Наталья Ключарева
ИВАННА — ЖАННА — JEANNE
повесть

Ключарева Наталья Львовна родилась в 1981 году в Перми. Окончила филологический факультет Ярославского университета, работала журналистом, редактором, переводчиком. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Октябрь», «Волга». Автор 13 книг (проза, поэзия, детская литература, нонфикшн). Тексты переведены на 12 языков. Финалист премий «Дебют», «Ясная Поляна», «Заветная мечта», лауреат премии имени Юрия Казакова за 2007 год. Живет в Москве.


Наталья Ключарева

*

ИВАННА — ЖАННА — JEANNE


Повесть



1


Привет. Меня зовут Иванна. Ничего себе имечко, да? Обычно в книжках после подобных заявлений персонаж говорит: «Не знаю, что было в голове у моих родителей, когда они это придумывали». А я вот знаю.

У них в голове была Жанна д’Арк. Они оба на ней просто помешаны. Знаете, кто это? Такая храбрая французская девушка, которая воевала наравне с мужчинами. Люди тогда считали, что женщина должна заниматься только рождением детей и жаркой окороков, и такого равноправия стерпеть не смогли. Поэтому Жанне дали всех победить, а потом быстренько сожгли на костре.

Мама играла эту Жанну в своем театре. Любительском. Так-то она корректор. Нет, не коллектор. Ошибки исправляет, а не долги выколачивает.

А папа писал про Жанну диссертацию. И, как утверждает бабушка Аида (ага, странные имена — это у нас семейное), с детства был в нее влюблен. В эту деву с мечом.

Правда, папа уверяет, что всю жизнь был влюблен только в маму. Это, конечно, сложно понять, ведь они познакомились уже взрослыми. Но я ему почему-то верю. Про всю жизнь. Если бы вы видели, какими глазами он смотрит на маму, вы бы тоже поверили.

Кстати, познакомились они как раз благодаря Жанне. Брали в библиотеке одни и те же книжки про нее. Папа — для диссертации, мама — для спектакля.

Но откуда же взялась Иванна? Против Жанны восстала бабушка Аида.

«Мы же не во Франции! — заявила она. — У нас Жаннами зовут только кассирш в круглосуточном супермаркете!»

С чего она это взяла, не знаю. Я всегда читаю имена у кассирш на бейджиках. И Жанна мне ни разу не попалась. Может, они только по ночам работают?

Впрочем, бабушка Аида обо всем говорит так уверенно, что никому и в голову не придет сомневаться.

«Если вам непременно хочется почтить Орлеанскую деву (это прозвище той Жанны), — сказала бабушка, — возьмите Иоанну или Иоганну. Сколько музыки! Сколько судьбы!»

Но Иоганну отвергли родители. Для ребенка, мол, «это слишком».

«Она же не вечно ребенком будет! Я надеюсь!» — возмутилась бабушка.

В итоге сошлись на Иванне. Типа компромисс. По мне, так лучше бы была Иоганна. Не пришлось бы выслушивать бесконечные тупые шуточки про Ивана или идиотские вопросы, не мальчик ли я?

Ясен пень, мальчик. С двумя косами. Как викинг.

В одной школе нашелся умник, который, услышав мое имя, переспросил: «И ванна? И туалет? Санузел совмещенный?»

Так это ко мне и прилипло. На все два месяца, что я там проучилась. Прямо скажем, Орлеанской деве с прозвищем повезло больше.

Да, в школах я обычно не задерживаюсь. Хорошая традиция для человека, которому каждое знакомство — как выход гладиатора на арену. К голодным львам.

Бабушка Аида уверяет, что это тренирует силу характера. И что к выпускному я стану практически железной. Если доживу. Разумеется, она и не думает поинтересоваться, хочу ли я быть железной? Может, я предпочла бы другой материал. Какой-нибудь, например, гуммиарабик.

Вся эта свистопляска со школами, кстати, тоже происходит по ее воле. Так бабушка Аида борется со старческим маразмом. Не только своим, конечно. Обо всех нас заботится, как же иначе. Она где-то прочитала, что привычное убивает мозг. Если мы день за днем ходим по одной и той же улице, делаем одни и те же дела, то мозг рано или поздно перестает в этом участвовать. Засыпает, а потом и вовсе — отсыхает. За ненадобностью. Вот бабушка и следит за тем, чтобы наши мозги всегда находились в рабочем состоянии. И едва ей кажется, что ничего нового выжать из этого места уже нельзя, бабушка виртуозно, как она умеет, ссорится с квартирными хозяевами — и вуаля, мы переезжаем в другой район. Уф, угроза старческого маразма миновала. Правда, ненадолго.

При этом ориентируется бабушка, конечно же, только на свои ощущения. Но никто не спорит. Ну, вы уже поняли. С бабушкой Аидой у нас в семье спорить не принято.



2


Но в этот раз переездом из района в район не обошлось. Бабушка Аида телепортировала нас в другой мир. Ну, мне так показалось. Если ты вырос в мегаполисе и на десятом году жизни вдруг попадаешь в городок, который можно обойти пешком за полчаса, эффект получается примерно тот же. Первую ночь я даже не могла уснуть от тишины. Звенело в ушах. Слышно было, как на другом конце городка над рельсами переговариваются диспетчеры.

Наш поезд стоял здесь ровно одну минуту и поскорей унесся прочь.

А мы остались. Одни. На совершенно пустой платформе.

«А в этом городе есть жители?» — поинтересовалась я.

«Не делай себя глупее, чем ты есть!» — отрезала бабушка Аида.

И величественно покатила по раздолбанной платформе свой потрепанный оливковый чемодан, купленный в Риме «тысячу лет назад». Точнее, попыталась покатить. Капризные итальянские колесики тут же намертво застряли в какой-то выбоине.

«Тут что, недавно была бомбежка?» — снова спросила я.

На сей раз меня не удостоили ответом. Прошипев слово, за которое на неделю лишают конфет, бабушка вызволила чемодан и ринулась дальше. Родители побрели за ней, согнувшись в три погибели под тяжестью рюкзаков. Как хилые министры Петра Первого на той картине. Правда, если вас каждые выходные не таскали в Третьяковку, вы вряд ли поймете, о чем речь.

А еще вы, наверное, не поймете, почему у нас так мало вещей. Может, следующим поездом приедет контейнер с мебелью и прочим домашним добром? А вот и нет. Римский чемодан, два больших туристических рюкзака и один поменьше — мой — это все, что у нас есть.

Причина, конечно, все та же: бабушка Аида. И ее очередная идея по спасению наших мозгов. Да, бабушка считает, что лишние вещи ужасно вредны. Загромождая квартиру барахлом, мы устраиваем такой же беспорядок у себя в голове. И потом ничего не можем найти. Ни там, ни тут. Где-то раз в месяц бабушка Аида «проводит ревизию», выискивая пробравшиеся в дом лишние вещи. Лишние — это все те, без которых можно обойтись. А обойтись, вы не поверите, можно, действительно, очень малым. Тут, конечно, нужна определенная привычка. Но у нас она давно выработалась. Как же иначе. Да и кочевать с места на место так намного удобнее.

Признаться честно, иногда я думаю: а что если бы у меня была другая бабушка? Не такая… ммм… продвинутая. И звали бы меня… да хоть Жанной. И жила бы я всю жизнь в одной квартире и ходила в одну школу. Может, даже подружилась бы с кем-нибудь. И вся моя комната была бы до потолка завалена пыльными плюшевыми пандами и высохшими фломастерами без колпачков. Как у всех нормальных девчонок… Интересно, как скоро подкрался бы ко мне старческий маразм? Одиннадцать классов, например, успела бы закончить?

Однажды я даже попыталась поговорить об этом с папой. Но он только руками развел: «Бабушка психолог, ей видней».

Единственное хорошее, что случилось со мной в первый день на новом месте, — это лошадь. В городском парке. Белая, с розовой гривой. А глаза, как два каштана. Да, вот чем еще я бы с удовольствием «захламила» свою комнату — каштанами. Если бы то, что приносит радость, тоже не считалось «излишеством».



3


Вы, может, удивляетесь, чего это вдруг мы забрались в такую глушь? Какая неведомая сила вырвала нас с нашими рюкзаками из обжитого мегаполиса и зашвырнула в тишину городка, который по ночам прослушивается насквозь? Какой-то особо сильный натиск старческого маразма? Или бабушка Аида съездила на очередную учебу и узнала, что большие города вредны для здоровья мозга?

Нет. Все произошло из-за Влада. И это совсем не то, что вы подумали. Никакой там любви и всяких мультяшных ми-ми-ми соплей. Влад — особенный. Опять же не в том смысле, что я в него втюрилась и считаю каким-то не таким, как все люди. Он правда не такой. С рождения. По возрасту Влад уже очень взрослый. Почти как мои родители. Ему, как потом выяснилось, больше тридцати лет! Но при этом разговаривает и думает он как ребенок.

Это так странно. И прикольно. И даже мило.

Они выступали у нас в школе. У них целый театр. И все там такие же. Вроде Влада. Взрослые, но будто дети. В зал пустили только старшие классы и учителей. И правильно. У моих придурков-одноклассников от приезда «психов» все пробки повышибало. Заглядывали к ним в раздевалку (ну, в кабинет биологии), а потом с диким топотом уносились прочь. Стадо бешеных слонов, блин.

А потом сидят и бахвалятся. Типа совершили героический подвиг. И хихикают, как заведенные. Противно слушать. Столько фигни на один квадратный метр. «Психические болезни заразны». «Кто будет заниматься в том кабинете, сойдет с ума». И все в этом духе.

Я не выношу идиотизма. Наверное, поэтому у меня нет друзей. Ну, еще из-за переездов, конечно. Короче, я не выдержала. И что-то им высказала. А они такие: «Иван-дурак!» Ну да, я коллекционирую дурацкие прозвища. «Чем докажешь? Тебе слабо». И вся эта детсадовская муть…

В общем, кончилось тем, что меня затолкали в тот кабинет и заперли дверь на стул.

А прямо у входа стоял Влад. Перекатывался с пятки на носок, как маятник. Увидел меня и закричал: «Привет!» — с таким видом, будто мы лучшие друзья. Я ответила: «Привет!» И заплакала. Сама не знаю почему. Может, от контраста. Между теми оскаленными мордами и этой детской улыбкой…

А Влад взял — и обнял меня.

В первую секунду я испугалась. Ведь не принято обниматься с незнакомыми. Да и со знакомыми, в общем-то, тоже. Я, конечно, собиралась вырваться.

А потом вдруг поняла, что не хочу. Мне хорошо. Вот так стоять.

Влад гладил меня по голове и повторял: «Девочка, не плачь! Я с тобой!»

Ладони у него были твердые и негнущиеся, как у Железного Дровосека. А я стояла и думала, что меня уже лет сто никто не гладил по голове…

Потом пришел режиссер. Страшно ругаясь, вытащил стул из двери и погнал всех на сцену. Оказалось, из-за этого дурацкого стула они чуть не проворонили свой выход.

Понятное дело, когда я вернулась в класс, от меня все шарахались, как от прокаженной. Я плюнула (правда, плюнула, стараясь в кого-нибудь попасть своей заразной сумасшедшей слюной) и пошла шататься по коридорам.

В тот день в школе царила полная анархия. Почти все учителя сидели на спектакле. А дети, типа занятые самостоятельной работой, сходили с ума по кабинетам. И развлекались травлей изгоев вроде меня.

Я забралась в свое укрытие. Под лестницей, где лежали старые маты. Все в пыли и побелке. Опять поплакала. И уснула. Я часто вырубаюсь среди бела дня. Могу прямо на уроке. Особенно, если расстроена. И просыпаюсь уже утешенная. Даже если поспала всего пять минут.

А тогда мне приснился Влад. Не помню, что именно. Осталось только теплое-теплое ощущение в сердце. Будто там — солнце...

Проснулась я от топота над головой. Спектакль закончился.

Я вылезла и вижу — стоит их режиссер. Руками машет, кричит, распоряжается. Весь красный, сердитый. Но не страшный. Потому что курносый. А курносые всегда кажутся добрыми.

И тут — не знаю, что на меня нашло — я подошла и сказала, что хочу когда-нибудь еще увидеть Влада. Режиссер глянул исподлобья, словно прикидывая, заслуживаю ли я доверия. Потом сунул визитку с адресом театра и в ту же секунду начисто про меня забыл. Кто-то его отвлек очередным неотложным делом.

А дальше все сложилось так быстро и удачно, точно кусочек паззла лег в правильную выемку. Театр находился на соседней со школой улице, репетиция заканчивалась примерно тогда же, когда у нас уроки…

Я заходила за Владом, и мы шли домой через парк. А жил он, да, на другом конце нашей бесконечной многоэтажки. Говорю же, очень удобно.

По дороге мы болтали. Ни о чем. Просто рассказывали, как прошел день. Смеялись. Мне нравилось его смешить. Он так искренне заливался в ответ на самые простые детские шуточки. А иногда сжимал кулаки, весь из себя такой грозный, и обещал поколотить «злыдней», которые обижают меня в школе...

Не знаю, как объяснить. Вроде ничего особенного не происходило. Но всегда было это солнце в сердце. Как в том сне под лесенкой.

Иногда мне казалось, будто я забрала из садика младшего брата (о котором всю жизнь мечтала), и вот мы идем домой и просто радуемся, что мы друг у друга есть.

Не знаю. Не могу подобрать слов. Хотя сочинения всегда пишу всех лучше.

Может, в той школе, той осенью мне было как-то особенно холодно? Да и наша новая квартира, на самом верхнем этаже, так продувалась ветром, что я мерзла там даже в куртке. Вот и тянуло греться от этой широкой улыбки, этого радостного «Привет!»

Странно, да? Единственный, с кем я смогла подружиться, — «псих из психованного театра». Как выражались мои одноклассники.

Они нас, конечно, быстро выследили. Ведь чуть ли не половина школы жила в том же длиннющем доме.

Ясное дело, ничем хорошим это кончиться не могло.

И вот однажды они на нас напали. Ну, как напали. До драки, конечно, не дошло. Так, камни пошвыряли, обидные слова поорали. Влад бросился на них. И мгновенно вошел в раж. Стал рычать, трястись. На губах появилась пена. Зрелище не для слабонервных…

Ну, эти-то все, понятно, тут же обделались и разбежались.

Но я тоже дико перепугалась. Влад никак не мог успокоиться. И меня не узнавал. И вообще ничего не соображал и не слышал.

Не помню, как добрались до дома. Его мама только успела дверь открыть — он как ждал — тут же начался припадок. Настоящий, с судорогами и «скорой».

Я стояла на площадке, как дура. Не знала, чем помочь. Но не уйти же, когда тут такое.

Она меня сама прогнала. И с такой злостью. Будто это я во всем виновата. Честно говоря, я тогда тоже так думала. Хотя, если разобраться, что я такого сделала? Ну, что?

А назавтра мама Влада заявилась к нам. Они с бабушкой Аидой заперлись на кухне. И долго-долго там заседали. То кричали, то шептались.

Ежу было понятно, что станет итогом этих переговоров. Очередной переезд.

И я, стуча зубами под негреющим одеялом, твердо решила, что не брошу Влада. Буду приезжать сюда хотя бы раз в неделю. Даже с другого конца города. Потому что он — мой друг. И, между прочим, единственный, кто не смеялся над моим именем.

А еще я почему-то думала, что ему будет очень плохо, если я исчезну. Гораздо хуже, чем мне. Правда, потом бабушка Аида сказала, что после припадка Влад вообще забыл о моем существовании. Не знаю, правда ли это.

Проверить не пришлось. Потому что бабушка будто прочитала мои мысли. И для надежности перетащила нас вообще в другой город. Где останавливается только один поезд. Да и тот стоит всего минуту.

Я, конечно, еще в дороге написала Владу письмо. И сунула в первый же почтовый ящик. На станции.

Но ответа пока нет. И вряд ли будет. Наверное, бдительная мама выбросила мое письмо в мусорку. Чтобы «не волновать».

Но я не отступлю. У меня ведь есть еще адрес театра.



4


Не знаю, что сказать про городок, куда нас занесла судьба. Точнее — бабушка Аида. Я вообще-то за справедливость. И вот по справедливости это место ни в чем не виновато. Ни в прогрессивных идеях нашей бабушки. Ни в истории с Владом. Ни в том, что сейчас ноябрь. А в ноябре, наверное, даже самый красивый город на свете, Венеция какая-нибудь, выглядит так, что не хочется и смотреть.

И я, конечно, все это понимаю. И стараюсь не думать плохо про дыру, где мне предстоит прожить до следующего раунда борьбы с маразмом. Ну, хотя бы не называть дыру дырой. Как будто от этого она перестанет ею быть.

Меня лет с пяти натаскивали на позитивное мышление. Это когда во всем пытаешься видеть хорошее. Так что не думать о плохом я более-менее умею. Но куда девать тоску, заливающую сердце? Серую, как небо. Черную, как голые деревья. Гнилую, как листья под ногами. Скрипучую, как погнутые столетние качели во дворе.

К счастью (да, во всем есть что-то хорошее) наше бегство из мегаполиса пришлось на праздничные дни. Не помню, что именно там празднуют. Какое-то очередное великое освобождение от кого-то. В школе, конечно, рассказывали. Но я, когда слышу слова вроде «патриотизм» или «отечество», — тут же перестаю слушать.

Не то, чтобы я враг или шпион засланный, как мне одна историчка (истеричка) заявила. Просто у всех учителей на этих словах сразу делаются такие ненатуральные голоса, что у меня в ушах автоматически выключается звук. Ничего не могу с этим поделать.

А с историчками у меня вообще «все сложно». Слишком уж непохоже то, что они несут на уроках (да еще и заставляют учить!), на то, что рассказывает папа.

А я так устроена, что не могу смолчать, даже если это в моих интересах. Да и зачем сдерживаться, если через месяц, в лучшем (или худшем) случае через два, я забуду эту школу (и эту крашенную мымру), как страшный сон?

Так вот были какие-то праздники, потом выходные. И мне не пришлось переться в новую школу прямо с поезда. И на том спасибо.

Мы только сходили с бабушкой на окраину (до которой идти столько же, сколько из конца в конец нашей длинной многоэтажки), и она торжественным жестом (словно перед нами Колизей) показала мне очередное унылое здание, куда я теперь буду уныло таскаться каждое унылое утро.

Эти школы, их будто делали на одном заводе. Какие-нибудь недоразвитые роботы.

Удивительно, но даже в этом городке, который умещается на одной ладони, моя целеустремленная бабушка сумела откопать школу с французским языком.

Кому здесь, спрашивается, нужен французский? С кем на нем разговаривать? С воронами в парке? Они так раскатисто грассируют.

Французский — это, разумеется, тоже бабушкина идея. Я бы даже сказала идея фикс. По силе и продолжительности сравнимая только с героическим сопротивлением маразму.

Никто у нас в семье толком не знает, откуда и почему она взялась. Кажется, сама бабушка в школе учила французский. Или очень хотела учить, но не сложилось. Судя по упорству, с каким она внедряет его в мою жизнь, с этим связано что-то важное. Но что? Узнать невозможно.

Бабушка Аида никогда ничего не рассказывает. Особенно о себе. А если задать прямой вопрос, то услышишь нечто вроде: «Кошмар, какие аляповатые пилястры у этого ризалита!» Только не спрашивайте, что это значит. Нет, я-то, конечно, знаю. Куда я денусь. Но вам зачем голову забивать?

Короче, на прямые вопросы бабушка Аида не отвечает. Переводит разговор. И по лицу видно — не хочет, чтобы к ней лезли с расспросами. Ну, мы и не лезем. Французский так французский. Спасибо, что не хинди.

Короче, мы посмотрели школу. И бабушка отправилась покорять город. Штурмовать неприступные крепости вроде паспортного стола, ЖЭКа и горгаза. Фу-фу-фу, от одних этих слов скручивает живот!

В общем, бабушка поскакала совершать свои подвиги. А я пошла бродить. Высматривать что-нибудь, за что смогу полюбить свое временное пристанище. Ну, полюбить — это, конечно, сверхзадача, как говорит папа. Ладно, не будем замахиваться на любовь. Найти бы хоть что-нибудь, чтобы меньше воротило от этой дыры! Уф, опять не сдержалась. Прости, бедный городишко, ты ни в чем не виноват. Не знаю, что со мной. Раньше я как-то легче переносила наши кочевья. А тут второй день ною и тошнюсь, самой противно. Старею, наверное. Или это из-за Влада? Так, стоп. О нем я запретила себе думать. Иначе совсем расклеюсь.



5


И вот я медленно плетусь по пустым улицам. Куда вообще делись все люди? Глазею по сторонам, зеваю.

Как и стоило ожидать, городок, прямо скажем, не блещет достопримечательностями. Худо-бедно за таковую может сойти древняя водонапорная башня у станции. И даже жизнеутверждающее слово «ГрОб» на кирпичном боку не портит впечатления. Судя по облезлой краске, надпись такая же старая, как сама башня.

За станцией начинаются коттеджи. Типа местная золотая миля. Ничего интересного. Сплошные заборы. Высокие и глухие — точно для осады. И за каждой такой крепостной стеной беснуется адский пес-оборотень. Ну, или какой-нибудь собакообразный мутант. Потому что нормальные человеческие собаки, даже сторожевые, так лаять не могут. Слово «лаять» тут, кстати, вообще не подходит. С чем бы таким сравнить... Представьте себе пушку, которая стреляет со скоростью пулемета. Примерно то же. Кошмар. Как только у хозяев крыша не едет?

Почти на каждой калитке — таблички с оскаленными портретами этих псов и завлекательными надписями вроде «Люблю гостей» или «Порву как тряпку». Точно мутанты. Обычные собаки писать не умеют.

Короче, довольно тошнотное местечко. Я ускоряю шаг, чтоб побыстрее пройти мимо оборотней. А они еще долго хрипят на цепях.

Дальше без предупреждения начинается деревня. Три козы, истошно мемекая, спасаются от меня через бескрайнюю грязь. А я с непривычки в ней тут же увязаю чуть ли не по пояс. Нет, деревенская жизнь это не мое.

Возвращаюсь к станции. Надо бы разведать, что там, по ту сторону путей. Бабушка Аида, конечно, строжайше запретила пересекать железную дорогу. Видимо, уверена, что я не догадаюсь посмотреть, не идет ли поезд. Который ходит раз в день, ага.

Я долго и тщательно смотрю налево. А потом направо. Высматривая, разумеется, не поезд, а бабушку. Вдруг ее покорение города тоже проходит этим маршрутом. Но вокруг ни души. Только ветер и вороны.

Поэтому я перешагиваю через запретные рельсы.

Как ни странно, ничего любопытного довольно долго не попадается и на той стороне. Всегда кажется, что там, куда нельзя, должно быть интереснее. Но нет. Не в этот раз. Пустыри с покрышками, ржавые гаражи, магазины стройматериалов. И тому подобный отстой.

Дорога поднимается в гору. Пешеходный тротуар отсутствует как факт. Приходится тащиться по обочине. После первой же машины — я в грязи с ног до головы. Остается только зачерпнуть эту поносную жижу и размазать по лицу. А потом — упасть и кататься в лужах, ревя и хрюкая, как бешеный кабан...

Так, стоп. Это уже истерика. Десять глубоких вдохов животом. Наполним легкие выхлопной вонью от проезжающего Камаза. Отлично. Теперь должно полегчать.

Не легчает. Хуже того — глаза начинают слипаться. Супер, только этого не хватало. Сейчас, правда, лягу в лужу и усну, изображая жертву автокатастрофы.

Я, кажется, уже объясняла. Со мной бывает. Неудержимо засыпаю, когда на душе погано. Типа — я в домике. Этому можно сопротивляться какое-то время. Но в итоге все равно срубает. Где угодно.

Ужасная штука, если честно. Особенно если живешь в мегаполисе, где кругом люди. Все тут же начинают суетиться, ахать, охать, вызывать «скорую». А можно и по морде схлопотать. Есть такой милый способ приводить в себя тех, кто в отключке.

Но самое отвратное — когда поблизости оказывается какой-нибудь маньяк с нашатырем! По сравнению с этой вонью подмышки йети — просто цветок жасмина!

В общем, я плетусь по жидкой грязи. В незнакомом тухлом городишке. Где совершенно не хочу находиться. В депрессивном ноябре. Одна. Как всегда.

Голова чугунная, от глаз остались щелки. Будто я смотрю на мир изнутри танка. Который уже готов потерять управление и съехать в канаву. Или рвануть на проезжую часть и всех передавить.

Тут, к счастью, дорога круто поворачивает. И я вижу парк. Лавочка! Сяду и усну! Хоть на минуту! Я пытаюсь ускориться. Ну, насколько это возможно в танке.

Но скамеек в парке, конечно же, не водится. Ни одной. Только развалины фонтана. Останки аттракционов, на которых, должно быть, катались еще австралопитеки. И россыпи битого стекла, сдобренного размокшими окурками. Дивное местечко. Диснейленд.

Но мне уже по барабану. Я забираюсь в единственную уцелевшую качель-лодочку. Точнее, с трудом переваливаю себя через бортик. Как мешок картошки.

Щека вжимается в ледяную ладонь. Последнее, что я вижу — кусочек неба. Оно отражается в маленькой луже внизу. А я смотрю на него сквозь дырку в днище. Вдруг лужа вспыхивает — солнце на секунду выскользнуло из серой ваты. И попало мне прямо в глаз.

Я зажмуриваюсь. И вырубаюсь.


Когда я отключаюсь вот так, среди бела дня, мне снится то место, где я уснула. Словно какая-то часть меня не спит и несет караул. Только все вокруг неуловимо меняется. Будто смотришь сквозь золотую вуаль.

Все гадкое и скучное, любой пластмассовый супермаркет или пыльная остановка на проспекте становятся вдруг… Ну, если не приятными, то вполне выносимыми. Можно смотреть без рвотного рефлекса.

Не знаю, как объяснить. Будто попадаешь в параллельный мир, где все такое же, но другое. Настоящее. Отмытое. Не отравленное. Нет, не могу найти слова.

Парк, в котором я уснула, тоже сделался почти волшебным. Битое стекло сверкает, как россыпи драконьих сокровищ. Даже воздух будто бы светится. И деревья смотрят на меня, как добрые старики-великаны.

Я плыву над землей в своей рассохшейся лодчонке. Потом ее нос утыкается в заросли. С щекоткой в сердце я раздвигаю ветви. Прямо принц из «Спящей красавицы».

И вижу замок! Настоящий, сказочный.

И тут раздается пушечная канонада. Сон лопается, как хрустальный шар, на который опустили кувалду.

В первую секунду мне кажется, что это псы-оборотни. Сорвались с цепей, прогрызли бетонные заборы и догнали.

Потом я разбираю в их лае слова. Правда, если эти собаки пишут угрозы на калитках, может, они и разговаривать умеют?

Как-то не верится, что это люди. Хоть я уже окончательно проснулась.

Совсем рядом со мной кто-то гогочет, харкает и матерится. Несколько голосов. Все одинаково мерзкие. Такими голосами обычно говорят: «Эй, ты, новенькая, жить хочешь — гони бабло». Или что-нибудь в этом духе.

Я лежу на дне лодки. Вся уже деревянная, как Буратино. Ладонь под щекой затекла. Плеча вообще не чувствую. Но не могу пошевелиться. Не хочу привлекать внимание. Да чего уж там. Просто боюсь. Позорно трушу.

Вот Жанна — та, которая Орлеанская дева, — она бы не испугалась. Она, наверное, вообще ничего не боялась. Или нет — боялась, но все равно шла вперед. Так даже круче, чем просто не бояться.

Почему-то от этой мысли мне становится легче. Я осторожно вытаскиваю онемевшую руку из-под головы и шевелю пальцами. Ничего, мир не рухнул. Псы не набросились. Продолжают гоготать над ухом.

Ну. И что же теперь делать? Залечь на дно в надежде, что пронесет? А если найдут? Представляю! Лежу, вся такая беззащитная. А они возвышаются надо мной, как злобные тролли... В таком идиотском положении невозможно выиграть. Или хотя бы достойно проиграть.

Выскочить самой? Эффект неожиданности даст мне преимущество. Но зато здесь — конфликт неизбежен. А их больше. Они сильнее. Интересно, что бы сделала Жанна?

Я не успеваю додумать. Пока в голове кипят и булькают все «за» и «против», тело, не спросив разрешения, начинает подниматься из лодки. Я просто офигеваю от такой наглости. Оборотни, впрочем, тоже. Гогот обрывается.

Мамочки, — басом сипит один.

Панночка! — откликается второй.

Третий молчит. Опасный.

Вы что, знаете Гоголя? — сдуру брякаю я.

Ошибка. С бандерлогами нельзя вступать в разговоры.

Кого?! — рявкают первые двое.

Рыки окрепли. Вот я и потеряла свое преимущество.

Третий по-прежнему не подает голоса. Только сканирует меня своими обезьяньими глазками. Они у него так сильно вдавлены в череп, что в это углубление можно вставить еще пару глазных яблок.

Надо сматываться. Не объяснять, кто такой Гоголь. Не спрашивать, откуда они знают панночку. Фильм какой-нибудь, наверное. Сама-то я в кинотеатры не хожу. Современное кино тупое и жестокое. Нельзя прививать ребенку дурной вкус. Только старая добрая классика. Там так громко, что лопаются барабанные перепонки. А еще, разумеется, тупеет мозг. Наше бесценное сокровище.

Мысли проносятся в голове, как поезд. Вообще-то у меня сейчас есть дела поважнее. Унести ноги от адских псов, к примеру. А во мне вместо этого грохочет, нарастая, злость на бабушку Аиду. Полные вагоны злости. И обиды. И бешенства. Хочется послать все к черту, опрокинуть и растоптать. Убежать и никогда не возвращаться.

Такого со мной никогда не случалось. Я даже представить не могла, что на бабушку можно злиться.

Зато ярость придает мне сил. Я выпрыгиваю из лодки, клокоча от энергии. Готовая порвать в клочья любого, кто откроет рот. Двое из ларца пятятся. Будто их отбросила невидимая волна.

А поезд продолжает грохотать.

Почему? Почему в ее тщательно охраняемый мозг не пришла такая простая идея?

Что если мы переезжаем, как заведенные, то я должна уметь защищаться. По-настоящему. Кулаками. Для тех, кто не понимает слов.

Ладно. Сама о себе позабочусь. Завтра же найду в этой дыре секцию единоборств. Такое точно везде есть. Это вам не французский.

Тут наконец третий пес подает голос.

Типа умная?

Такой медленный, ленивый. Будто идет вразвалочку. Руки в брюки. От такого голоса должно становиться очень страшно.

Но мне не становится. Только злость из поезда превращается в ракету. Взвивается и вышибает весь мой драгоценный мозг. По крайней мере, те отделы, где лежат осторожность и здравый смысл.

А ты, оказывается, говорить умеешь?! Да! Я умная! И знаю до фига всего! Тебе за всю жизнь не осилить! А еще бешеная! Покусаю — и сорок уколов в живот! — Я клацаю зубами для наглядности.

Да мы че… — заводит первый.

Да мы ниче… — подхватывает второй.

Сама как выпрыгнет…

Как выскочит…

Да!!! Как выпрыгну, как выскочу!!! Полетят клочки по закоулочкам!

Еще чуть-чуть — и я, правда, на них наброшусь. Первая. С превосходящими силами противника. Которые даже не нападают. Пока.

В последний момент я скручиваю свою ярость. И, крутанувшись на пятках, ухожу.

Быстро. Слишком быстро.

Еще увидимся, — тихо обещает третий.

Ты в натуре покойница! — вопят два других.



6


Я еще долго ощущаю их взгляды. Спиной, плечами. Будто тащу фонарный столб.

Ноябрьский парк просматривается насквозь. Чтобы укрыться, я машинально направляюсь туда, где в моем сне были заросли из «Спящей красавицы». Налево, наискосок от развалин фонтана. В глупой надежде, что и в реальности там обнаружится нечто подобное.

Поезд злости уже отшумел. И я чувствую себя ужасно гадкой. Как я могла в таком тоне. О бабушке. Которая. Ну и т. д., и т. п.

Злость сделала меня сильной. Таким берсерком, объевшимся мухоморов (папа рассказывал). А от стыда я моментально сдулась и еле волочу ноги, загребая грязными ботинками кашу из гнилых листьев.

Если они почуют мою слабость — мне крышка.

«Выпрямись, — говорит Жанна. — Смотри вперед. Даже с костра».

Я поднимаю голову. Хоть она и весит миллион тонн.

Впереди топорщатся заросли. Ровно на том же самом месте, что и во сне.

Голые кусты боярышника. С коричневыми ягодами. И твердыми шипами длиной с мизинец. Наверняка существует и менее экстремальный путь. Но, разумеется, не для меня.

Я лезу напрямик, руками раздирая эту колючую проволоку. Почти сразу напарываюсь ладонью на иглу. Немного больно. И от этого почему-то хорошо.

Смотрю на алую каплю — единственное яркое пятно в сером-пресером мире — и чувствую себя живой.

Все это так странно. Будто я схожу с ума (ага, все-таки заразилась) или превращаюсь в другое существо. Незнакомое, непонятное. И, честно говоря, неприятное. Опасное.

Например, этому существу хочется лезть сквозь самую чащу. Подставлять себя под шипы (при том, что я смертельно боюсь уколов). Хочется, чтобы было больно. Чтобы становилось хуже и хуже. Как раньше на обочине тянуло кинуться в лужу и изваляться в грязи. Испортить все окончательно.

Хочется вернуть себя прежнюю. Отодвинуть подальше эту новенькую.

И тут я вижу замок. Первая мысль: я все еще сплю. И надо срочно проснуться, пока бандерлоги не сцапали меня в лодке.

Какой-то вывих мозга! Где тут реальность?

Нет, у меня на руке кровь. И царапина саднит. Я не сплю. Кажется.

Слизываю алую каплю с ладони. Она настоящая. Теплая, солоноватая. Разве может присниться такой вкус?

И тем не менее на меня смотрит замок. А я смотрю на него.

Из красного кирпича. Башенки, шатровые крыши, флюгера, кружевные балкончики. А на самом верху, должно быть, на чердаке, витраж. Тут как раз солнце выскальзывает из серой мути. Цветные стекла вспыхивают. И гаснут. И в мире как будто становится еще холоднее. Я вдруг чувствую, что давно промочила ноги. И они так заледенели, будто я уже полчаса стою босиком в ключевой воде.

Вот и хорошо. Заболею и хотя бы на пару дней оттяну приятное свидание с очередной сворой. У которой нет шансов обрести человеческие черты. Я просто не успею никого рассмотреть. И меня никто не успеет. Я слишком быстро исчезну. И останусь для них дикой новенькой с идиотским именем. А они для меня — чужой стаей. Опасной и агрессивной.

Сами знаете, кто (не Волан де Морт) всю жизнь внушал мне, что я сама виновата. Не умею строить отношения, общаться с людьми. И прочее блаблабла.

Ну а я предпочитала думать, что виноваты они. Психи и уроды, которыми по самую крышу набиты все школы на окраинах.

И вдруг, стоя на почти отмороженных ногах перед сказочным замком на задворках загаженного парка, я понимаю, что нет. Все это фигня! Ни я, ни даже они тут ни при чем.

В любом классе были нормальные люди, которые могли бы стать моими друзьями. Если бы нам дали познакомиться поближе.

Так кто же виноват?..

Ладно, не будем о грустном. Лучше дальше разглядывать эту 3D декорацию к Шарлю Перро.

Блокируя всплывающие в мозгу окна с подписями: «руст», «каннелюры», «антаблемент»… Извиняюсь. Это я не перешла на французский. Просто она зачем-то загрузила мне в голову птичий язык архитекторов. И теперь я не могу просто спокойно смотреть на красивое здание как все нормальные люди. А обязательно вспоминаю какие-нибудь «пилястры» или «филенки». Ужасно бесит. Не сами по себе пилястры. А то, что они оказались у меня в мозгу без моего желания и согласия.

Я сжимаю челюсти и начинаю так интенсивно пялиться на старинную дверь, будто хочу прожечь ее взглядом насквозь, как лазерным лучом. Кованные петли. Отполированная до блеска ручка в виде грифона. Внимание к деталям — способ справиться со стрессом.

И тут дверь вздрагивает и медленно (явно очень тяжелая) приоткрывается.

Может, я ожидала, что на крыльцо, потягиваясь, выйдет принцесса в осыпающемся при каждом движении столетнем платье? Не знаю. Только когда из замка вываливаются совершенно обыкновенные девчонки, я таращусь на них так, точно это стадо розовых лосей.

Одеты они совершенно одинаково. Но при этом довольно стильно. Как японские школьницы.

Я много формы перевидала на своем веку. И много с ней намучилась. Ведь бабушка, разумеется, стояла насмерть и не пускала в дом врага (то есть лишнюю вещь). При постоянных переездах покупка формы и впрямь не имеет особого смысла. Вот только объяснять все это учителям приходится не ей, а мне.

И вообще. Кому-то лишняя вещь, а мне — лишняя доза косых взглядов и перешептываний за спиной. Мало того, что новенькая. Мало того, что Иванна. Так еще в джинсах вместо плиссированной юбки. Это как прийти в маечке с надписью «Пни меня».

Я разглядываю девчонок, смеющихся на крыльце. И представляю себя одной из них. В светло-синей блузке с матросским воротником. Темно-синей юбке до колен. С алым шейным платком и в черном берете. Как бы я его носила? На одно ухо? Или на затылке?

Все это, признаться, довольно странно. И сказочный замок. И японские школьницы. Особенно если вспомнить грязную дорогу без тротуара и парк, щедро декорированный битым стеклом.

Может, я, правда, сошла с ума? Подцепила от Влада какой-нибудь мозговой вирус? И теперь стою в зарослях боярышника, высасываю из пальца кровь и галлюцинирую?

Тут ветер доносит обрывок их болтовни, почти целиком состоящий из мата. И все встает на свои места. Я вздыхаю с облегчением. Но и с разочарованием тоже. Мираж был приятнее. Как ему и положено.

Замок тоже немного приземляется в реальность. Прямо над крыльцом, где матерятся анимешные феи, я замечаю совершенно обычную табличку. «Гимназия № 1». Отлично. Значит, можно попытаться пробраться туда. И рассмотреть его изнутри.

Мне вдруг становится щекотно в пятках. От предвкушения чуда. Как в детстве перед Новым годом.

Вообще-то я уже давно ничего не жду. Ни от праздников, ни от всей жизни. В смысле — ничего хорошего. А уж тем более чудесного.

Поэтому я очень удивляюсь этой детской щекотке. Но не прогоняю ее. Иногда можно позволить себе маленькую слабость.

Я продираюсь сквозь остаток зарослей, напоследок спотыкаюсь о поваленный ствол и вываливаюсь к крыльцу, как дикий зверь из чащи. Вся в сухих ветках, листьях, царапинах и грязи. Гимназистки предсказуемо замолкают на полуслове.

Я шлепаю мимо, отряхиваясь и громко топая, чтобы сбить комья глины с подошв. Черные береты синхронно поворачиваются вслед за мной, как подсолнухи за солнцем.

Наверное, я все-таки стала немного железной. Уже ничего не скручивается в животе, когда прохожу вот так — сквозь молчание и взгляды. Почти.

Ну, глазейте, глазейте, если в вашей жизни так мало событий. Да, у меня дырка на рукаве и грязь на джинсах. И что дальше? Да, я та, кого вы еще не видели. Все когда-нибудь случается в первый раз. Шапка дурацкая? Согласна. Я в ней с детского сада хожу. Волосы выбились? Ой, какой кошмар! Не могу с первого раза открыть вашу дурацкую древнюю дверь? Ничего, справлюсь. И то, что вы впятером пялитесь, как я тяну за холку этого проклятого грифона, и ни одна не делает попытки помочь, плохо говорит не обо мне. О вас. Впрочем, другого я и не ожидала.

Наконец, у меня получается приоткрыть небольшую щель. Я проскальзываю внутрь. Дверь больно поддает по спине. Это уже лишнее. Железо дает трещину, глаза жжет от злых слез.

Но я быстро отвлекаюсь от своих страданий, глядя по сторонам.

Прямо передо мной старинная чугунная лестница. Вся в завитушках и изгибах. По такой должен сбегать какой-нибудь благородный граф, на ходу натягивая белые перчатки.

На стенах и на высоченном потолке нарисованы… Ой, чего тут только нет! И цветы, и фрукты, и лабиринты из стеблей и листьев, и золоченые вазы с розовощекими пастушками, как в музее.

Во всех школах, где мне довелось бывать, на стенах в лучшем случае висят комиксы про первую помощь при атомном взрыве. Или про то, как ведут себя бдительные граждане, обнаружив бомбу в пластиковом пакете.

Я стою, запрокинув голову и разинув рот. Хорошо, что вокруг никого нет. Ах, да, сейчас же выходные. Значит, эти, на крыльце, — двоечницы. Приходили переписывать контрольную или сдавать норматив по прыжкам в длину.

Супер. Смогу все рассмотреть без помех.

Тут что-то тяжелое ложится мне на плечо. Сердце подскакивает к горлу. И почти выпрыгивает изо рта, как солнце из крокодильей пасти. Скосив глаза, вижу лапищу с татуировкой-перстнем. Черный рукав. Ясно, охранник.

Разве можно так подкрадываться! — ору я, пытаясь выскользнуть из волосатой клешни. — А если я от испуга сделаюсь идиоткой? В тюрьму хотите?

Слишком истерично. Да еще и угроза. Нехорошо. Жанна не одобрила бы. Охранник держит крепко. Как железные тиски на уроках труда.

Руку уберите, — говорю я уже почти спокойно.

Ага, так лучше.

Меня нельзя трогать!

Еще пара безнадежных рывков.

Вы глухой? Тем лучше. Потому что сейчас я завизжу. И буду визжать, пока не приедет полиция. Я умею визжать очень громко.

Лапища дергается. Я тут же отпрыгиваю. Частая смена школ кого угодно научит быстроте реакции.

Охранник смотрит на меня без всякого выражения. Обезьяньи глаза, как у бандерлога в парке. Кажется, все происходит слишком быстро для него. Сигнал не успевает проходить в мозг. Надо воспользоваться.

Я к завучу.

Проблеск сознания.

Подать документы. О зачислении. А вы больше никогда не будете меня лапать. Ясно?

Глаза охранника снова выключаются. Ладно. Мое дело — сказать, что мне неприятно. А уж как люди поймут и отреагируют — не моя забота. Такой взгляд сильно упрощает жизнь.

Удивительно. Этой мозговой акробатике меня тоже обучила бабушка Аида.

Почему же я никогда не говорила ей самой о том, что мне не нравится? Переезды, новые школы, одна и та же одежда (хорошо еще, что я расту), все не как у людей… А может, я только сегодня и начала чувствовать, что мне от этого плохо? Что я больше не хочу так. Но почему именно сейчас? Из-за Влада? Или из-за этой новой реальности, состоящей из грязи и тишины? Вернусь домой и все ей выскажу. От одной лишь мысли живот завязывается в морской узел. Перечить бабушке Аиде — на такое еще никто не отваживался.

Начальства-то нету, — сипит охранник, когда я уже на середине лестницы. — Выходной же. Только граф тут, долги принимает.

Граф? Я аж спотыкаюсь. Реальность опять на секунду уходит из-под ног. Но расслабляться некогда.

Вот ему и отдам! — бодро отвечаю я и бросаюсь наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Обычно я могу и через три. Но эти слишком высокие. Старинный размер. Для более медленной жизни.



7


Ступеньки графской лестницы покрыты хитрыми узорами. Классно. Идешь и смотришь под ноги, не отвлекаясь на мир вокруг. На все эти взгляды, похожие на щупальца осьминогов. Сейчас на меня, конечно, никто не пялится. Разве что охранник. Но я мысленно как бы уже поместила себя в эту гимназию. Даже черный берет примерила и покрутила на голове. Я бы носила, наверное, надвинув до самых бровей. Так, может, и не очень элегантно. Зато более защищенно. Вообще я больше всего на свете люблю капюшоны. Они вроде домика, который всегда с тобой. Как у улитки. Разумеется, все учителя до истерики их ненавидят. И всегда заставляют снять. Да еще одаривают каким-нибудь приятным сравнением. Ты как малолетний преступник. Что за наркоманский прикид. И прочий бред. Однажды, правда, сказали: у нас не филиал святой инквизиции. Мне понравилось. Потому что напомнило о Жанне. А я становлюсь сильнее, когда думаю о ней.

Я иду и примеряю на себя этот замок. Старинный паркет в коридорах. Тоже хорош для разглядывания, когда идешь, опустив глаза. Можно придумать массу развлечений. Считать все планки, повернутые вправо. А потом влево. И сколько здесь паркетных звезд. Полных и неполных. Хватит на много перемен.

А когда ты все сосчитаешь, ты поднимешь голову и будешь смотреть им в глаза, — неожиданно говорит Жанна. И как говорит. Типа приказывает.

Я мотаю головой.

К тому времени я уже отсюда уеду.

Ты же решила больше никуда не ездить.

Я? Но бабушка…

Ты ведь поговоришь с ней сегодня.

Я? Ну, не знаю...

Да.

Ну…

Да! Да!

С этой, похоже, тоже лучше не спорить. Ладно, потренируюсь прямо сейчас.

Я поднимаю голову и отрываю взгляд от паркета. С большим трудом. Будто все они здесь. Подпирают стены, украшенные лепниной, болтают ногами, сидя на широких подоконниках, выбегают из белых дверей.

Странные вообще фантазии. Неуместные. Меня же определили в другую школу.

А ты определила себя сюда.

Да ну.

Ну да.

Тут, наверняка, нет этого проклятого французского. Пообещать, что буду заниматься самостоятельно? Читать занудную книжку про Лиса, которую мне подарили на прошлый день рожденья (хотя я просила скейт). Давиться его несмешными пакостями. И даже пересказывать. Тьфу! Да ладно. Бабушка все равно не разрешит. И вообще. С чего я взяла, что здесь будет лучше? Из-за узоров и паркета? Люди-то везде одинаковые. Я это уже давно поняла.

Но я иду по замку и продолжаю примерять его на себя. В основном — автоматически сканирую, где можно спрятаться. И как убежать. Это самое главное в любом новом месте.

Дверь в один из классов приоткрыта. Я осторожно, как настоящий шпион, заглядываю внутрь. Парты обычные. Таблицы на стенах тоже. Все как везде. Только на подоконниках очень много цветов. Прямо оранжерея. А на учительском столе среди привычного скучного барахла — свеча в бронзовом подсвечнике. Вроде тех, что пылятся в музеях всякой старинной всячины.

Я уже собираюсь вернуться обратно в коридор. И вдруг чувствую, что в классе кто-то есть. Мурашки сбегают от левого виска к левой ступне. Мышцы сжимаются. Я осторожно поворачиваюсь влево, срочно приводя себя в состояние полной боевой готовности.

За последней партой сидит мальчишка. Примерно моих лет. Он, кажется, рисует. По тетради быстро-быстро летает карандаш. Такие лихорадочные движения. Яростные, упрямые. Будто не рисует, а, не знаю, шпагой размахивает. Один против всех. Слишком длинная челка лезет мальчишке в глаза. И он постоянно дергает головой, как закусанный слепнями конь. Смотреть на эти конвульсии невыносимо. Так и тянет собрать дурацкую челку в хвостик на макушке, как у Чиполлино. Ну, это примерно то же, как всем учителям нестерпимо хочется содрать с меня капюшон.

Мальчишка сидит и черкает в тетрадке. На меня — ноль внимания. То есть не делает вид, а действительно не замечает. Такой реакции я еще не встречала. Мне, наоборот, всегда достается слишком много внимания. Хотелось бы поменьше. Но чтоб вообще ничего — это тоже неприятно. Обиднее всего, что сама я таращусь на мальчишку во все глаза и никак не могу перестать. В его резких движениях есть что-то завораживающее. То ли сосредоточенность. То ли самодостаточность. Я бы, наверное, тоже так хотела. Сидеть внутри себя, как в скафандре, и не раниться о то, что происходит вокруг. Хоть косые взгляды. Хоть всемирный потоп и зомби-апокалипсис.

Мне страшно, интересно, обидно, завидно, злобно. Эмоции накатывают, как волны на камень. А этот пылающий гений только мотает головой и мечется по странице. Будто в мире не существует ничего, кроме его карандаша и бесящей челки.

Я подхожу почти вплотную и заглядываю ему в тетрадь. Вообще-то, я никогда не лезу к людям. Зачем оно мне? Сами лезут, только успевай отбиваться. Но сейчас меня просто распирает. Вот чего, спрашивается, он сидит и рисует, а я стою как приклеенная и не могу уйти?! Бред какой-то!

Рисунок у мальчишки очень странный. Хотя нет. Наоборот. Просто я ожидала увидеть что-то совершенно другое. Что-то безумное. Чертеж космического корабля. Какие-нибудь мозгодробильные математические лабиринты. Или до деталей продуманный безумный мир, где лестницы находятся на стенах и лифты ездят вдоль домов. На худой конец, длинноухих эльфов с арфами и луками.

А тут — абсолютно обычная картинка. Ну, очень умело нарисованная, это да. Но банальная. Нечто вроде иллюстрации к учебнику истории. Люди в старинных одеждах. Девушки с муфтами. Афишная тумба. Фонарь. Угол оживленной улицы. Экипажи, запряженные лошадьми. Вывески с твердым знаком на конце слова.

Я немного разочарована. Правда, вблизи движения его руки завораживают еще больше. Такие быстрые и уверенные, будто он обводит по невидимому контуру. Я опять смотрю не отрываясь. А потом опять начинаю злиться.

У этого типа совершенно отвратительные ногти. Где-то обкусанные под самый корень, а где-то — длиннющие и черные, как лопата землекопа. Хочется плюнуть и отвернуться. А я не могу.

Рука движется рывками. Набрасывается на лист. Словно хочет зарезать. Резкие сильные удары. Жирные линии. Потом вдруг — облако молниеносных легких касаний. И неожиданно из этой мешанины и путаницы выныривает фигура. Карандаш быстро-быстро скачет вокруг, будто вырубает ее из камня, достает из ниоткуда. Это похоже на чудо. Это и есть чудо.

Я перестаю дышать. Потом судорожно вдыхаю воздух, как ловец жемчуга, вынырнувший и зеленых глубин.

Я даже почти простила, что он меня не замечает. Сама перестала себя замечать. Хочется только, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы он сидел и вытаскивал людей из белой пустоты. А я бы стояла за плечом и смотрела.

Почему-то возникает чувство, будто все эти люди — настоящие. Не выдуманные. Будто они, правда, где-то есть. Или были. И то, что происходит сейчас, это не рисование, а какая-то магия. Возвращение. Кого? Откуда? Какой бред! Кажется, я все-таки тронулась.

Убирайся.

До меня не сразу доходит. Просто вдруг что-то обрушивается на голову. Как удар плети. И пару секунд я просто тупо стою, ошпаренная и оглушенная. Потом начинают дрожать руки. И подгибаться колени. Это он? Мне?

Со мной так нельзя!

Опять слишком громко. И неубедительно.

Нельзя тут стоять. Нельзя подходить близко. Нельзя пялиться. Убирайся.

Он говорит совершенно плоским голосом. Серым и ровным, как асфальт. При этом карандаш продолжает судорожно бросаться на бумагу. Но магия на глазах превращается в истерику. Рука уже явно вышла из-под контроля и творит, что хочет. Мечет вокруг черные молнии. Зачеркивает, уничтожает. Фигуры, вырванные из хаоса линий, проваливаются обратно. Тьма заглатывает дома, лошадей, прохожих.

Нет! — кричу я. — Не убивай их! Стой! Нельзя!

И выдергиваю тетрадь из-под взбесившейся руки. Ой, что будет! Сейчас этот маньяк проткнет мне сердце своим карандашом! Но он так и сидит. В том же положении. Только рука мечется по парте, оставляя борозды. Секунда — и карандаш разлетается в щепки.

И тут я делаюсь непробиваемо спокойной. Со мной такое бывает. Крайне редко. Когда происходит что-то по-настоящему ужасное. Все вокруг бегают и кричат. А я стою, как железобетонный столб в воронке смерча.

Я тебе не враг.

Все враги.

Я не все.

Кто ты?

Не знаю. Человек какой-то. А ты?

Отдай тетрадь.

А ты не будешь больше все уничтожать?

Отдай.

Я спросила.

Отдай.

Оглушительный удар кулаком по парте.

Руку сломаешь.

Отдай.

Мне вдруг становится скучно. Что я здесь делаю? Зачем к нему лезу? Я швыряю тетрадь на соседнюю парту и иду к выходу.

Укради из учительской мои картины, — прилетает мне в спину.

Ха! Ничего себе запросы! Спасибо, что не ограбить банк.

Я вылетаю из класса и несусь к лестнице.

Все! Сыта по горло этим заколдованным замком.

Этим городом.

Всем этим бредом.



8


Нормальный человек в моем состоянии подумал бы: хочу домой. Но мне хотеть некуда. Я иду на лестницу. Не ту, в конце которой, как монстр в компьютерной игре, караулит охранник, а другую. Игры мне, конечно, тоже категорически запрещены. У кого-то в телефоне подглядела.

Так вот я спускаюсь вниз. В поисках дома. Нет, я не сошла с ума. По крайней мере, сейчас я абсолютно адекватна. Объясняю. Человек, живущий в калейдоскопе бесконечных чужих квартир, рано или поздно понимает, что его единственный дом — это он сам.

Я, например, уже давно в курсе. И в те паршивые моменты, когда нормальные люди скрываются в своей норе, заперев дверь и выйдя из сети, я просто ищу место, где меня никто не найдет. Чтобы лечь, свернувшись клубочком. Или сесть, обхватив колени руками. Сжаться в точку. Закрыть глаза... и вот я дома.

Вы не представляете, какой сильной я стала, когда поняла, что у меня есть дом, который не отнять никому. Даже бабушке Аиде.

Да, я сама свой дом. Как улитка или черепаха. Всегда им завидовала, кстати. Ясное дело, побыть одной в школе — задача непростая. Но в принципе решаемая. В каждом здании есть такие закутки, как бы карманы, куда можно юркнуть, чтоб перевести дух. Под лестницей, на чердаке, в подсобке, где свалены сломанные лыжи...

За годы моих, блин, скитаний я стала настоящим профи в поиске укрытий.

Но под лестницей меня ждет облом. Деревянная дверь, висячий замок. Наверное, уборщица хранит тут свои драгоценные швабры. Обидно.

Можно еще проверить чердак. Или плюнуть и пойти на улицу…

Я вспоминаю парк с окурками и бандерлогами, жижу на дороге, обглоданные вывески магазинов… Нет. Не сейчас. Пока у меня нет сил выходить в открытый космос.

Тогда чердак.

И снова неудача. Поднявшись на второй этаж, я слышу над головой тяжелые шаги. Осторожно огибаю деревянные перила с завитком на конце. Заглядываю в пролет. И вижу. Почему-то не сомневалась, что это он. Наш гений с обглоданными ногтями. И тетрадкой под мышкой.

Мальчишка поднимается по лестнице, ведущей на чердак, и, поковырявшись в замке, исчезает за дверью. Чего он там забыл? Ужасно любопытно... Но нет, вот еще. Больно много чести. Шпионить за ним.

Я нехотя спускаюсь на один пролет. Высокая белая дверь. Начищенная до блеска табличка. Очень пафосная. Почему-то хочется сказать: латунная — хоть я не очень представляю, как выглядит латунь. А на табличке — витиеватая надпись: «Учительская». Такая вся. Будто сделанная гусиным пером.

Везет мне сегодня на странные таблички. То адские псы сообщают о своем желании заглотить парочку гостей. То учителя упражняются в каллиграфии. Прямо коллекция.

Ха, кстати вот — еще одна больная тема. В детстве мне ужасно хотелось что-нибудь собирать. Иметь много-много похожих, но не одинаковых вещей. Это совсем другое удовольствие, чем иметь одну вещь. Или много разных… Не буду объяснять, о какую скалу разбился мой коллекционерский порыв. И так понятно.

Дверь в учительскую приоткрыта. Зачем-то заглядываю внутрь. Точно не для того, чтобы «украсть картины» того психопата.

В учительской никого. Мой взгляд цепляется за окно. Высоченное, закругленное сверху, оно составлено, как паззл, из нескольких маленьких окошечек. Старинное.

Мне почему-то всегда казалось, что мир из такого окна должен выглядеть как-то по-другому. Вместо унылого серого уродства — разноцветная красота. И феи порхают, рассыпая золотую пыльцу. Уолт Дисней представляет, короче. А дальше — распахиваешь створки и — бултых — попадаешь в тот волшебный мир. И он оказывается настоящим. А наш забывается, как страшный сон.

Воображаю, что будет, если рассказать об этом бабушке Аиде. Ребенок хочет выброситься из окна!

Не выброситься. А, например, спуститься по веревочной лестнице. Как Муми-тролль.

И тут меня охватывает идиотское желание подойти к окну и выглянуть наружу. Раз уж в учительской все равно никого нет. Я, конечно, не надеюсь, будто там все так, как я придумала. Я не сумасшедшая. Просто хочется. Не знаю почему.

Но я не успеваю убедиться в непобедимой серости мира за окном. Дойдя до середины кабинета, вдруг слышу: «Bonjour, mademoiselle».

Голос негромкий и совсем не страшный. Но от неожиданности я издаю дикий вопль, достойный команчей.

Деточка, я не хотел вас напугать!

Bonjour, monsieur, — выдыхаю я.

И еле удерживаюсь, чтобы не присесть в реверансе. Видимо, место навеяло. Хочется изображать примерную девочку. Гимназистку.

Я почему-то сразу понимаю, что это и есть тот самый граф, о котором говорил охранник.

Mille pardons, — говорит он с самой что ни на есть графской интонацией и чуть ли не расшаркивается на паркете.

Ca va, — отвечаю ему в тон (да я прям мастер светской беседы, оказывается!). — Je pensais qu’il n’y avait personne ici.

Comment vous appellez-vous?

Jeanne.

Jeanne? Comme Jeanne d’Arc?

Oui1.

Упс. Я впервые назвалась не своим именем. Ну, или не совсем своим. На французском это звучит вполне сносно. Как тут и было. У меня даже нет ощущения, что я вру. Да я и не вру. Почти.

Потом я пытаюсь сообщить, что меня назвали именно в честь Орлеанской девы. Но на это моего французского уже не хватает. Услышав, как я беспомощно вязну в прошедших временах (в смысле грамматики, а не истории), граф любезно переходит на русский.

Что вы хотели, Jeanne?

Хороший вопрос. Чего мы с тобой тут хотели, Жанна? Я не успеваю придумать ничего правдоподобного. Из моего рта неожиданно вылетает чистая правда:

Я хотела… посмотреть в окно. А еще — учиться здесь... А еще один странный тип просил украсть из учительской его рисунки… Этого я делать, конечно, не собиралась. Просто к слову пришлось.

Некоторое время граф молчит. Покачивается с пятки на носок (совсем как Влад тогда, в кабинете биологии) и разглядывает меня. С такой спокойной улыбочкой. Сначала я чувствую себя полной дурой. А потом тоже начинаю его рассматривать. А что? Ему можно, а мне нельзя?

У графа очень короткая стрижка. Будто месяц назад он брился налысо. Такая стерня. Приятного серебристого цвета. Загорелый. Что странно. Не помню, когда в последний раз видела солнце. Иногда чувствую себя Дюймовочкой, вышедшей замуж за крота.

В общем, граф мне нравится. Даже то, что он молча пялится, больше не напрягает. Я ведь тоже пялюсь в ответ. Почему бы не разглядеть друг друга, действительно? Обычно мы как бы обтекаем людей взглядами. От смущения. Или страха. А оказывается, можно и так. Взять и посмотреть. Прикольное ощущение. Даже приятное.

Граф очень худой. Нет, тут должно быть другое слово, старинное. Сейчас вспомню. Точно, поджарый. Вроде таких собак, с которыми раньше охотились. Борзые, кажется? И когда он вот так покачивается, то кажется, будто вот-вот сорвется и полетит, не касаясь земли. Как стрела из лука. Да, он выглядит очень-очень легким. И стремительным. Хоть и стоит на месте. И это так классно.

Вы удивительно похожи, Jeanne, на мою потерянную возлюбленную, — вдруг изрекает этот граф Монте Кристо.

Здрасте, приехали. И что я должна на такое отвечать? Извините, я нечаянно?

Только мягче… Но черты. И этот лисий разрез глаз...

Я, пожалуй, пойду, — бормочу я, делая осторожный шаг к дверям.

Какое-то сборище психов. Может, т