Лена Берсон
ВНУТРИВЕННАЯ ОБЛАСТЬ
стихи

Лена Берсон родилась в Омске. Окончила факультет журналистики МГУ, в 1991 — 1996 годах была соредактором газеты «Шарманщик» при Театре музыки и поэзии Елены Камбуровой. Стихи публиковались в журналах «Арион», «7 искусств», «Иерусалимском журнале», «Этажах» и др., а также в сетевых изданиях. Лауреат конкурса «Заблудившийся трамвай» и Международного литературного Волошинского конкурса. С 1999 года живет в Израиле. В «Новом мире» публикуется впервые.


Лена Берсон

*

ВНУТРИВЕННАЯ ОБЛАСТЬ




* * *


Из русских любимых поэтов возьми хоть кого хоть куда:

Везде коридоры, прощанья, вокзалы, зима, поезда.

Героя ведут коридором под снег, поваливший как раз,

А после он едет и едет, пока не съезжает от нас.

Осины родной палестины, оградки аграрных могил.

И все провожают друг друга, и он сам себя проводил.

Он знает, что нету возврата к любой из привычных вещей.

Поэтому едет и едет, пока не съезжает вообще,

Храня внутривенную область на контурной карте руки,

Где снег побуревший не тает, как вата на сгибе реки.



* * *


Мы не были вместе ни разу в Крыму,

Как будто бы не были ближе.

Где кофту возьми, говорю, не возьму,

У моря прохладно, возьми же.


Клубнику уже не застать, отошла,

Купи абрикосов и ладно.

Где тело твое состоит из тепла

И кровь — из портвейна массандра.


Где соль и песок набирая взаймы,

Ты думаешь: господи боже,

Вода или суша — по сути, холмы,

Мы те же холмы, но попозже.


Где небо к полудню темнеет лицом,

Настолько его разморило,

И ветер на склоне гремит чабрецом,

И день без конца розмаринов,


А ночью последнего лета из лет,

В углу, что зимою намолен,

Целуешь подушку и выцветший плед,

С которым ходили на море.



* * *


Представь, твоя любимая стареет:

Не сразу бабка, нет, но по чуть-чуть,

Как нас учили пить в девятом классе,

И красный цвет ее уже не красит,

И грудь обвисла, потому что грудь.

Генетика такая лотерея.


Она нелепа (свойство всех любимых)

И с возрастом становится смешной:

Еще не фрик, но как-то вся на грани,

В гостях зевает, возится с геранью,

Свивает кокон в кофте шерстяной

И с каждым словом все неуязвимей.


Как будто все до свадьбы заживало,

Зажило, затянулось, не болит

И больше никогда болеть не станет.

Ей наплевать, когда она устанет

И выронит тяжелый меч и щит,

Как книгу перед сном на одеяло.


Ноябрь как непогашенная ссуда

Горит, берет за горло, и вот-вот

Придется выворачивать карманы.

И ты внезапно видишь: это мама,

Она идет и за руку ведет —

Кого? Кого? — не разглядеть отсюда.



* * *


Мы первый раз в Москве. Мне шесть, мне шесть.

Вокруг — огни и прочие соблазны.

И серый снег.

Не ешь его!

Не есть?

Он грязный.


Как жарко дышит нам в глаза метро,

Как яростно свои сшибает створки!

Цветок в снегу!

Не трожь его, не трожь!

Да это ж апельсиновая корка!


Мы едем вверх, а сердце едет вниз.

«Кузнецкий мост».

Не стой в дверях как бука!

(«Читай, Наташа: „Мюр и Ме-ри-лиз”»,

Здесь бабушку мою учили буквам).


Угрюмая застенчивость смешна,

А шуба — велика и нестерпима.

Вон дети в чем-то радостном.

Одна

Во двор не выходи — тебя не примут.


Мы на Казанском жмемся по рядам

Запавших кресел — деревянных клавиш.

Я знаю, что предам, предам, предам

Родную степь в буграх татарских кладбищ,


Где на погосты рвется черемша,

Где талый снег сменяет лук медвежий.

Я в этой шубе не смогу дышать,

Но для чего-то пуговицы срежу.



* * *


Не надо помогать, тем более что нечем.

«Я так тебя люблю»? Нет, это мы не лечим.

Июль горел всю ночь и стал немного в тягость,

Больного увезли, а выписали август.

Под яблоней гниют нарядные державы.

Таксист Алиахмед, как пушкин, кучерявый,

Глядит в окно с тоской опального поэта:

«Остаться бы,

А где?

Вернуться бы,

Да где там…»

Здесь гений, как назло, наружности нездешней —

Раскос или носат, с глазами как черешни.

Татарин или жид, успевшие прижиться,

Ложатся где и все, а где еще ложиться,

Откорчившись за все, что с детства звал «россия»:

Больницу и базар, и яблоки чужие.

Кизиловый компот. Вино со льдом пока что.

И кашель за стеной, но кто боится кашля.

Все холодней стекло, у ветра привкус меди.

Все едут кто куда, и скоро мы поедем.

Откинувшись в такси, минуя все, что знали:

Вон крыша возле нас, а наша не видна ли?

Поселок не жилой, и магазин не винный.

И дождь идет такой, что ничего не видно.



* * *


Я здесь не гость, а горсть черничных пятен,

И не боец — скорей системный сбой.

Здесь как-то жил такой-то — и не спятил,

Хоть жил с такой, что спятил бы любой.


Он застрелиться думал, но обидно

Стреляться там, где все равно убьют.

Купил вина, конечно, это быт, но

Доступный кратковременный уют.


Он выложил в сердцах на утлый столик

Нагретую базарным солнцем снедь.

Он мог бы разругаться с нею, что ли,

Но в комнате чужой нельзя шуметь.


Уже давно порадоваться нет с кем,

Послушать, как стрекочут поезда.

Сидишь в Селе, одно названье — Детском,

Как в гетто, и не деться никуда.


Терзает горло приторная влага,

Тьма за стеной перенаселена.

Но ми минор Антонио Живаго

Не позволяет выйти из окна.



Тетка


За городом, за полем, за лесом крупной вязки,

Где черный снег под нами и чистый — где они,

Великий бог смоленский, тверской-ямской и вятский,

Спаси и сохрани!


Среди долины ровной, среди равнины долгой

Молиться больше толку, чем верещать: «Грабеж!»

Всех не перехоронишь, когда простора столько,

И не переспасешь.


Вон тетка в электричке, уже впадая в спячку,

Внезапно встрепенулась среди примкнувших тел.

Куда тебе, ты даже малейшую собачку

Спасти б не захотел.


Когда б ты был собакой, смотрел бы так же кротко.

Ты б научился боли, в ней — правда, но не вся.

Ты смог бы, отзываясь на погоняло Тетка,

Оплакивать гуся.


Вернуться в мастерскую сквозь плотный строй метели,

Прижать родную руку обломками резцов,

И чувствуя, как сердце дрожит в неловком теле,

Дожить в конце концов.






 
Яндекс.Метрика