Янис Грантс
ПО МОТИВАМ
рассказы

Янис Грантс родился в 1968 году во Владивостоке. Поэт, прозаик. Учился в Киевском государственном университете на историческом факультете. Служил срочную службу на большом десантном корабле Северного флота. Стихи и проза опубликованы в журналах «Новый мир», «Знамя», «Волга», «Октябрь», «Урал», «Нева» и других. Автор пяти книг стихов и книги прозы. Произведения переведены на латышский, французский и белорусский языки. Живет в Челябинске.


Янис Грантс

*

ПО МОТИВАМ



Короткие рассказы



Елизавете Базаевой



По мотивам рассказа ТеннесСи Уильямса «Десятиминутная остановка»


«Мне нужен директор», — сказал он секретарше. Та отлепилась от экрана, задержала взгляд на жирном чебуречном пятне у верхней пуговицы рубашки, которое он умудрился посадить в недавней забегаловке, и отчеканила по слогам: «Он-бу-дет-че-рез-не-де-лю». Пришедший не ожидал такого ответа. Несколько секунд он стоял как парализованный, а потом взялся расчесывать подбородок. «Мой брат — давний приятель вашего шефа. И он обещал…» — «Через неделю». — «Я приехал черт знает откуда. И мой брат…» — «Директор на море. В Турции. Приходите через неделю».

Посетитель вдохнул на всю мощь легких, шагнул к столу и склонился над секретаршей, будто собирался ее укусить: «Слышь, ты, я же не просто так приперся…» Слова неожиданно кончились, хотя нижняя челюсть продолжала дергаться на холостом ходу. «Я сейчас тревожную кнопку нажму», — сказала женщина, не отрываясь от клавиатуры.

Посетитель вышел прочь, услышав ее уже беззлобное и насмешливое в спину: «Совсем оборзели. Всякому бродяге директора подавай». На улице он позвонил брату, тот не отвечал, а на двадцатом гудке телефон сдох. «Бродяга. Так и есть», — подумал он, вернулся на автовокзал, купил обратный билет и сосчитал оставшиеся деньги. Вышло восемьдесят три рубля. «Два беляша на две тысячи километров», — подумал он и даже улыбнулся. Надежды рухнули, но его не терзали ни отчаяние, ни злоба. У него была плоская миниатюрная фляжка коньяка. Он выпил, едва усевшись в автобус, и уснул. А проснулся, когда водитель объявил: «Стоянка — десять минут».

Темнота расползалась по салону и накрывала улицу. «Хоть глаз выколи», — пришло на ум бродяге. Он продвигался к выходу на ощупь, почему-то придумав, что вовне, как в космосе, нет воздуха и вообще нет ничего живого. «Который час? Где мы?» — спросил наугад ни у кого, но ему не ответили.

Он сел в траву с торца вокзала. Рядом, у левого ботинка, надрывался сверчок, а неподалеку вдруг зажглась афиша в человеческий рост. Премьера фильма. Рот Юлии Пересильд был чуть приоткрыт и густо накрашен вишневой помадой. Портрет обрывался на плечах, а бродяге хотелось увидеть актрису целиком. Полностью и без одежды. «Я бы с ней развлекся», — улыбнулся он и перевел взгляд на другой портрет. Нет, этого бородатого мужика он не узнал. Афиша судорожно замигала и погасла.

Теперь свет шел только от кафе, а платформа с автобусом слились с окружающей темнотой. «Зачем я сунулся в Челябинск? Зачем еду обратно? Я что, и вправду дебил, как говаривал отец?» — думал бродяга. Потом опять вспыхнула афиша. Из кафе вывалилась молодежь, человек пять или шесть. Один парень, самый высокий, скрючился, заходясь кашлем и шатаясь. Ноги притащили его к лобовой части автобуса. Наконец он выпрямился, приставил ладонь к бровям, будто ему мешало солнце, и прочитал глазами: «Челябинск — Уфа — Оренбург».

«Хочу в Оленбулг! — заорал долговязый неожиданно высоким голосом. — Я еду в Оленбулг!» Компания, потерявшая его из вида, вернулась, окружила, стала оттеснять от автобуса. «Все лавно уеду!» — вопил он. «Держи. — Бродяга протиснулся к парню и протянул ему надорванный билет. — Я брал за полторы. С тебя — триста рублей». Тот схватил его за плечо. Бродяга чуть не выписал долговязому хук справа, но вовремя передумал. «А девушки там класивые?» — спросил парень.

Вокруг все опять пришло в движение. Подвыпившая компания стала толкаться, шуметь, пить пиво, ржать. Бродяге показалось, что они распугали темноту, будто кто-то большой и невидимый с горняцкой лампой на лбу направил на них луч. Долговязый выхватил билет, бросил его над головами, и надорванный клочок бумаги закружился, как в замедленной киносъемке, пока не пропал в частоколе ног.

Бродяге было все равно. Он отвернулся от парней и пошел по улице без названия сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, ничего не загадывая и ни о чем не думая. Какое-то время за спиной еще слышались крики «все лавно уеду в Оленбулг», но голоса стихли, а дорога продолжалась и продолжалась.

Он вернулся на площадь той же улицей, когда светало. Подошел к афише, по-настоящему, с языком, поцеловал Пересильд в губы, растянулся на траве и выключился. Сверчок к этому часу уже закончил свою ночную смену.


По мотивам рассказа Альдо Нове «Беспроводные наушники»


Она меня трахнула. Да. Вот.

Но это потом. А сначала было утро. Вполне себе утро — голубь сел на карниз балкона, из-за обглоданного облака вытащилось яркое солнце, второй голубь сел на карниз. Да, так и случилось: солнце между двумя птицами. И настроение было — ничего. Даже мороженого захотелось — самого простого, «Кузю» по двадцать рублей, из «К&Б».

На хрена мне сдалось это мороженое? Почему люди такие скоты?

Но это потом. А сначала я натянул дырявые кроссовки, шорты, футболку (нет, в другой последовательности, впрочем, без разницы). Взъерошенные воробьи купались в бензиновых лужах. Дети и собаки носились друг за другом по часовой стрелке. Дворник ругался с женой, выковыривая из урны отсыревшие окурки в свой дедморозовский мешок. Да, вполне себе утро.

В очереди на кассу я стоял за ним — двухметровым, сутулым, узкоплечим. Он расплатился и моментально исчез, оставив на прилавке банку кофе. Я потянулся к ней, чтобы догнать сутулого и вернуть забытое. Но меня опередила кассирша. Она схватила банку, спрятала ее за спину и наградила меня презрительным взглядом. На ее лице я прочитал: знаем мы таких праведных, вот ведь шакал, думал кофе под шумок стырить. «Ладно», — сказал я вслух, оставил на прилавке свое мороженое и бросился догонять сутулого. Его долговязую фигуру я сразу узнал на перекрестке, метрах в двухстах от магазина — он был доминантой пейзажа, выделялся и фосфоресцировал, как памятник Ленину или одинокий столетний дуб. «Эй! — запыхавшись от рекордного спринта крикнул я в спину сутулого. — Эй, вы кофе там забыли». Он остановился, не обратив на меня никакого внимания, потоптался на месте секунды три, сказал «точно» и повернул на обратный курс.

Все. Дело сделано. Я огреб шах и мат. Одна признала во мне вора, другой не удостоил и слова благодарности. Зачем я полез в чужую историю с этим своим благородством? Что получил в ответ? На хрена мне сдалось мороженое? Почему люди такие скоты? Конечно, в «К&Б» я больше не вернулся.

Дома стал нарезать круги по комнате. Перед глазами маячила язвительная ухмылка продавщицы с не произнесенными ею словами: «Знаем мы вас, подонков, только и ждете забытого кем-то кофе». Потом из кухни выходил сутулый, ржал мне прямо в лицо, брызжа ядовитой слюной, и давил из себя: «На спасибо он рассчитывал, придурок. Ей-ей, придурок». Круги становились все быстрее, мебель и стены сливались в одно беспробудное пятно, кружилась голова.

Я сел. Погрыз ногти на пальцах правой руки. Включил телевизор и стал перелистывать все семьдесят каналов кабельного, не задерживаясь ни на одном. Узнал:

Что в америке футбол называют соккером что в амазонии каждые три дня открывают новый вид насекомых что деньги от продажи аляски куда-то пропали что некоторые акулы имеют отрицательную плавучесть то есть попросту тонут если останавливаются что альдо нове лидер писательской группы новые итальянские каннибалы что аксель единственный прыжок исполняющийся со скольжения вперед что саврасов спился и малевал своих грачей за гроши бесчисленное количество раз что авдотью никитичну и веронику маврикиевну придумал ширвиндт что последние слова чехова давно я не пил шампанского что часть мозга ленина вывезли в германию что...

И тут нарисовалась она. Здрасьте (говорю) как всегда не вовремя. Может, забыла, что мы расстались, дай бог памяти, четыре месяца назад? Я (говорит) у тебя оставила наушники, беспроводные такие, оранжевые. Попадались? А еще (говорит) я соскучилась. И ты, кстати, — тоже. Да ну (отвечаю) неужели? Это по каким ужасам из прошлого я должен был скучать — по волосам на мыле? По твоему непревзойденному отвращению к чистоте? А ты (парирует она) вообще фигурное катание смотришь по ящику. И пивом запиваешь. И рыдаешь в три ручья от восхищения. Настоящие мужики боксом увлекаются, а не этой твоей блевотиной. Что ж ты, гадина (говорю) приползла ко мне спортивные новости обсуждать?

Ругань, словом, — коромыслом. Будто и не было четырех месяцев. Аж полегчало. И мое путешествие в «К&Б» словно снегом припорошило или ветром сдуло. Улыбнулся даже. Взял пульт. Плюхнулся на диван и стал перелистывать все семьдесят каналов кабельного, не задерживаясь ни на одном. Узнал:

Что некоторые киты живут двести лет что анна герман родилась в узбекистане что снято шестнадцать сезонов сериала менты что наталья бестемьянова никогда не хотела иметь детей что в конкуре и выездке нет деления на мужскую и женскую сетку соревнований что непал самая высокогорная страна мира что в порядке повышения высоты звука существует девять октав что импрессионисты начались с картины моне впечатление что на обшивке мкс обнаружены споры грибов что про суд над бродским ахматова сказала нашему рыжему делают биографию что батут водные лыжи и шрифт для слепых придуманы подростками что

А потом она меня трахнула.



По мотивам рассказа Владиса Спаре «Черный галстук»


На мосту через Миасс, позвякивая, его обогнали велосипедистки. Щебечущие девушки в наколках, летящих ветровках и черных лосинах уехали вдаль, виляя грушевидными задами и оставляя за собой облака духов, а следом появился трамвай с желтой цистерной вместо вагона. Он медленно бренчал, поливая мощными струями дорогу. Автомобилисты сигналили: по ночам еще возвращались холода, и эта борьба за чистоту города вполне могла обернуться гололедицей.

У русла бригада в оранжевых жилетах суетилась вокруг механизма неземных размеров, который забивал огромные сваи в реку. Ба-бах! Бам! На небе висели клочковатые облака, будто расклеванные птицами. А вот самих птиц не было. Он вдруг подумал, что велосипедистки, трамвай, оранжевая бригада — все это знаки непременного счастья, что ждет его где-то совсем близко. Даже так: счастье уже стало просачиваться в его сердце подобно морскому приливу. Сначала вода ощупывает побережье робко и медленно, а потом… На Зеленом рынке его ждет (ведь ждет?) продавщица кислой капусты. Невероятно, но он, кажется, влюбился. Первый раз в жизни. В пятьдесят лет!

Галстук душил его. Он сорвал эту черную метку материнской любви, бросил в Миасс, даже не удостоив прощальным взглядом. Ба-бах! Бам! — опять громыхнул механизм оранжевой бригады. Потом послышался жуткий лязг, в небо вырвался огненный шар, и всю панораму строительства заволокло густым дымом. Авария?

Эти огонь и дым вернули его в реальность. Он идет из крематория. Он только что похоронил маму. Он одинок. Он несчастен. Беспомощен. Живет на пенсию по инвалидности. Живет на таблетках. Живет в крысиной норе. Живет… Его обогнала девушка, которую собака отчаянно тащила в сторону Теплотеха, будто опаздывала на свидание с французским бульдогом. «Почему не ты? — подумал он, глядя в спину хозяйки на поводке. — Почему ты живешь, а она умерла? Ведь справедливее — наоборот». Ему стало стыдно за мысль о смерти по обмену. Так стыдно, что на лбу выступила испарина. «Мама, — сказал он, глядя на купол цирка или поверх него, сказал тихо, только себе, но вслух, а не в мыслях. — Почему ты не умерла, когда я был совсем-совсем маленьким? Сейчас не случилось бы боли, даже — печали, остались бы только воспоминания. Вот мы едим мороженое в кафе. Оно тает и капает на поцарапанный стол. Вот мы…» Ба-бах! Бам! — его монолог прервал шум с реки. Наверное, бригада починила механизм.

Ему стало стыдно, ведь он пожелал преждевременной смерти матери. Стыд накрыл его с головой. Но тут озарило: умереть должен был он. Да! Он! В том самом далеком детстве! Чтобы никогда не столкнуться с горечью утраты близкого (единственного) человека. Ба-бам! Бах! Ему опять стало стыдно, ведь он готов был подарить матери одинокую и скорбную судьбу женщины, потерявшей ребенка. Пусть ничего этого не случилось, но все же… «Ты позорный эгоист», — сказал себе, но уже не так сурово. Даже с улыбкой. Будто что-то щелкнуло в голове и опять переключило с похорон на продавщицу квашеной капусты. Ба-бам! Бах! — гремело в спину. Он подходил к Зеленому рынку.

«И где же ваш галстук? Поверить не могу. Это же ваш, как его там, талисман!» — радостнее, чем ожидала, встретила его продавщица. («Ждет меня», — подумал он. «Все карты раскрыла. Вот дура», — подумала она.) «Галстук — это мама. Вечно хотела, чтоб я интеллигента из себя корчил», — сказал он. «Ах да!» — Она прикрыла рот ладонью и вспыхнула так, что веснушки спрятались за краснотой ее щек. «Знаете, не будем о маме. Будем жить. — сказал он и добавил: — В здании есть туалет?» Она кивнула, он повернулся и сразу врезался в спину какого-то посетителя рынка. «Почему она умерла, а ты — нет?» — вдруг подумалось ему.

Продавщица кислой капусты засмотрелась на входную дверь в рынок — черный галстук (бывший черный галстук) почему-то задерживался. Зато оттуда выскочила цветочница (торгует напротив) и, тревожная, подбежала к прилавку с капустой. «Твой! Там! В туалете! Того! Повесился, кажется», — протараторила она, еле сдерживая слезы. «Чтоооо? Неееет!» — растянула королева рассола и, сбив цветочницу с ног, бросилась к зданию рынка.

Они столкнулись на входе. «Вы куда?» — спросил черный галстук. «Я, это, вот», — ответила кислая капуста. «С первым апреля!» — послышался громогласный смех цветочницы. «Мы, кажется, в кино собирались», — сказал черный галстук. «Не сегодня», — сказала квашеная капуста. «Тогда завтра?» — спросил он. «Вряд ли», — сказала она. «Когда же?» — спросил он. «Меня покупатели ждут», — ответила она.

Он вернулся к мосту и до позднего вечера смотрел на оранжевую бригаду. Ба-бам! Бах! — гремел механизм. Сваи вырастали из воды. Голова то прояснялась, то… «Будто ил и песок в башке перемешались», — думал он, глядя на тихое течение реки.



По мотивам рассказа Джойс Кэрол Оутс «Наваждение»


По ночам кролики берутся за капусту. Там, в подвале. Они жуют так громко, что мне закладывает уши. Воцаряется вселенский шум, будто истребители-бомбардировщики взмывают с палубы авианосца. Или это взаправду реактивные самолеты пролетают над нашим домом? Не знаю. Но мне страшно. Я просыпаюсь сама не своя и…

Мне шесть лет. Меня зовут Какая-Разница. Месяц назад я приехала из Новосибирска в Челябинск. Не одна, конечно, — с мамой и братом. Скажете, что шестилетние дети не знают слова «воцаряется» и не имеют никакого представления о реактивных самолетах? Наверное. Но пишу-то не я. За меня пишет другой человек. И этот другой человек говорит: «Рассказ — литература. Литература — вымысел. Стало быть, все возможно». Получается, что я — вымысел. Хотя это неправда. Никакая я не придуманная, а самая что ни есть настоящая. Вот, стою же перед вами, переминаюсь с ноги на ногу.

Ладно. Так вот, в тот день он сидел на кухне, выковыривал лук из оливье (терпеть его не может), раскачивался на стуле и отчаянно мотал головой. «Нет. Нет, мама никуда не уходила. Нет, — говорил какой-то тете. — Всю ночь дома была. Нас уложила, потом сама легла. Я знаю. Я последним в этой семье засыпаю». Так и отвечал, раскачиваясь на стуле. Это мой брат. Ему одиннадцать лет. И зовут его Вам-то-Что. Ага. А оливье покупным был. Мама-то все блюда без лука стряпает, знает ведь — Вам-то-Что терпеть его не может.

А эта какая-то тетя, что брата расспрашивала, следователем была. Она его потом и в прокуратуру (или куда там?) вызывала для официального протокола. Только это еще в Новосибирске случилось. А после мы как-то резко закидали «всякий хлам» (со слов мамы) в сумки, прыгнули в поезд и отчалили в Челябинск.

Приехали, да. Я еще спросила, помню: «Папа-то нас найдет?» А Вам-то-Что схватил меня за плечо (больно), дернул к себе и сказал каким-то ядовитым шепотом: «Он же бил меня. До крови бил. Понимаешь? И маме жизни не давал. Сломанный нос забыла? Забыла? Конечно, ты же папенькина дочка — одну тебя за человека и считал».

Кроличьи клетки стоят в подвале. По ночам ушастые берутся за капусту и чавкают так громко, что дом трясется, будто под ним сталкиваются тектонические пласты. От страха я выпрыгиваю из своей кровати и ныряю под одеяло к Вам-то-Что. «Опять кролики? Да, Какая-Разница?» — сонным голосом спрашивает брат, обнимая меня. «А папа к нам приедет?» — невпопад говорю я. «Мы живем на последнем этаже. Под нами нет никакого подвала. Тем более — кроликов. Это наваждение», — зевая, говорит брат и отворачивается к стене. «Эй, Вам-то-Что, мне шесть лет, я не знаю, что такое наваждение», — говорю куда-то в подмышку и легонько дергаю брата за волосы. «Все ты знаешь. За тебя пишет другой человек. И пишет, и думает, и говорит. Может, поспим?» — отвечает он.

И когда я в сотый раз спросила, то мама не выдержала и выпалила скороговоркой: «Понимаешь, его больше нет. Нет. Его… Он умер. Знаешь ведь, папа стройку сторожил? Сидел себе ночью в вагончике. И кто-то… Злодей какой-то придавил дверь снаружи тяжеленной железякой. Ну, путь отрезал. Облил вагончик бензином и поджег. И окна там — в решетках. Видишь, воров они боялись, а поджигателей — нет».

Больше я ничего не помню. Нет, помню, конечно, что мама сказала это и разрыдалась в три ручья, и выбежала в ванную, закрылась там и воду включила. А еще помню, что Вам-то-Что ел в это время кекс, брезгливо выковыривая из него изюм. Он изюм терпеть не может. Мама никогда бы не стала печь кекс с изюмом, но этот подарила женщина из квартиры напротив в знак знакомства и добрососедства — не отказываться же.

Да, мама рассказала. Наверное, все же без бензина, решеток и тяжеленной железяки, потому что нельзя травмировать шестилетнего ребенка. Наверное, даже без пожара, в котором папа сгорел заживо. Нельзя такое говорить шестилетнему ребенку, иначе наваждения никогда не исчезнут. Наверное, она просто сказала: «Папа умер». А я, наверное, окаменела вместо того, чтобы рухнуть на пол и забиться в истерике. Впрочем, не знаю. Это должен решить человек, которому моя история показалась важной для всех. Тот, кто и пишет за меня, и думает, и говорит. И не только за меня.



По мотивам рассказа Тибора Фишера «Пальчики оближешь»


Шеф (сорок пять лет, женат, любит гонки «Формулы-1» и куриные крылышки, не любит военные парады и когда собеседник смотрит в глаза) попросил его (тридцать два года, залысина, тайно влюблен в своего фитнес-тренера, боится лифтов и подземных переходов, сына воспитывает бывшая жена) об услуге: отвезти кокер-спаниеля (шестнадцать лет, слепота, одышка, рвота, зовут то ли Джимми, то ли Джош) к ветеринару и усыпить.

Человека с залысиной возмутила такая жестокость начальника. Но просьба в данном случае — приказ. Потому что квартальная премия, потому что трудовой стаж, потому что не самое пыльное место, потому что командировка в Литву (какая-никакая, а Европа), потому что карьера. Кокер-спаниель (то ли Джони, то ли Джексон, нюх потерян, не воет ночами, значит, ничего не болит (?), дрыхнет, поскуливая) притаился на заднем сиденье в машине человека с залысиной (бывшая жена — стерва; ребенка, похоже, целенаправленно настраивают против отца, иначе с чего бы сын сказал в последнем телефонном разговоре: «Папа, ты меня не любишь, если б любил, давно бы купил маме приличное авто вместо этой развалюхи»; такие мысли сами по себе не могут поселиться в голове восьмилетнего мальчика).

Человек с залысиной (всю жизнь провел в Челябинске, хотя больше всего на свете хотел отсюда свинтить; никогда и никак не менял свою судьбу — это происходило под воздействием внешних обстоятельств; за последние годы ни разу не был счастлив) посмотрел в зеркало на кокер-спаниеля (пегий и вихрастый, глаза закрыты, безразличен к дорожным шуму и тряске) и подумал: «Как же так? Не раз и не два слышал разговоры о том, что собаки становятся членами семьи, что хозяева при малейшем шансе оперируют их и выхаживают, не жалея сил и денег. А тут — такая просьба (считай — приказ). Вот урод».

Человек с залысиной занес кокер-спаниеля в ветеринарную клинику. Врач (серая мышь, посредственность, зато знает наизусть всего «Евгения Онегина») не поинтересовался именем и возрастом собаки, не потрепал за ухом, не попытался разубедить владельца (не владельца, а… ну, вы в курсе), не произнес ни слова о гуманизме и любви к ближнему. У врача закипал чайник, а до следующего посетителя оставалось десять минут — его волновал лишь один вопрос: успеет ли он выпить кофе?

Видя такое омерзительное равнодушие, человек с залысиной вскипел, плюнул в рожу (да-да, именно в нее) ветеринару, плюнул на стерильный пол клиники, схватил то ли Джэки, то ли Джармуша, отвез к себе домой и оставил, пока смерть не разлучит их. Шефу сказал: «Все в порядке, поручение выполнил».

Дальше, допустим, оказалось, что кокер-спаниель (то ли Джей, то ли Джаггер) — мыслящее существо, заброшенное к нам из другой галактики, чтобы сначала изучить повадки человечества, а потом уничтожить Землю. Но из благодарности к своему спасителю пес не выполнил предназначения, планету не тронул и пальцем, даже выставил вокруг нее защитный экран, чтобы злодеи из космоса не смогли нас раздолбать. А заодно устроил как бы случайную встречу человека с залысиной и его фитнес-тренера (помните: первый сохнет по второму?) — они вдвоем застряли в лифте. Их случайная встреча стала судьбой.

Нет, за такой разворот истории Тибор Фишер сделает из меня отбивную. Придется все же дописать рассказ не так, как хочется мне, а как было на самом деле. Значит…

Придя вечером, человек с залысиной обнаружил, что квартира загажена как в прямом, так и в переносном смыслах слова. Про переносный — подробнее: подушки разорваны, обои обглоданы, ножки кухонного стола съедены, провода превратились в ошметки, а какие-то важные документы, лежавшие у компьютера, стали изжеванной горой мусора. Он схватился за голову, налил кокер-спаниелю воды в миску, кое-как уснул, а с утра пораньше отвез то ли Джуна, то ли Джипа в ветеринарную клинику и усыпил.

Едва отойдя от места казни, человек с залысиной стрельнул сигарету и закурил впервые за последние пять лет. Тут кто-то похлопал его по плечу. Человек с залысиной обернулся. «Привет», — сказал фитнес-тренер. «Привет», — сказал человек с залысиной. «Я тут одну забавную штуку выписал в интернет-магазине. Получил вот. Спешу домой распаковывать и любоваться. Составишь компанию?» — спросил фитнес-тренер. «Че, клеишь меня, пидрила накаченный? Иди ты! Идите вы все!» — вспылил человек с залысиной. Потом не торопясь затянулся, выпустил дым, растоптал окурок и поплелся на все четыре стороны.



По мотивам рассказа Антона Ермолина «по льду»


Синий лед — прочный, метровый. Черный — одно название. В любой момент может крякнуть. Ищи тогда. Свищи. Этот был черным. Я ступил и даже подпрыгнул — ни трещинки, ни предательского хруста под ногами. Ничего. Можно идти. «Эй, ты куда? Мать же ждет», — растерянно, но и властно сказал в спину отец. «Без меня. Я потом. Позже», — ответил. «Я тебе морду набью, если не вернешься!» — не успокоился отец, но догонять не стал. Боялся черного льда?

Отец говорил, отец кричал, примерзший к берегу, как ржавая баржа, чьи африки и америки остались в далеком прошлом. Его голос слабел. Нет, его голос, низкий и булькающий, оставался прежним — это я уходил все дальше и дальше по черному льду.

Озеро было круглым и большим, застроенным по всему берегу высокими серыми домами. Ближе к центру сидели рыбаки — там лед синий и клев лучше. Я шел и невпопад думал о всяком. Ничего путного в голову не приходило. «Скоро кончится зима. Пойдет весна, и станет все цвести, и расцветет так — хоть вешайся!» Это что, мысль, достойная быть рожденной? Вот и я о том же. Или: «Бабушка говорила „радиво”, а пироги печь не умела». Тоже сомнительное умозаключение. Или: «Мне почти двадцать, а я все на привязи у родителей. Вроде, не дурак и не тряпка, но с делами семейными — недоразумение какое-то. Хотят каждый мой шаг держать под контролем. Да. Вроде по-сыновьи себя веду, уважительно, а на деле — пропадаю. Как пойманный питоном бородавочник: выдохнул, а кольца сжались еще плотнее. Не вырваться». Это уже насущнее. Теперь от обозначения проблемы надо двигаться дальше — искать решение. Самое простое — уехать на Север. Работать электриком. Вернуться через год или два. Мать, конечно, костьми ляжет, лишь бы остался. А вот возьму и уеду.

И шел по льду, и рыбаки были уже не просто какими-то точками вдали, а живыми фигурами, склонившимися над лунками. Но голову опять туманило. То перед глазами рисовалась конская нога, жилистая и крепкая, положенная в морозилку. То думалось, что я умру — прямо здесь, на озере, и меня занесет снегом, а в апреле раздутое и расклеванное тело найдут школьники. То казалось, что кто-то зовет меня по имени. Я останавливался и озирался. Но пустыня вокруг не переставала быть пустыней. Только вверху каркали чайки. От голода, что ли? И правда: зачем они летают надо льдом? Что едят зимой? Меня тоже корежило, мне тоже сводило кишки от голода, я был одной из этих несчастных чаек, не понимающих законов природы.

Вспомнился недавний сон, в котором одна из «невест» откусила мне ухо и кровь было — не остановить. Невесты — это изобретение матери. Она (в мои-то годы!) непременно хочет меня женить. Дома постоянно ошиваются какие-то соски. Мол, стечение обстоятельств. «Это Мила, дочь моей приятельницы Агнии Львовны. Долг занесла. Ты не помнишь Милу? И Агнию Львовну? Быть этого не может». И еще, и еще. Жениться — тоже решение. Только хуже, чем Север.

Я шел, и мне стало казаться, что это озеро сотворит что-то чудесное и животворное и с моими мыслями, и с моим телом. Я сорвал шапку и бросил ее на свежие следы, за спину. Замок на пуховике расстегнулся, не сопротивляясь, а кнопки почему-то заклинило — и я выдрал их с мясом, и оставил пуховик на льду. «Подай мне знак!» — что есть силы крикнул я вверх, срывая шарф и свитер. Кто-то из рыбаков смотрел в мою сторону, но вряд ли понимал, что происходит. (Как будто я сам что-то понимал!) Без ботинок было совсем невыносимо, снежная корка оказалась острой и зазубренной, как нож для пиццы, но поворачивать назад — нет, ни за что. Тело не чувствовало холода, оно как бы отделилось от меня и прекратило выполнять команды из мозгового центра. Я снял футболку и стал размахивать ею, чтобы привлечь внимание ближайшего рыбака — нам было о чем поговорить. Этот бородач схватил меня за плечи, запричитал, засуетился, завернул в какой-то плед, намотал на шею пахнущую старостью и одиночеством тряпку. Подбежали другие. Кто-то протягивал мне дымящийся чай, кто-то звонил. Но я ждал не заботы, а разговора о самом насущном, поэтому вырвался прочь, и по дороге опять сорвал с себя всю одежду, чтобы быть видимым для того, кто невидим для меня. Я ждал знак. Там, где снежную кору сдуло ветром, лед был синим, надежным, вечным. А под ним угадывались очертания больших серых домов.

Мне ампутировали два пальца на левой ноге. Говорят, легко отделался. Говорят, новая зима будет гораздо холоднее — не погуляешь голым по озеру. Говорят, в Челябинске все же достроят метро. И пусть. Мне все равно, я отчаливаю на Север. На год или два. Но почему-то думается, что на всю оставшуюся жизнь.



По мотивам рассказа Ласло Дарваши «Почему бы не посмотреть фильм еще раз?»


Один из каналов назывался «Русский детектив». По нему беспробудно крутили «Ментов». Днем и ночью. Все сезоны подряд. Герои кочевали из серии в серию. Актеры старели, толстели, некоторые даже умирали. Телевизор отца всегда работал на этой кнопке. «Сейчас тебя накроют!» — азартно кричал он со своей лежанки очередному злодею. И точно: преступника скручивали на следующей минуте. «Не там ищете, идиоты!» — попрекал отец ментов в следующей сцене. Они будто спохватывались и приступали к разработке другой версии убийства. «Тебе не надоело?» — приходя, спрашивал сын. «Жизнь — это жизнь. Она никогда не надоест», — философски отвечал отец.

Первой дом старика покинула собака. Нет, конечно, не по своей воле. Сын понял, что отец перестал выходить из дома, выгуливать и кормить пса. В квартире появился невыносимый запах — настоящий смрад. А еще от скуки старый пес вспомнил свое щенячество: грыз и драл все вокруг. «Даже не думай его забирать. Он тут родился, тут и умрет», — заявил отец, поглаживая пса и не отрываясь от экрана. Но когда сын уводил домашнего питомца навсегда, старик не сказал и слова: то ли не понял происходящего, то ли смирился с потерей.

Сын приходил каждые три дня: убирал квартиру, мыл и кормил старика. Непременно оставлял запасы еды на столе и в холодильнике. «Суп-то ты в состоянии разогреть?» — спрашивал сын. «Даже и не знаю», — отвечал за отца экранный майор Волков. Кот оставался при старике. Раз в три дня у него появлялись свежая вода, еда и наполнитель для личных дел — живи себе, наслаждайся.

Но кот затосковал по лающему приятелю, а от тоски — озверел. Он стал прятаться под диваном, а потом неожиданно выскакивал и царапал старика. Тот порой думал, что его задело пулей от сериальной перестрелки. «Выброси этого монстра на помойку», — ни капли не стыдясь, попросил отец, будто говорил о пустой упаковке от чипсов. Пришлось забирать и кота.

«А вам-то что не так?» — спросил однажды сын сквозь прутья клетки. Две канарейки сдохли. Третья продолжала чирикать как ни в чем не бывало. «Счастливая, — сказал сын. — Ничего не заметила. Или ты уже пережила горе?» Менты в это время скручивали очередного преступника. «Этих всех забирай! Или выпусти на волю. Надоели. Не перестают каркать, даже если накрываешь их тряпкой. Отвлекают. А мне нельзя отвлекаться — у меня расследование», — сказал отец. И птица переехала к сыну.

Оставались еще рыбки. Меченосцы. Они плавали в мутной зеленоватой воде и ни на что не жаловались. «Хотя бы у вас все в порядке?» — спросил сын, постукивая по аквариуму. Рыбы резко изменили курс и прибавили обороты. «Инстинкт, — зачем-то сказал сын и добавил: — Воду в следующий раз поменяю. Так и быть».

Отец кое-как перекинул ногу через бортик ванны. «Переноси на нее тяжесть тела», — скомандовал сын, подхватил отца (совсем легкий, пушинка, может, что-то выедает его изнутри?), вторая нога тоже оказалась в ванне. Там уже была закреплена специальная табуретка для душа. «Садись», — сказал сын. «Без сопливых солнце светит», — как ребенок, отреагировал старик. «Впадаешь в детство?» — улыбнулся сын, подбирая температуру воды. «Ноги мерзнут», — ответил отец.

«Зачем ты издевался надо мной? Зачем бил?» — смывая шампунь с редких волос, спросил сын. «Не мели чепуху», — ответил старик. «Беспричинно. Постоянно. Пьяный и трезвый», — сказал сын. «Здрааасссьте! Заливай, да меру знай!» — повысил голос отец. «Один раз я неделю подняться не мог. Неужели ты не помнишь?» — не унимался сын, водя мочалкой по дряблой веснушчатой коже. Позвоночник вырывался из тела, как великая китайская стена. «А у тебя есть сын?» — «У меня их двое». — «Лупишь?» — «Никогда. Ни за что». — «Вот и я своего пальцем не тронул».

Когда сын вырос, побои сошли на нет. Наверное, отец понял, что силы теперь примерно равны, и не хотел оказаться проигравшим. Сын ни на день не оставлял желания отомстить: в его воображении расправа рисовалась медленной и жестокой. Переломать все пальцы по очереди, взять нож и ткнуть для начала в не самое важное место. В пятку. Или кисть. А потом… А потом отец чуть не умер от перитонита. И подросток, скрывшись в своем углу, взывал к самому главному и невидимому, чтобы отец выкарабкался.

«Завтра переезжаешь ко мне», — в один из дней сказал сын, когда понял, что старик потерялся в квартире и не смог найти туалет. «Разбежался. У меня же хозяйство: собака, кот, эти, как их там, канарейки. Рыбки!» — зло и рассудительно ответил отец. «Точно: рыбки», — повторил сын, оторвавшись от окна. Он взял аквариум (литров десять, да, тяжеловат), вылил содержимое в унитаз и смыл воду. «Ну ты и подонок!» — сказали в это время с экрана.


По мотивам рассказа Мюриэл Спарк «Член семьи»


Мне бы такого, как Федор Бондарчук — статного, загорелого, мускулистого. Да, его, а еще — булочку с корицей. Потому что (уж и не знаю почему) в моей жизни две страсти — мужчины и выпечка.

Не подумайте ничего такого. Ни за какими женихами я не гоняюсь. Пусть они за мной бегают. Да. Только с этим как-то что-то не очень. Совсем не очень. Из рук вон плохо. Ладно. Поехала на Тургояк. Почему не в Эмираты? Эпидемия же. Да и отпуск вот-вот закончится. Да и дорого. Да и хватит уже грезить о принце с серебряной ложкой во рту. Или эта серебряная ложка некстати вспомнилась? Точно: она не про богатство, а про удачливость. Хотя одного без другого и не бывает. Подумала об этом, а рука потянулась за пончиком с заварным кремом.

Ладно. Поехала на Тургояк. Одна, без подруг. Подруги — это конкуренция. Мне такое ни к чему. На пляже непременно найдется какой-нибудь принц уральского разлива. Главное — не прошляпить. Что ж, арендовала шезлонг. Штука за день. Кусок. Еще в некоторых кругах говорят: рубль. Тысяча, словом. Шезлонг — это статус. А статус отсекает всякого рабоче-крестьянского элемента и подобные недоразумения. О главном тоже не забыла — бисквитные ватрушки со мной. Сухпаек на день, как сказала бы одна из отшитых мной подруг.

На пляже в тот день погуливал ветерок. То, что надо. Как бы невзначай я бросала на землю шифоновый шарф, его подхватывало легким порывом, но трепало не слишком и уносило недалеко. Девять раз приходилось самой за шарфом идти, а на десятый мне его принесли. Все как по заказу: высокий, мускулистый, загорелый. Ваш (спрашивает) шарфик? Ой (отвечаю) надо же, уснула я, что ли? Спасибо. Взгляните, пожалуйста, не сгорела у меня спина? Нет? Спасибо еще раз. (Как бы не загнуться от нахлынувшего волнения без булочки с джемом.)

Потом он меня арбузом угощал. Тоже, мол, на пару дней вырвался перед учебным годом. Да, учитель физики, тридцать пять лет. Не женат и не был никогда. Сам признался, ничего подобного я из него не тянула. И вообще от всего происходящего офонарела слегка: последние годы вокруг да около все больше какая-то шваль отирается. А тут — джек-пот выпал. Ну, почти. Думаю об этом и лопаю миндальный крендель — не остановиться. Да и не хочу останавливаться.

Лет пять я себе для надежности скинула. (Если честно, то больше.) Еще сказала, что родителей моих уже давно нет на белом свете. Да, соврала, потому что происхождение — это вам не шутки, а у меня с этим — полный отстой. Ну и так, по мелочи. Где-то что-то присочинила, о чем-то умолчала, другое — подразукрасила. Сижу и думаю: это я вообще о себе ему рассказала? Ну, что я такая молодая, талантливая, мудрая, бесстрашная? Наверное, это все же мой портрет, только в новой версии. Прокачанной. А вот шарлотка с яблоками от версий не зависит, она всегда со мной — и в сердце, и на столе. Вы не подумайте ничего такого, но уже скоро, на большой земле, то есть в Челябинске, встал вопрос о знакомстве с его мамой. Я никаких событий не форсировала. Как-то само собой вышло. Он сник сначала, а потом ничего, быстро пришел в норму. Почему бы, сказал, вас и не познакомить. Не вижу, сказал, причины, чтоб откладывать это дело в долгий ящик. Ох, я и оторвалась после этих его слов: целую плетенку с маком склевала от счастья.

К маме он меня привез, а сам по каким-то делам отправился. Я этого пируэта совсем не поняла. Может, хотел, чтоб мы сошлись с будущей свекровью как следует? Она без конца листала старые альбомы: вот он на горшке в два года, вот он на горшке в три года, вот он на горшке в четыре года. В четыре-то года мог бы уже и по-взрослому упражняться (думаю). Потом повела в его комнату. Смрад жуткий, дырявые носки, трусы наизнанку, какие-то замусоленные плюшевые игрушки. Мне сразу захотелось чего-то простого, но очень свежего — да хоть буханку бородинского хлеба — лишь бы из этого мусорного полигона смыться. А мама его только и сказала: «Вот они, мальчики. Не любить порядок — это в их природе». Почему он мальчик, спрашивается? Почему во множественном числе?

Не сказать, что этот визит меня дезориентировал. Нет, я не сдалась. Недостатки у всех есть. У кого-то мелкие, у кого-то — не очень. К тому же против этих недостатков всегда найдется секретное противоядие. В моем случае это пекарня за углом. Ага. Всю неделю мы не виделись, а в пятницу он позвонил и позвал на семейный ужин. Ого, думаю, дело-то не стоит на месте.

Пришла. Его почему-то опять не было. Мама восседала во главе стола, а по бокам пристроились три грымзы. Одна — бордовая, как фиалка. Вторая — занюханная как папиросная бумага. Третья — набыченная как тюремный надзиратель. Ох, не понравилась мне эта компания. И когда мама отлучилась на кухню, я спросила новых знакомых: «Вы, должно быть, его сестры?»

«Что вы, милочка, — ответила одна из них. — Что вы. Мы все тут — его бывшие, так и не примерившие подвенечных платьев. Добро пожаловать в семью». Моя рука потянулась к сумочке, хоть я и знала: там нет ни кекса с изюмом, ни сосиски в тесте, ни хачапури.



По мотивам рассказа Энн Фитти «Змеиные ботиночки»


Очередь на кассу тянулась куда-то за горизонт, к подножию Эвереста. Хвост огибал стеллажи с чипсами, соком и заканчивался на середине торгового зала — у корзин с картофелем, мелким, как яйца античных богов в мраморном воплощении. Про богов и картошку надо запомнить, подумал он. А лучше освежить в памяти эти скульптуры, может, яйца у них что надо, подумал он. Или сейчас же записать это сравнение в телефон, пока не забыл и стою в очереди, подумал он. Или бросить кефир, булку, джем, нестись домой и писать рассказ, оттолкнувшись от сравнения картошки и яиц, подумал он. Иной раз из ничего вдруг прорастает чудо-дерево, подумал он.

Его молчание длилось три года. Он знал, что это — часть творческого процесса. Что невозможно без умолку тараторить миру о своих открытиях. Что пауза — время накопления. Да. Но ведь три года! Он стал бояться, что желание водить ручкой по блокноту и бить пальцами по клавиатуре никогда не вернется. О нем забыли — это как раз и не страшно. Но сам-то он помнит о своем призвании? О даре?

Очередь вилась долгой змеей (штамп), шипела ночными волнами Иссык-Куля (штамп), переливалась оттенками древесной коры с нарывающей на ее порезах смолой (туда-сюда). Пополнить компанию богов и картошки чем-то столь же достойным у него не получалось. «Девушка, почему работает одна касса? Где администратор? Вызовите же кого-нибудь!» — взлетел над людьми женский голос. Очень знакомый голос. Она стояла спиной, в десяти шагах от него. Да. Она. Я расплачусь минут через десять после нее. Наверное, не догнать. Подойти сейчас? А зачем? Не хочу, подумал он. Тут же задвинул свою тележку к шампуням с туалетной бумагой и вышел на улицу.

Он стоял у торца и видел: на ступенях магазина к ней подбежала девочка. «Мама, он орет, я устала», — сказала она. «Умница моя», — ответила женщина и поцеловала девочку. Вместе они подошли к коляске, которая уже не орала, а хныкала. Он дождался, пока коляска замолчит совсем, и окликнул женщину по имени.

После того, как они сказали друг другу «привет», наступило молчание. Никто не спешил продолжать разговор. «У тебя второй ребенок», — наконец сказал он. «Долгая история», — ответила она. «Я, ну, после расставанья… Сразу хотел…» — начал он. «Я знаю», — прервала она. «В это сложно, наверное, поверить, но очень скоро я забыл о вас. О вас обеих», — сказал он и посмотрел на девочку, которая изучала трещину в асфальте. «Ты стал центром вселенной. Я иногда смотрела твою страницу. Молча. Не выдавая себя. И что-то из твоих рассказов даже читала. И что-то мне даже нравилось», — сказала она. «А как змеи ходят?» — неожиданно спросила у него девочка. Она уже стояла рядом и теребила его за палец. Он присел и встретился с ней глазами. Глаза были голубыми, как у него. «Змеи ходят ногами, — ответил он. — Они специально их отращивают время от времени, чтобы не разучиться ходить. Но им быстро надоедает. Тогда они выкидывают ноги и ползут себе дальше». Девочка задумалась. «И что же бывает с этими вы-ки-ну-мы-ти (тут она запуталась), что бывает с этими ногами?» — спросила она. «Некоторые люди специально ходят в лес на поиски выброшенных ног. Они шьют ботиночки из змеиной кожи для таких красивых девочек, как ты», — ответил он. «Вы сказочник, да?» — спросила она.

Когда он выпрямился, то женщина подошла вплотную и мимолетно поцеловала его в шею. Почему поцеловала? Почему в шею? «Понимаешь, я бы ни за что…» — начал он. «Я знаю», — прервала она. «А Чебурашку тоже вы придумали?» — подбежала к нему девочка и ухватилась за пальцы. Ребенок в коляске опять захныкал.

Когда он узнал о ее беременности, то… Он — вот правда — не помнил, что чувствовал, потому что сразу получил удар под дых и оказался в безвоздушном пространстве. Ему будто перекрыли кислород. «Все это время ты не был моим единственным», — сказала она. Через пять минут они расстались. А через пять лет встретились.

Чем был тот поцелуй в шею? Он не знал. Изменит ли встреча с дочерью (или она вовсе не дочь?) его самого и мир вокруг? Он не знал. Будет ли продолжение? Не знал и этого. Но он знал, что, придя домой, непременно напишет рассказ о потерях и обретениях, пустых мечтах и последних надеждах — свой долгожданный рассказ.

И я его пишу.



По мотивам рассказа Юрия Фофина «Слепень»


Он вышел из квартиры, вставил ключ в скважину и докручивал последний оборот, как прямо за спиной сказали: Здравствуй, Киса. Он вздрогнул от неожиданности и повернулся, а увидев того, кто с ним поздоровался, отпрянул назад, прибившись к двери. Ключ остался там и теперь саднил между лопатками.

Здравствуй, Киса, сказали еще раз. Это был огромный рыжий парик, увешанный розочками, внутри которого расположились сразу две старушечьих головы, сидящие на одной шее одного-единственного тела. Парик съехал старушкам на лбы, а значит, в нем оставалось еще полно места на тот случай, если головы вздумают плодиться.

Боже, только и мог сказать он. Ты сказал «Боже»? Значит, твои коммунистические взгляды бескомпромиссно привели тебя к Христу, рассудили из-под парика. Он не понял сказанного, ему хотелось подать сигнал «sos!», но на лестничной площадке не могло быть заветной кнопки или спасительного тумблера. Закричать?

Некто в парике тем временем потерял к человеку всякий интерес. Ты опоздаешь на работу, сказали две головы синхронно в его сторону и отвернулись к лифту, который тут же и распахнулся.

Он вернулся домой. Закрылся на два оборота и посмотрел в глазок. По площадке этажа ползла гусеница размером с микроавтобус. Она была не бутафорской, а настоящей, потому что ни один художник-декоратор не сможет так естественно воспроизвести эти шелковые волоски, торчащие отовсюду, это эластичное тело, будто бы сложенное из колец, сверкающих зеленым аргоном, эти неуклюжие с виду, но такие синхронные лапки, наставленные, как запятые в «Отцах и детях» или тире у Пильняка, — к месту и нет.

С такими габаритами она не поместилась бы в кабине, поэтому и мучается пешком, пришло ему в голову. Впрочем, тут он заметил, что чешется ладонь, посмотрел на нее и обнаружил какие-то зачатки перепонок, вырастающих между пальцами. А еще жутко чесалось правое плечо, будто туда вцепился какой-нибудь слепень. Паники уже не было, а вот растерянность — оставалась.

Он зашел в ванную комнату, где висело самое большое зеркало квартиры, но какое-то время не решался посмотреть на себя, поскольку боялся, что серебристый овал покажет ему голову (и все остальное) ящерицы или летучей мыши. Но спустя минуту все же посмотрел и узнал свое отражение. Только лицо оказалось изнуреннее и оплывшее, чем он ожидал, а мешки под глазами — увесистее. Отчего солдат гладок? Как поел, так и набок, не к месту вспомнил бабушкину присказку. Он намеренно произнес поговорку отчетливо и громко. Кажется, человек перед зеркалом по-прежнему складывал русские слова в русскую речь, а не ухал сычом и не лаял дикой собакой динго. Впрочем, не нашлось никого, кто мог бы это подтвердить.

Неожиданно в ванную влетела канарейка. Она посмотрела на свое отражение, поправила хохолок (канарейка? хохолок?) и нырнула между прутьями вентиляционной решетки — к соседям.

Он прошел на кухню, выглянул в окно. Пусто. Ни одной живой души. Но через мгновенье прямо перед носом, в каких-то тридцати метрах от человека, небо стали утюжить истребители. Может, инопланетное вторжение? подумал он. Его всегда забавляла самая глупая теория происхождения Земли: наша цивилизация как неприкосновенный запас еды. Людей взращивают, словно помидоры, чтобы когда-нибудь съесть. И такой момент наступает: ресурсы других галактик исчерпаны. Главная шишка из внешнего космоса приказывает «расконсервировать» Землю, то есть дает команду на поголовное истребление человечества. Мы — биомасса.

По телевизору шел снег. И на улице, показалось, тоже. В разгар лета? Он открыл окно и протянул руку как можно дальше. Тут же в ладонь кто-то метко попал плевком. Вот черт! вскрикнул он и стал махать рукой как ошпаренный. А потом все же аккуратно перевалился через подоконник и посмотрел вверх. Оттуда (несколькими этажами выше) на него глазел все тот же рыжий парик, успевший избавиться от розочек и отрастить в своем чреве третью голову.

На часах было девять. Истребители исчезли, но небо не пустовало: в клубах утреннего предзакатного смога над Челябинском летела стая фламинго.





 
Яндекс.Метрика