Александр Кушнер
ВСЕ РАДОСТИ МИРА
стихи

Кушнер Александр Семенович родился в 1936 году в Ленинграде. Поэт, эссеист, лауреат многих отечественных и зарубежных литературных премий. Автор более тридцати книг стихотворений и филологической прозы. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Санкт-Петербурге.


Александр Кушнер

*

ВСЕ РАДОСТИ МИРА



* * *


Архилох, Державин или Фет?

Кажется, под именами разными

Жил во все века один поэт

Солнечными днями и ненастными.


Кажется, душа, одна на всех,

Им была дана, певцам и пленникам.

И не важно, кто имел успех,

Кто прошёл, не нужен современникам.


Ни язык не важен, ни страна,

И судьба — слепое дело, тёмное.

Не перечислять же имена.

Сходство есть какое-то врождённое.


Пушкина ли, Гёте предпочесть —

В ком из них душе вольнее, страннице?

Есть в её устройстве, что-то есть

Общее, при всей меж ними разнице.



* * *


Как бы я ни любил эту зелень сада

Или солнечный луч на стене в прихожей,

Вечной жизнью меня соблазнять не надо:

Ничего нет печальней и быть не может.


Если вечная жизнь в самом деле вечна

И дарить за усладой должна усладу,

Как ужасна она и бесчеловечна!

Позавидуешь камню и звездопаду.


Жить и жить, наслаждаться и наслаждаться,

Счёт вести на бессчётные миллионы

Лет — как это мучительно, друг Гораций!

Неужели такие мы все сластёны?


Или к душам приходит пророк: «Поверьте, —

Говорит, — всё пройдёт, и бессмертье тоже,

И дождётесь воистину чудной смерти,

Абсолютной, спокойной, на сон похожей»


Ад, если бы он был...


Ад, если бы он был, то готикою ранней

Порадовал бы нас, наверное, и поздней,

А может быть, ещё острей и многогранней

Он был бы, горячей, мощней и грандиозней,

Похожий на костёр, на вздыбленное пламя,

К нему из райских рощ тянулись бы туристы —

И он бы обжигал своими языками,

Облизывал бы их, дымящийся и мглистый.


А рай, когда б он был, то, может быть, барочным;

Могу его себе представить и ампирным;

А ренессансный рай мне нравился бы точно,

С сиянием его приветливым и мирным,

Меня бы и модерн устроил светлоокий,

Его парадный двор как сцена круговая,

Гуляете один, но вы не одиноки.

Да только не хочу ни ада я, ни рая.



У памятника


Как памятнику надоели встречи,

Свиданья, поцелуи и объятья

Вблизи него, и шарфики, на плечи

Накинутые, пиджаки и платья,

Как памятнику надоели взоры,

Друг к другу устремлённые, и слёзы,

И все эти восторги, разговоры,

Улыбки, привлекательные позы!


Как памятнику надоело вечным

Свидетелем всё тех же искушений

Быть, зрителем и стражем безупречным,

И очевидцем смены поколений,

Не лучше ли не заслужить народной

Любви, не ёрзать тенью исполинской

По клумбам и кустам, свой дух бесплотный

Укрыв во тьме ночной, как Баратынский?



* * *


Смотрим новости мрачные мы,

Сообщения страшные слышим.

Есть у нас «Пир во время чумы»,

И ещё один пир не напишем.


Джаксон умер, умрёт Вальсингам,

Мери тоже умрёт. И Луиза.

Пировать и не хочется нам.

Жук останется, выживет крыса.


Небеса безответны опять,

Только облако мчится куда-то.

И печальный вопрос задавать

Просто некому. Да и не надо.



* * *


Фасад казался мыслящим,

Хотелось мысль понять.

Он был в граните высечен

И вечности под стать,

С чудесной асимметрией

Своих полуколонн,

Казалось, при безветрии

Волнами ходит он.


И в нём потустороннее,

Казалось, что-то есть,

И странная гармония,

И сумрачность, и честь

Не меньше, чем у Гектора,

И знанье, может быть.

Хотелось архитектора

О жизни расспросить.



* * *

Владимиру Рецептеру


Ты кто? — Я Евтерпа, в руках моих лира.

А ты? — Мельпомена. А ты? — Терпсихора.

И дальше, по списку. Все радости мира

От их хоровода зависят и хора.

Здесь Талия тоже, с комической маской,

Урания с небом ночным, Каллиопа,

И каждая с дружеской входит подсказкой,

С цветами не хмеля, так гелиотропа.


И только одна тяжела и уныла,

Ступает угрюмо и смотрит тоскливо.

Не клумба — ей больше подходит могила,

Спроси её тихо: Как звать тебя? — Клио.

Со свитком и грифельной палочкой, свиток

Измазан не краской — запёкшейся кровью,

Живёт она как бы в ущерб и в убыток

Себе же, лелея тоску свою вдовью.



* * *


Дом на взморье центральным своим фасадом

Обязательно должен смотреть на море,

А иначе сараем он или складом

Представляется или им станет вскоре,

Приспособят его под иные нужды,

А жильцов переселят в другое зданье,

Ведь морскому сверканью они не чужды,

Им бы влажного шелеста и дыханья!


Но и ты, отворачиваясь от жизни,

Как бы стоя к ней боком или спиною,

Погрязая в сарказме и эгоизме,

Тоже к морю повёрнут глухой стеною,

Жизнь и сравнивают, между прочим, с морем,

Называют неточно его житейским,

Лучше б — жизненным, в сговоре или споре

С Чёрным морем, Балтийским или Эгейским.



* * *


Смотрю на собачек в камзолах, штанишках,

Жилетах, фуфайках, цветных телогрейках

И думаю, как это глупо и слишком

Похоже на что? На Гольбейна, Ван Эйка.


Как будто собачке придворною дамой

Вельможей предложено стать, кардиналом.

Как будто её театральною драмой

Хотят соблазнить или праздничным балом.


Собачка упрямится, в счастье не верит

Такое и смотрит на мир не без грусти.

Сейчас перед ней золочёные двери

Лакей распахнёт, а хозяйку не впустит.



* * *


Однажды был и я на вилле Адриана

И помню: вспоминал там Царское Село.

Быть может, поздно жить отраднее, чем рано.

Чем позже начал жить, тем больше повезло.


Жить утром хорошо, жить вечером прекрасно,

Или наоборот. Бывает, по утрам

Не хочется вставать, хотя светло и ясно,

А вечером и дождь не досаждает нам.


Смотря где жить, кем быть, что видеть, в чём спасенье

Искать, найти его иль так и не найти,

Но мрамора в воде живое отраженье,

Но Рим! Но Петербург! Но солнце! Но дожди!





 
Яндекс.Метрика