Татьяна Бонч-Осмоловская
ТРИ ВЛАСТИ ИГРЫ И ИГРЫ СМИРЕНИЯ
Литературная критика

Бонч-Осмоловская Татьяна Борисовна — российский и австралийский филолог, поэт, переводчик, литературный критик, организатор культурных проектов, кандидат филологических наук. Родилась в Симферополе. Окончила Московский физико-технический институт (1987) и Французский университетский колледж (2001). Работала в Объединенном институте ядерных исследований (Дубна), издательствах «Мастер», «Свента», «Грантъ». Кандидат филологических наук (диссертация «„Сто тысяч миллиардов стихотворений” Раймона Кено в контексте литературы эксперимента», РГГУ, 2003). В 2011 году защитила диссертацию на тему «The Formal Literary Experiments in Contemporary Russian Poetry in the Context of European Literature Techne» в университете UNSW (Сидней, Австралия). Автор учебного курса комбинаторной литературы (гуманитарный факультет МФТИ). Живет в Сиднее (Австралия).



Татьяна Бончсмоловская

*

ТРИ ВЛАСТИ ИГРЫ И ИГРЫ СМИРЕНИЯ



«Человек из Подольска», прочитанный в эпоху локдауна


Пьеса Дмитрия Данилова «Человек из Подольска», написанная в 2016 году1, поставлена на сценах десятка российских театров. На постановки написаны рецензии в театральных журналах и обзоры в прессе. А литературно-критической ее интерпретации, кажется, еще не было. Что удивительно, ибо ее можно рассматривать как текст, смыслы и аллюзии которого не уловишь во время спектакля, к тому же текст, свободный от игр разума режиссера и навязанного зрителю театральным коллективом восприятия.

Это короткая пьеса, в одно действие, всего с пятью персонажами. Закон единства времени, места и действия соблюден до предела — все происходит на протяжении одной ночи, в одном полицейском отделении. Можно снимать одной камерой с одного положения. Трое персонажей пьесы — полицейские, двое — задержанные, называемые по их городам, Человек из Подольска и Человек из Мытищ. Без имен, без фамилий в списке действующих лиц, их можно понимать как универсальные сущности — обычный гражданин как таковой, полицейский как таковой.

Момент задержания главного героя, Человека из Подольска, предшествует событиям пьесы. На протяжении текста герой целиком и полностью во власти полицейских. Единственное действие — выяснение его личности. Это ведь задача полицейских — составление протокола на задержанного: «Мы тебя задержали, обязаны произвести выяснение личности. Мы сейчас занимаемся выяснением твоей личности».

Быть может, полицейские чересчур глубоко погружаются в это «выяснение»? Но кто запретит им? Это только вначале Человек из Подольска пытается разобраться, за что его задержали, задает вопросы о причинах ареста. Скоро он осознает свою беззащитность перед лицом этих удивительных полицейских в этом удивительном отделении и будет выполнять все их приказы и отвечать на все вопросы.

Делая первый шаг по диктуемому полицейскими пути, герой отказывается от логики, подчиняясь господствующему абсурду. При этом на срывающуюся с его языка характеристику происходящего как абсурда полицейский выходит из себя: угрожает типичной полицейской расправой, с дубинкой и подбрасыванием «пакетиков белого порошкообразного вещества», и это логично, это и есть полицейский порядок, о котором герой наслышан и который он воспринимает как установленный ход вещей. Но здесь происходит нечто иное. Героя выдернули из привычного порядка, но в любой момент могут вернуть обратно. Так может, абсурд не так страшен?

В любом случае, выбирать герою не приходится — не он устанавливает правила игры. И по приказу полицейского Человек из Подольска громко и многократно признает абсурд. Так клянутся в отречении от веры — в данном случае от веры в установленный порядок вещей и рациональный мир. Герой принимает алогичный, перевернутый мир удивительного полицейского отделения. Он признает их власть.

Во время допроса Человек из Подольска проходит понятные стадии — от недоумения и попытки прояснить ситуацию и даже, о боги, утвердить свои права, к послушанию, смирению, просьбам и мольбам, вспышкам ярости, впрочем, быстро подавляемым, до апатии, когда, едва не теряя сознание, он сидит с закрытыми глазами, «оперев локти в колени и опустив лицо в ладони». Потому что выяснение личности неожиданно переходит к изучению подноготной героя: что он знает о родном городе, и любит ли свою работу, и дорогу на работу, и вид из электрички, и был ли женат, и почему развелся, и любит ли нынешнюю девушку...

Разумеется, герой не любит свою работу. Он выполняет ее, чтобы заработать на хлеб, да еще и тратит три часа в день на дорогу — переполненные автобусы, метро и электрички — вместе с такими же несчастными жителями Подмосковья, затемно отправляющимися в московские офисы и затемно возвращающимися домой, в свои хрущевки, из которых нет выхода. Зарплата — тридцать пять тысяч, и то ладно, «сейчас с работой плохо».

Человек из Подольска и учиться не то чтобы любил — поступил в институт, куда получилось на бюджет. Мама, наверно, была учительницей, или врачом, или библиотекарем, ребенку полагалось окончить институт, а иначе станет дворником или этим грубым пьяным слесарем на заводе.

И вот институт окончен, диплом получен. А выхода нет. Только тоска от дебильной работы, от подъемов затемно, от возвращений домой в скучный Подольск, от невозможности изменить хоть что-либо.

Можно вспомнить Мерсо из «Постороннего» Камю, также проживающего изо дня в день без стремлений и радости. Тоже тридцатилетний скучающий сын, пожилая мать, маленькая квартира, обыкновенная работа, нелюбимая девушка. Смирение, похожее на апатию. Разве что герой «Человека из Подольска» не сдает мать в дом престарелых, да и нет в Подольске таких благоустроенных бесплатных домов престарелых, как в Алжире середины ХХ века. Ну и в Париж Мерсо не стремится, чего он не видел в этом Париже. Здесь у него хотя бы море есть. А желаний нет, а радости нет.

Состояние Мерсо, в котором читатель находит его в начале романа, — отсутствие счастья, его нулевой уровень. Мерсо растворен в этом существовании, не испытывая почти никаких чувств и стремлений, разве что отмечая автоматизм людей вокруг него. У Человека из Подольска уровень счастья в повседневной жизни установлен на отрицательной отметке. Он отчетливо и определенно несчастлив, у него нет и не предвидится выхода: «Ну какое это счастье?! Какое в этом может быть счастье?! Это горе! Это позор! Каждый раз, когда говорю, что в Подольске живу, хочется сквозь землю провалиться! У людей сразу такой кисляк на лице — типа, лузер, в Подольске живет. Да, так и есть! Лузер! Была бы возможность — давно бы уехал и забыл, как страшный сон. Некуда ехать. Денег нет, перспектив нет, ничего нет. А вы говорите — счастье! Ну зачем вы издеваетесь?! Ну ладно, я живу в Подольске, да, это не круто, ну вот так мне не повезло. Но зачем вы про счастье-то говорите?! Зачем вы издеваетесь?! Что я сделал?! Зачем вы меня мучаете?!»

Человек из Подольска стремится компенсировать воздействие гнетущей окружающей среды тем, что отказывается ее замечать. Он включает тот самый, отмечаемый Мерсо автоматизм. Какого цвета дверь его подъезда? Что за окнами троллейбуса и электрички? Одни «рельсы, рельсы, шпалы, шпалы»… Для Мерсо осознание бытия пришло с арестом, приговором и наконец — отказом от исповеди накануне казни. Только тогда ему открылись экзистенциальные бездны и упоения, только тогда он осознал, что жил и был счастлив. Человек из Подольска осознает свое счастье также под влиянием властей, но это будет открытие-лайт — бездны бытия распахиваются перед его глазами, когда он сидит в полицейском участке и «остекленелым взглядом смотрит в одну точку». Но для него это еще не конец.

Впрочем, Человек из Подольска оказывается поинтереснее Мерсо. Из своего убогого бытования он ведь еще и музыку пишет, да какую — нойз индастриал, почти как Бликса Баргельд. Вообще по тексту пьесы плотно расположены музыкальные отсылки: от Моцарта до Кейджа, от Стаса Михайлова до Einstürzende Neubauten, и наш герой занимает достойную позицию на этом своде. Но это ему не помогает. Взвешенный на пристрастных весах, он слышит суровый приговор: «...да ты разносторонняя личность! Историк без интереса к истории, редактор, ненавидящий редакторскую работу, и композитор-музыкант, автор-исполнитель!»

А допрос все продолжается, прерываясь на музыкально-танцевальные паузы, когда полицейский заставляет героя кричать непонятные сочетания звуков, петь, скакать и хлопать в ладоши. Полицейский называет это «разгоном тоски бытия». Экзистенциальная задача. И полицейские успешно справляются, действительно, уже никому не скучно.

Наконец допрос окончен, и полицейские выносят герою обвинение: «Живет как автомат… не любит, презирает свой город и его жителей… изо дня в день бессознательно совершает одни и те же действия… не осознает себя… не видит вокруг себя ничего красивого и интересного… не воспринимает протекающую вокруг Реальность… не уважает Реальность…» Но какой приговор будет вынесен после чтения обвинения? Человек из Подольска полностью во власти полицейских. Они могут и дальше мучить его, посадить в тюрьму непонятно за что и непонятно на сколько? Кажется, их власть безгранична. Или все же она ограничена этим странным полицейским отделением? Да и полицейские ли они вовсе?

Присмотримся: насколько отделение полиции реально. Или это род «живого театра», когда человека разыгрывают профессиональные актеры по некоему жестокому сценарию? Или род «частной тюрьмы», вотчина неведомых маньяков? Работники полицейского отделения действительно странные. Подчеркнуто обыкновенные полицейские, «в обычной полицейской форме», сидящие в «обычном московском отделении полиции». Первый полицейский даже предлагает Человеку из Подольска: «мы вам документы, кажется, предъявляли. Можем на улицу вас временно проводить, посмотрите на табличку у входа. Если сомневаетесь». Но это ведь блеф, никто так и не выходит наружу и никакой таблички у входа не видит! Кто знает, есть ли там хоть какая-нибудь табличка? И хоть какая-нибудь «наружа»! Герою (и читателю) предъявлена только форма, которую легко купить в военторге, и корочки, эти нарисовать — проще простого.

За все время действия о полицейских сообщается только, что первый носит звание старшего лейтенанта, второго зовут Михалыч и он живет в Чертаново. А третья, капитан Марина, больше похожа на супер-шпионку, чем на скромного дознавателя «обычного московского полицейского отделения».

Допросом Человека из Подольска в основном занимается Первый полицейский. Он его расспрашивает, он диктует, как петь и хлопать. Он зачитывает обвинение. При этом Первый полицейский постоянно нарушает ожидания задержанного, меняя тон, задавая непонятные вопросы и требуя немедленных прямых ответов, угрожая расправой и освобождая от наказания, обвиняя и предоставляя задержанному свободу (временно).

По сути, по ходу пьесы он занят тем, что раз за разом выбивает метафорическую табуретку из-под Человека из Подольска, сталкивая его с привычной позиции, с наезженного пути, с рельс, на которые тот встал в своей скучной жизни. Броски в стороны начинаются с внезапного «выдающегося австрийского композитора Вольфганга Амадея Моцарта», продолжаются вопросом о количестве жителей Подольска, и дальше, и дальше, залезая в душу гражданина Фролова, расспрашивая его, приказывая ему петь и кричать. Первый полицейский утверждает, что таким образом помогает развивать гибкость ума: «Необычные движения и произнесение трудных звукосочетаний способствуют образованию новых нейронных связей». В этом есть резон — необычные действия как нельзя лучше способствуют активизации мыслительных процессов, открывая, так сказать, «двери восприятия». Не кактусами же угощать заключенного в отделении полиции! Да и быстрее выходит — полночи плясок и песен под указания полицейского, и просветление достигнуто, где там Дону Хуану и Королю Ящеру.

А если всмотреться, суть Первого полицейского еще более удивительна: он знает все. С чем бы ни встречался, Первый полицейский знает об этом предмете поистине как энциклопедия — зашла речь о городе Подольске, он знает, сколько там жителей, с точностью до года знает, кто и когда присвоил Подольску статус города. Упоминается официальная городская газета — он знает, как газета работает. Звучит словосочетание «Жидкая мать», и полицейский улавливает аллюзию на роман В. Сорокина. Заходит речь о музыкальном стиле «нойз индастриал» — называет группу Einstürzende Neubauten. А это приятно, когда упоминается группа Einstürzende Neubauten, это, знаете ли, повышает доверие к говорящему. Хотя в отношении Первого полицейского, ох, не советую. Особенно после упоминания романа Сорокина невозможно не вспомнить сцену с пыткой в подвале, когда персонажа заставляли читать разные тексты наизусть, не объясняя, зачем и как это нужно делать, и жестоко наказывали за непонятные огрехи в декламировании. Человек из Подольска, несомненно, прокручивает в голове этот литературный сюжет, теперь уже точно зная, что и допрашивающий его полицейский помнит о нем. Тотальный практический ужас.

А экзистенциальный ужас заключается в том, что Первый полицейский действительно знает все. Он всякий раз принижает это свое качество, грубовато посмеиваясь, «не пальцем сделаны», «не щи лаптем хлебаем», сбивая изумление, в которое он всякий раз вгоняет Человека из Подольска своими познаниями.

Да, по существу, не так много вопросов было задано, не так много ответов прозвучало, но это не вина полицейского. Это у Человека из Подольска мало интересов в жизни. А зайди при допросе речь о городе Чкаловске, реке Амударье, романе Ремарка и концерте Ника Кейва, очевидно, Первый полицейский так же уверенно побеседовал бы и о них. Первый полицейский всеведущ.

О Третьем полицейском формально известно больше: и имя, и звание. И еще ее пол отличается от пола двух других полицейских. На этой гендерной разнице она и будет играть. Мужчины — с Марса, женщины с Венеры. Мужчины рациональны, женщины эмоциональны. Женщина-полицейский повышенно эмоциональна, она входит с «оживленным, улыбающимся, даже каким-то сияющим лицом». Она разговаривает возбужденно, восторженно, не говорит, а восклицает — неестественно, лицемерно, пугающе. Она в восторге от встречи с задержанным: «Истфак! Вы историк! Потрясающе!» Она не верит, что тот не любит свою работу, не любит свой город, не видит ничего интересного из окон электрички: «Ну как же ничего?! Не может такого быть! Кругом столько интересного!»

Женщина-полицейский многократно преступает формальные границы: подает задержанному руку — и тот неосмотрительно пожимает ее, предлагает называть ее просто Мариной или — госпожой, еще и «издает игривый хохоток», недвусмысленно намекая на БДСМ-практики. Позже это она упомянет «Пятьдесят оттенков серого» и порекомендует Человеку из Подольска не читать эту книгу — ведь на самом деле у серого много больше, чем пятьдесят, оттенков. Что можно понять как пренебрежение гламурным БДСМ и куда более углубленным погружением в тему.

Изображая доминатрикс, женщина-полицейский раскачивает героя на эмоциональных качелях. Она расспрашивает о его восприятии квартала красных фонарей. Она сначала разузнает о его девушке, а затем заставляет признать, что он эту девушку не любит. Женщина-полицейский то ласкова и нежна, как мать, и массирует заключенному плечи, уговаривая его расслабиться и ровно дышать, то пугающе жестока, угрожая ему наручниками и дубинкой, продолжая при этом говорить пугающе ласково, «томно растягивая слова». Заметим, она только «поглаживает» его, «осторожно касается головы Человека из Подольска концом дубинки и очень осторожно и медленно ведет вниз, вдоль шеи и спины», в то время как Человека из Мытищ она вызывает, запертого в клетке и прикованного к решетке наручниками, на рукопожатие и «некоторое время держит его руку в своих руках и смотрит Человеку из Мытищ в глаза».

Она еще и читает заключенному мини-лекцию о современном искусстве, которое не измеряется тем, что нравится или не нравится потребителю, «это все равно, что спросить, нравится ли вам „Черный квадрат” Малевича. Или представьте себе человека, который говорит: „Знаете, мне так нравится 4’33” Кейджа, так приятно иногда послушать, под настроение”. Эта музыка не предназначена для того, чтобы нравиться или не нравиться».

Как и Первый полицейский, она утверждает, что все, чем они заняты, делается для блага заключенного: «А мы ничего такого с вами не делаем… говорим с вами о вашем городе… об Амстердаме… о наблюдательности… развлекаем вас… развиваем…» Так же, как и Первый полицейский, она бросает Человека из Подольска из огня в полымя. Если у Первого полицейского — знание, то у нее — эмоции: «Ну как же можно этого не заметить? Это такой восторг! Дух захватывает!»

А категориальное качество Женщины-полицейского — вездесущность. О каком бы городе ни зашла речь — она там была. По ходу пьесу упоминается не так много топонимов, но Женщина-полицейский была во всех этих местах. Амстердам? Подольск? Москва? Она чувствует их лучше, чем герой, обожающий один, живущий в другом и каждый день добирающийся из другого в третий и обратно. Ауде Керк, Троицкий собор, амстердамские каналы, подольские усадьбы, река Пахра, Павшинская пойма, уютная Опалиха, сияющий град Строгино, она была везде, видела все и всем восхищается. И это не говоря о городе Иерихоне!

А что же Второй полицейский, по-свойски именуемый Михалычем? Каковы его качества? Исходя из качеств тех других, всеблаг он, или всемогущ, или всеправеден? На первый взгляд роль Второго полицейского чисто декоративная и все, чем он занимается по ходу пьесы, это удостоверение реальности полицейского отделения. Второй полицейский заполняет какие-то описи, папочки, отчеты по вещдокам, бланки по табельному оружию… так что и Женщина-полицейский восклицает: «Видите, Николай, у нас самое обычное отделение полиции. Уголовные дела, вещдоки, отчеты. А вы нам не верите!»

Можно воспринимать Второго полицейского как бюрократическую единицу, механизм, действующий с легким скрипом, забывающий, в каком углу поставить печать. Как писали Стругацкие, самое страшное — это когда палачи выполняют тяжелую, неблагодарную работу, непосредственно во время мучительных пыток заполняя множество формуляров и ругая нищенские оклады. Человек из Подольска несомненно читал Стругацких, и Второй полицейский так же повергает его в ужас, как и двое прочих.

Так что же, все трое — обыкновенные полицейские? Или это маньяки, «оборотни в погонах», странные сумасшедшие? В контексте всего вышесказанного, можно предложить версию о Властях или, в отсутствии иных терминов, — об ангелах. Ангелы ведь уже не белокрылые создания с арфами, как и эльфы больше не крошечные девочки с крылышками, порхающие над цветами. Пусть это будут такие ангелы, как у Венедикта Ерофеева в «Москва — Петушки» или у Флэнна О’Брайена в «Третьем полицейском». Они здесь Власти. Естественно, они одеты в форму полицейских, персонифицирующих исполнительную власть.

Иногда эти сущности приоткрывают лица — скажем, когда госпоже Марине приходит на ум Иерихон, просто город, знаменитый стенами и трубами, каждый на ее месте вспомнил бы об Иерихоне. Или когда Первый полицейский пересказывает Человеку из Подольска притчу о приглашенных на пир: «Представь, что ты познакомился с каким-то очень крутым челом. Реально богатым и влиятельным». Под конец истории он выступает уже в открытую: «Как ты думаешь, что скажет хозяин стола?! Как он отнесется к такому гостю, а?! О его вышвырнет нахрен! Во тьму внешнюю! Где скрежет зубовный!» Какая риторика! Совсем перестал таиться.

На языке этих сущностей Марина — скорее стихия, море, которое может быть и ласковым, и убийственно бурным. Она же — материнские околоплодные воды. Она же и смерть, ведь в русском языке и системе архетипов смерть — женского рода, колючая, холодная, страшная.

Михалыч — вероятно, Архистратиг Михаил. Это он, когда придет время, трубным гласом призовет мертвых из могил и будет плакать о судьбах грешников. Он ведь защитник, и, может быть, потому он почти не участвует в предварительных слушаниях дела Человека из Подольска, когда до выступления защитника еще не дошло. Это он переносил душу Авраама на небо. А теперь поможет Человеку из Подольска вернуться домой, после того как все они пройдут в танце и песне «ай лёлэ лёлэ лёлэ», он на личной машине доставит его от выхода из отделения до станции метро — чтобы задержанный и не думал искать дорогу обратно.

Человек из Подольска возвратится домой. В отличие от персонажа «Третьего полицейского» Флэнна О’Брайена, он ведь не совершал смертного греха убийства, после которого прощение невозможно. В эту ночь он пребывал не в аду и даже не в чистилище, но на предварительных слушаниях, где, в самом деле, был найден очень легким.

Но это не окончательный приговор. Его отпускают, давая шанс измениться. Изменить свое восприятие реальности: «Ну мы ведь только начали наш разговор, нашу работу. Будем продолжать. Вы не волнуйтесь, мы вас задержим, когда надо будет. Не беспокойтесь об этом. И не забудьте про мое домашнее задание — прогулка по Подольску и поездка в электричке! Обязательно сделайте!»

Разумеется, выйдя наружу, Человек из Подольска станет иначе воспринимать реальность. В этом и смысл «задержания» и «выяснения личности». Конечно, он изменится, как приказали Власти. Он пройдет сквозь двери полицейского отделения навстречу восходящему солнцу и новому дню, свежими глазами глядя на этот прекрасный мир.

Играет бодрая музыка, зрители вытирают слезы, встают, выходят из зала.

Стоп. Кажется, мы кого-то забыли. Отмотаем назад.

В пьесе ведь пять персонажей — есть еще Человек из Мытищ, ожидающий своей участи в «обезьяннике». Он далеко не в первый раз проходит через удивительное отделение полиции. Человек из Мытищ еще более лишен свободы, чем Человек из Подольска, — на протяжении всей пьесы он находится взаперти в узкой клетке, за решеткой. Это можно читать или вчитать в его ситуацию предвидение карантинов и локдаунов, когда пандемия закрывает людей еще жестче, чем государственные режимы и предопределенная бедность, запирает не в пределах стран и унылых родных городов, но районов или квартир. Это наступившее будущее, когда недосягаем уже не только Амстердам, парадиз хиппи, художников и музыкантов, но и соседний унылый городок.

При первой встрече с Властями госпожа Марина объяснила Человеку из Подольска относительность красоты его родного города и Амстердама и заставила присмотреться к реальности, чтобы увидеть прекрасное в пятиэтажных хрущевках, в пыльных промзонах, в церквях и усадьбах, в магазинах и троллейбусных остановках, ведь «каждый город можно и нужно любить». Она показала, что восприятие прекрасного относительно и зависит, как в квантовой механике, от наблюдателя. Госпожа Марина призвала Человека из Подольска к смирению, к смирению и любви к реальности, данной ему в ощущениях. Убедительно призвала, попробуй ослушайся приказа Властей!

При следующих задержаниях требования все жестче. Больше спрос с Человека из Мытищ. Он уже знает наизусть гимн Москвы и с исступлением исполняет первый куплет. Забавный гимн, кстати, раньше я как-то не обращала внимания: «Похоронен был дважды заживо, знал разлуку, любил в тоске».

Человек из Мытищ — это послезавтрашний день Человека из Подольска. Его задерживали неоднократно и будут задерживать, и он знает об этом. Вмешательство Властей в жизнь человека можно ощущать как неотступный кошмар, травму на все оставшееся существование, с каждым разом все более сильную. Действительно, многократные задержания взыскующими ответов полицейскими расшатали психику Человека из Мытищ.

Или воспринимать вмешательства Властей иначе? Возлюбить их? Подлинным смирением и принятием в духе религиозного послушания и разновидности стокгольмского синдрома? Что делать, когда знаешь, что в любой момент тебя остановят и с тебя спросят? Похитят, задержат, запрут в тесной клетке, заставят пилить дрова, таскать камни с места на место, читать стихи наизусть? Спрос со стороны Властей будет все строже, а отпущенные пределы все уже.

Можно попытаться отнестись к их вмешательству как к игре. Вспомним «Вождя краснокожих» О’Генри, или «Жизнь прекрасна» Роберто Бениньи, или анализ Елены Михайлик рассказа Варлама Шаламова «На представку», в котором страшный лагерный сюжет соотносится с «Пиковой дамой» Пушкина. Инструменты игры работают и при восприятии лагеря.

Амстердам недоступен — присмотрись к Подольску, убеждают Власти, и обнаружишь там не менее красивые здания, которые принесут тебе не меньше радости — только распахни двери восприятия. Недостижим и родной город, заперт в квартире? Присматривайся к дощечкам на полу, узорам на стенах и трещинам на потолке, из которых рождаются волшебные сказки. О, в квартире еще хорошо, а если за решеткой «обезьянника»? Что делать, когда Власти бесконечно сильны и выхода из экзистенциальных пределов нет? Рецепт, предлагаемый в пьесе Данилова, — смирись и смотри на них как на игру. Реальность, по сути, фрактальна, можно всматриваться в трещину на стене до различения сюжетов романа и мотивов венка сонетов.

В 1980-х годах в Иране была политическая заключенная по имени Аезам. Ее посадили в темную одиночную камеру и не давали свиданий с родными. Она годы провела в одиночке. И однажды нашла на полу ржавую булавку — и пришла в восторг. Она стала чертить булавкой на полу квадраты внутри квадратов: «Я увидела, что если я нарисую квадрат внутри другого квадрата и еще один внутри него, квадрат превратится в точку. В камере было очень темно, но я могла разглядеть точку в центре квадрата, беспомощно смотревшую на меня и говорившую: ты должна засвидетельствовать, что я была квадратом. Ты единственная, кто знает, что я была и остаюсь квадратным. И я начала рисовать линии и линии».

Когда вокруг голые стены и ничего, кроме голых стен, распахивающаяся фракталом бездна уже не кажется столь ужасной, не так ли? Чудовищны были бесконечно вложенные друг в друга сундуки, которые другие ангелы-полицейские показывали персонажу Флэнна О’Брайена, так никогда и не обретающему сокровище, так как для него дни на земле уже завершились. Для Человека из Подольска, для Человека из Мытищ — еще нет. Они еще могут сами всматриваться в схлопывающуюся реальность — мир, страна, город, улица, дом, стена, трещина на потолке, точка на полу… Оживлять ее, расцвечивать, населять своей музыкой, своими словами... Пока не вострубят иерихонские трубы.



1 Впервые опубликована в журнале «Новый мир», 2017, № 2.




 
Яндекс.Метрика