес. Но все эти подробности, включая особенности воспитания, когда детей вечно не слышат и им приходится искать поддержки в книгах, ранний интерес к поэзии, семейные трагедии и личные драмы вроде подростковой анорексии, можно обнаружить в ее четырнадцати поэтических сборниках. Депрессивность Сильвии Плат, влияние Эмили Дикинсон и Роберта Лоуэлла, темы мифологии, религии и величия природы („Что другие нашли для себя в искусстве, / я нашла в природе. Что другие нашли / в земной любви, я нашла в природе. / Так просто. Но в ней не было голоса”) — все уже поименовано и отрефлексировано. В нобелевской рекомендации упомянут еще и юмор, но российскому читателю обнаружить его пока не представляется возможным».

«По сути, Нобелевка в самом деле проголосовала за спасительную силу поэзии как таковой, гибкой и сильной, способной разговаривать с читателем поверх политических барьеров. Когда поэт — это даже не только имя, которое может быть на слуху, а может и не быть. Это сборники, стихи, тексты, читая которые мы проживаем общую жизнь».


Пятая роза творила чудеса. Дмитрий Бобышев о прекрасной сложности Ахматовой, своих полифонических поэмах и поисках большого стиля у Иосифа Бродского, Анатолия Наймана и Евгения Рейна. Беседу вела Лариса Пушина. — «НГ Ex libris», 2020, 15 октября.

Говорит Дмитрий Бобышев: «Не стоит особенно верить этому мифу о Бродском. Я не думаю, что он обошел по числу посвящений, например, Франческо Петрарку, написавшего 366 сонетов к Лауре. К тому же Евгений Рейн однажды поведал миру, как этот миф создавался. Он был очевидцем того, как Иосиф готовил переиздание своих стихов, снимая посвящения другим прекрасным дамам и заменяя их инициалами „М. Б.”. Да, мы с ним оказались соперниками, но я считал, что в личные отношения не следует впутывать посторонних, а он поступал ровно наоборот, разыгрывая страсти на публике. Результатом этого явилась жирная сплетня, которая потянулась за мной через всю жизнь: „увел Марину”... Сменился век, даже тысячелетие, и вот наконец она докатилась и до Америки. И не где-нибудь на задворках, а в престижном New Yorker сообщили urbi et orbi, что я, мол, „украл герлфрендку” у лауреата... Да разве она чья-то собственность?»

«Книгу [поэм «Петербургские небожители»] предваряет моя статья с полемическим названием „Преодолевшие акмеизм”. В ней я рассказываю о попытках и поисках большого стиля в нашей ахматовской группе поэтов 60-х годов — попытках, которые продолжались и в дальнейшем. Сама Ахматова преодолевала тогда акмеистический канон, когда-то установленный по меркам „прекрасной ясности”. На образцах ранних стихов Ахматовой он был провозглашен герольдом акмеизма Виктором Жирмунским в докладе „Преодолевшие символизм”. Но полифоническая, многоплановая „Поэма без героя” поздней Ахматовой переполнила и перехлестнула собой эти узкие мерки. Ее новый стиль я бы назвал „прекрасной сложностью”».


Инна Ростовцева. Поэт тревожного присутствия. К 90-летию со дня рождения Алексея Прасолова. — «Литературная газета», 2020, № 41, 14 октября.

«Сегодня трудно представить себе, что поэт такого мощного звучания и предчувствия трагического разворота своей судьбы мог быть причислен критикой к „тихим лирикам”. Отчетливо понимаешь, что попадание поэта в „обойму”, „поколение”, „группу” в 60-е годы давало ему возможность войти в литературный процесс. Вместе с Рубцовым, Соколовым, Передреевым, Жигулиным, Тряпкиным Прасолов был внесен в ряд „тихих” традиционных русских лириков, противоположных „громким”, новаторам Вознесенскому, Евтушенко, Ахмадулиной и другим. Он был замечен, отмечен и оценен. Как „тихий”. И эта оценка держалась долго. Односторонняя прямолинейность этого критического взгляда сегодня очевидна. Прасолов был другой. Слишком самобытный — из страны философов, глубоко индивидуальный, резко непохожий на „благополучных” (его слово) самим „веществом существования” в мире».

«<…> Когда в сентябрьской новомировской книжке за 1964 год появилась его первая большая подборка 10 стихотворений — по словам Твардовского, такой большой подборки в журнале удостаивались только такие мастера, как Маршак. Однако даже это обстоятельство не повлияло на тон обсуждения в воронежском Союзе писателей прасоловского столичного дебюта, причем именно „глубина традиции и высота смысла” (В. Кожинов) были поставлены под иронический прицел выступающих».

«Прасолова не издавали в столице тридцать с лишним лет. Последняя книга его стихотворений с послесловием Юрия Кузнецова вышла в Москве в издательстве „Современник” аж в 1988 году. За это время Рубцова, которого Прасолов, уступая в звуке („Шершавый шорох слов моих...”), превосходит в мысли, переиздали энное число раз. Странная ситуация… Необходимо Избранное лирики Прасолова — 100 лучших его стихотворений, — тщательно составленное, текстологически выверенное, без произвольных усекновений текста, ошибок и откровенных ляпов („шнуры дымились” вместо правильного — „шпуры”); оформленное так, чтобы небольшой томик можно было взять в руки…»


Александр Секацкий. «Основная беда человечества — потеря энергии желания». Беседу вел Алексей Коленский. — «Культура», 2020, № 7, 30 июля; на сайте газеты — 31 августа <https://portal-kultura.ru>.

«Не будем забывать, что в большинстве случаев людьми (имеем ли мы в виду „народные массы” в марксистском смысле или атомарных индивидов) владеют вовсе не идеи, а интересы, а еще чаще просто инерция. Идеи врываются в мир и стремительно меняют его, но прийти они и вправду могут откуда угодно: из физики, из музыки, из опыта странствий, кажется, даже из случайной мутации высказываний, на роль идей никак не претендовавших. Они, разумеется, приходят и из философии, но, кажется, даже сам философ не может предугадать, что именно из его выкладок окажет преобразующее воздействие. В знаковой работе Жиля Делеза и Феликса Гваттари „Анти-Эдип” фоновый уровень в обществе составляет так называемое желающее производство, то есть процесс, при котором производятся желания и микрожелания. Самое удивительное, что об этих желаниях нельзя определенно сказать, чьими именно желаниями они являются. Они, конечно, могут быть присвоены, но если присвоения не происходит, они все равно производятся и, если угодно, сами себя хотят (желают)».

«<…> Сегодня мы фиксируем резкое падение желающего производства».


Шведский связной: кто помогал Александру Солженицыну передавать материалы на Запад. Интервью с бывшим иностранным журналистом в Москве Стигом Фредриксоном. Текст: Елизавета Александрова-Зорина. — «Горький», 2020, 22 октября <https://gorky.media>.

Говорит Стиг Фредриксон: «Наши тайные встречи в Москве должны были быть очень короткими, мы могли говорить только о том, что он мне принес, что я ему принес. Мы не имели возможности говорить о политике. Александр Исаевич был диссидентом, врагом Советского Союза номер один, так как он боролся против цензуры, несвободы и тоталитарного общества, и я думал, что у него такие же взгляды, как у меня. Что раз он боролся против Советского Союза, то, наверное, хотел для своей страны общественное устройство, похожее на общественное устройство в моей стране, с плюрализмом, многопартийностью и так далее. А потом оказалось, что нет, это не так. Но то, что мы не разделяли взгляды друг друга, не вредило нашей дружбе. Я считаю, что он всегда был благодарен за все, что я для него сделал».


Дмитрий Шеваров. Молитва в бездождие. Деревенский дневник лета 2010 года. — «Дружба народов», 2020, № 8.

«5 июля [2010] <…> Любая старая книга в России — это что-то чудесное. Ее могли сжечь, утопить, втоптать в грязь, раздергать на курево… но вот — она жива: у нас в руках.

Это же бабочка. Представьте бабочку, которая прилетела к вам из 1896 года.

Я недавно узнал об истории Севастопольской Морской библиотеки, созданной адмиралами М. П. Лазаревым и П. С. Нахимовым. Библиотека пережила пожар 1838 года, бомбежки Крымской войны, эвакуацию обозом в Николаев, возвращение в Севастополь, обстрелы с моря 1914 года, бомбардировки 1942-го, эвакуацию морем. <…>».


Евгений Шталь. Рыжие люди, когда пьют, краснеют. Как творчество Ивана Бунина отразилось в прозе Венедикта Ерофеева. — «НГ Ex libris», 2020, 22 октября.

Среди прочего: «Цитаты из Бунина имеются во многих записных книжках Ерофеева. Кроме того, для задуманной им стихотворной антологии он отобрал к 31 июля 1969 года 34 стихотворения Бунина. Интересовали его и факты бунинской биографии: „Вера Николаевна говорит мужу своему Ивану Бунину: ‘Ты совершенно обезумел, Иоанн!‘” (записная книжка 1966 — 1967 годов)».


«Я так писать не буду, не буду, не буду…»: большое интервью к юбилею Ивана Бунина. Почему мы еще так мало знаем о жизни и творчестве великого русского писателя. Текст: Анна Грибоедова. — «Горький», 2020, 23 октября <https://gorky.media>.

Говорит старший научный сотрудник Института мировой литературы (ИМЛИ) РАН Сергей Морозов: «Конечно, подготовка научного полного собрания сочинений Ивана Бунина — наша главная цель. У нас в ИМЛИ имени Горького РАН есть бунинская группа, сложившаяся лет 5-7 назад. И мы сразу идем по многим научным направлениям, пытаясь решать возникающие вопросы и проблемы. Хотелось бы отметить работу замечательного исследователя, доктора филологических наук Татьяны Двинятиной, которая несколько лет назад подготовила научное издание поэзии Бунина. Этот двухтомник под названием „Стихотворения” вышел в серии „Новая библиотека поэта”, и это первое научное издание поэзии Бунина. Так что теперь, если возникает вопрос по его поэзии, мы можем обращаться к этому двухтомнику и только к нему».

«Обычно Бунин датировал свои произведения, но бывало и так, что даты отсутствовали. Кроме того, нередко и в поэзии, и в прозе Бунина встречаются разночтения в датировках. Мы стали думать — почему так. Оказалось, что Бунин часто пользовался разными стилями, старым и новым. Дело в том, что он всю жизнь не мог примириться с произошедшими в России революциями, вынудившими его стать изгнанником. Он и в эмиграции пытался жить по старому русскому календарю. Поэтому в печати Бунин датировал сочинения одной датой, а в автографе часто ставил двойную дату. Исходя из этого мы увидели, что в печати дата нередко ставилась по старому стилю».

«Для Бунина правка была священнодействием. Он не мог отдать в печать текст без правки, не сделав его, как он считал, более совершенным. Этот процесс был многоступенчатым. Он происходил и в самом начале работы над сочинением и даже после того, как оно было напечатано. Зачастую бывало, что Бунин сдавал текст в редакцию, его там набирали, присылали гранки, и он эти гранки исправлял, а затем опять посылал открытки с просьбами: мол, ради Бога, иначе я с ума сойду, вот там, в таком-то месте, уберите это слово, поставьте другое или вот там надо поставить запятую или многоточие, а не точку. И даже после того, как выходила первая публикация, он мог снова это сочинение поправить и опубликовать заново, и так не один раз. Если взять какое-нибудь бунинское произведение и посмотреть все его авторские публикации, то окажется, что фактически в каждую из них он вносил правку. И почти всегда она была связана с сокращением написанного».


«Язык помогает человеку оставаться внутренне свободным». Декан философского факультета МГУ Владимир Миронов — об автономии философов, интроспекции и диалоге культур. Текст: Серое Фиолетовое. — «Нож», 2020, 20 октября <https://knife.media>.

Говорит Владимир Миронов: «Когда я был в Японии, мы беседовали с философами, и они мне рассказывали, какой должна быть философия и как в Японии она отличается от европейской философии. Есть иероглифы и нет прямой понятийной системы потому, что, если вы переводите, например, японский стих, приводили они пример, вы должны рядом еще и рисовать картинку, потому что иероглиф — это еще и визуальный образ. Долго я их слушал, мы беседовали, а потом я говорю как декан факультета — ну ладно, это все хорошо, а покажите мне учебный план, как у вас учат философию в Японии, и они мне показали его. И как вы думаете, что я увидел? Курс по истории философии начинается все с той же античной философии. То же самое я потом повторил в Китае, получив аналогичный результат. Понятно, что там присутствует и своя философия, как у нас присутствует русская, которая вряд ли включена в преподавание во всех странах, но общие принципы преподавания весьма сходные».

«Так произошло, что греки задали нам цивилизационный путь развития, основанный на примате рационально-теоретического сознания, что затем приводит и к становлению наук, и к развитию технологий. Возможны были другие варианты развития человечества, но реализовался именно этот».

Владимир Миронов скончался как раз 20 октября 2020 года, и это его последнее интервью.


Составитель Андрей Василевский



ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»

Декабрь


50 лет назад – в № 12 за 1970 год напечатана повесть Ю. Трифонова «Предварительные итоги».

60 лет назад – в № 12 за 1960 год напечатана повесть Александра Бека «Резерв генерала Панфилова».

90 лет назад – в № 12 за 1930 год напечатана повесть Мих. Зощенко «М. П. Синягин».




 
Яндекс.Метрика