Сергея Костырко
КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО
Библиографические листки

КНИГИ: ВЫБОР СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

*


Натан Эйдельман. «Сказать все...» Избранные статьи по русской истории, культуре и литературе ХVIII — ХХ веков. Составление Ю. Мадоры; предисловие Я. Гордина; ответственные редакторы Я. Гордин, А. Осповат. М., «Новое литературное обозрение», 2021, 400 стр., 2000 экз.

Вот книга, которая в очередной раз ставит перед нами вопрос, филология: это больше наука или искусство? Избранное одного из самых читавшихся в 70 — 80-е годы историков литературы, автора текстов, в которых для советского читателя была открыта форточка в мир с живым воздухом русской культуры. «Избранное», которое составили работы Эйдельмана о Пушкине, Вяземском, Карамзине, Радищеве, Герцене и других.

Первая треть книги, пушкиноведческая — представляет главы, посвященные взаимоотношениям Пушкина с Карамзиным, с Мицкевичем, сюжету с «Гавриилиадой», возвращению Пушкина из ссылки и его отношениям с царем Николаем; Пушкину в дневниках и записках Вяземского, Пушкину в светской жизни Петербурга 1930-х годов, дуэльной истории. Разумеется, Эйдельман обращается здесь и к текстам Пушкина, но статьи, составившие этот раздел, — это статьи не столько филолога, сколько историка, освобождавшего образ Пушкина и его эпохи от канонов советского пушкиноведения. Естественным продолжением первой части сборника выглядит «Часть вторая. ХIХ век», представленная «заметками» о Герцене и Радищеве.

Востребованность историко-культурных статей Эйдельмана в «застойные» времена во многом объяснялась еще и тем, что в них поверх «науки» выстраивался еще и почти художественный образ — образ той жизни, которой жила русская культура, неподконтрольная идеологическому кураторству государства; образ свободы мысли и творчества, пусть и относительной, как казалось людям ХIХ века, но отнюдь не нам — читателям советских времен. Ну и, соответственно, сегодня издание работ, писавшихся в 70 — 80-е годы, оборачивается проверкой их на прочность. Что из того, что делало такими притягательными тексты Эйдельмана сорок лет назад, сохраняют они сегодня? Я бы ответил: практически всё. Квалификация Эйдельмана как историка здесь сомнений не вызывает, это во-первых. И во-вторых, нынешнее время ввело в обиход еще одно жанровое определение — «филологическая проза», я бы, чуть изменив это обозначение на «историко-филологическую прозу», отнес тексты Эйдельмана к классическим образцам этого жанра.

Ну и в заключение — о том, насколько актуальной проза эта может восприниматься сегодня: незадолго до своей смерти (в 1989 году) Эйдельман начал и завершил свой последний обширный проект — обзор и анализ государственных реформ в России «„Революция сверху” в России» (автор исходит из того, что по-настоящему продуктивными революциями в России были исключительно «революции сверху», поскольку итог единственной завершенной революции «снизу», революции 1917 года, оказался крайне двусмысленным в отношении и экономической, и общественной жизни России). Разговор о реформах в России Эйдельман начинает с XV века, ну а первым «революционным» реформатором в России, по мнению Эйдельмана, стал Петр I. Вот сверхкраткая хронология дальнейших реформ в России по-Эйдельману: «1801, 1825, 1856 — 1866, 1881, 1905 — 1907, 1917, 1937, 1956, 1985». Автор смог увидеть только самое начало перестройки, расцененной им в качестве очередной «революции сверху», но анализ всего многовекового сюжета реформирования России и, соответственно, анализ стартовой ситуации перестройки в России позволил ему, как профессиональному историку, завершить свою последнюю работу вот таким умозаключением:

«Несколько раз, начиная с XVI века, в русской истории возникали альтернативы „европейского” и „азиатского” пути. Иногда товарность и самоуправление брали верх, порой возникали сложные, смешанные ситуации; но часто, увы, торжествовали барщина и деспотизм. Каждое такое торжество было исторической трагедией народа и страны, стоило жизни сотням тысяч, миллионам людей. Унижало, обкрадывало, растлевало страхом и рабством души уцелевших.

Очередная попытка на наших глазах.

В случае (не дай бог!) неудачи, в случае еще 15-20 лет застоя, если дела не будут благоприятствовать „свободному развитию просвещения”, страна, думаем, обречена на участь таких держав, как Османская Турция, Австро-Венгрия; обречена на необратимые изменения, после которых, пройдя через тягчайшие полосы кризисов, огромные жертвы, ей все равно придется заводить систему обратной связи — рынок и демократию».

Повторю, написано в 1989 году…


Глеб Шульпяков. Белый человек. Избранные и новые стихотворения. М., «Время», 2021, 160 стр., 500 экз.

Шульпяков начал печататься во второй половине 90-х годов, и сразу — как поэт, критик и прозаик. В этом же творческом диапазоне — правда, позиционируя себя в последние годы прежде всего как прозаика — он работает до сих пор. Но для меня с самого начала Шульпяков был интересен в первую очередь как поэт. Я помню, как удивили меня в 90-х годах, когда я знал Шульпякова только как критика, первые же прочитанные его стихи: «Отель „Палас”. Как в лучших номерах: / Графин, два кресла, коврик. Второпях / Неубранный окурок. Запах тмина / И пыльных штор. Диван. Над ним картина…» Стихотворение отличала подчеркнутая свобода автора от того, как и чем должен был бы начинать вступающий в литературу поэт, особенно владеющий искусством версификации и очень хорошей осведомленностью о том, что такое современное искусство в понимании продвинутого читателя 90-х годов. Но Шульпяков начинал с письма демонстративно «литературного», традиционного, со «стихотворного прозаизма», и вот странность: «традиционность» его не воспринималась архаичностью. В его стихах был воздух именно новой поэзии, возможно, благодаря именно вот этой его подчеркнутой независимости, отказом учитывать, «что сегодня носят».

Представляемая здесь книга Шульпякова «Белый человек» составлена в жанре «предварительных итогов» — избранные стихотворения из четырех книг, от «Щелчка» (2001) до «Саметь» (2017), плюс небольшой раздел «Из новых стихотворений». И, соответственно, книга эта дает возможность проследить творческий путь Шульпякова, в частности, судьбу «стихотворных прозаизмов» как одного из определяющих признаков его творческого почерка; определяющих признаков его поэзии много, но шульпяковские «прозаизмы» как способ вытамливания из «прозы» жизни ее поэзии, то есть ее сокровенного содержания, мне кажутся одним из определяющих.

Среди открывающих книгу автором поставлено стихотворение (или микро-поэма) «Тамань», повествующее о знакомстве в поезде Брест — Варшава с прекрасной барышней, попросившей помочь в прохождении таможенных досмотров — девушка везла в Польшу на продажу спиртное и табак, — и знакомство их и активное участие повествователя в перевозе через границу контрабанды заканчивается исчезновением барышни вместе с чемоданом повествователя. Ну а развитие этого сюжета предваряло краткое описание встречи перед поездом с литературным приятелем, который упрекает повествователя, позволившего себе в статье небрежно отозваться о Лермонтове: «…надо быть поосторожней: нельзя, старик, так с классиком, ей богу». Ну вот и отплатил Михаил Юрьевич размашистому своему коллеге сюжетом «Тамани». То есть перед нами, повторяю, микроновелла с сюжетом, с психологией, с достаточно сложным образным рядом, с воспроизведением атмосферы 90-х и игрой с литературными аллюзиями, все, что полагается для прозаического произведения, но — перед нами стихи. Стихи, предельно сокращающие количество самих слов в повествовании и при этом не сужающие тем самым картину происходящего, но, напротив, разворачивающие ее. Опробованный здесь способ создавать в своем тексте некое сюжетное действо, характеры героев, атмосферу происходящего с неожиданной емкостью диалогов и при этом делать этот текст прежде всего стихотворным — на мой взгляд, один из личных жанров Шульпякова. Достаточно прочитать его великолепное «Мураново», где нам почти не показывают героев, только их голоса, почти не рассказывают о ситуации, которая свела героя и героиню, но мы вместе с автором проживаем вместе с ними несколько часов, вполне ориентируясь, в каком мы сюжете и с чем имеем дело. Или сверхплотность образного ряда в стихотворении «Три месяца почтовая бумага…», изображающего Батюшкова в деревне, которая позволяет развернуть в полутора строфах — как бы абсолютно бессюжетных — сложнейшее повествование о трагической судьбе поэта (чтобы сделать это в прозе, Шульпякову понадобилось написать целую книгу «Батюшков не болен»). На заднюю страницу суперобложки автор помещает вот такое свое высказывание: «Стихи бывают наполнены поэзией, если рождаются из внутренней катастрофы, связанной с осознанием простой вещи: что мир прекрасен, а человек умирает».

Возможно, поэтому так цепок взгляд автора этих стихов на мир вокруг себя, так настоятельна потребность захватить и пережить в полной мере — то есть выдоить из прозы жизни ее сокровенное содержание — и, соответственно, поэтому такими внятными и «развернутыми» в его стихах воспринимаются даже попавшие в краткие перечисления приметы вполне прозаического мира: мокрых полей за окном идущего поезда, грохота ржавого железа фрамуги во влажной тишине под нескончаемым ветром, черные зрачки сосков женщины, выходящей из реки; дерево, вросшее в стену городского дома; забытая на дачной веранде тарелка с гнилыми вишнями, облепленная осами, и так далее, и так далее, то есть того, без чего мир для автора пуст, нем, слеп.


Андрей Белый. «Все мысли для выхода в свет — заперты». Дневники 1930-х годов. Составление, вступительная статья, подготовка текста и комментарии Моники Спивак. М., «Common place», 2021, 416 стр., 800 экз.

Выход этой книги — событие. До последнего времени поздние дневники Белого оставались недоступной частью его творческого наследия, а к дневникам своим Белый относился достаточно серьезно, и место в его творческом наследии они должны были бы занимать значительное. Увы. Часть дневниковых записей 1930 — 1931 годов, вошедших в книгу, сохранилась в архивах ОГПУ благодаря «пушкиноведам с наганами» — сочинялось масштабное дело «нелегальной контрреволюционной организации антропософов, ставящей конечной целью своей деятельности уничтожение существующего строя и реставрацию капитализма в СССР» (1931), по делу, естественно, проходил и Андрей Белый, у которого был произведен обыск и изъяты рукописи дневников. Публикуемый в книге текст под названием «Выдержки из дневников Андрея Белого за 1930 — 31 г.» как раз и представляет машинопись материалов дела, прилагаемую к обвинительному заключению (тогда же, кстати, был изъят и безвозвратно канул в бездонных недрах ОГПУ «Кучинский дневник», над которым Белый работал с 1925-го по 1931 год и объем которого оценивается в 150 печатных листов). Остальные дневниковые записи Белого начала 30-х годов восстанавливались по оставшимся автографам Моникой Спивак, известным филологом, исследователем творчества Андрея Белого, а также заведующей Мемориальной квартирой Андрея Белого в Москве.

В книгу кроме упомянутого выше текста «Выдержки из дневников…» вошли восстановленные тексты «Из дневника 1931 года», «Дневник. 1932-й год», «Дневник. 1933». Публикация дневниковых записей сопровождается развернутым комментарием (объем комментариев обычно превосходит объем самих комментируемых текстов), и если к этому добавить вступительную, достаточно развернутую статью «„И эмбрионы мыслей, и личные заметки”. Дневники в жизни и творчестве Андрея Белого» Моники Спивак, то о книге этой можно говорить еще и как о мини-монографии, посвященной жизни и позднему творчеству Андрея Белого.





 
Яндекс.Метрика