Андрей Василевский
ПЕРИОДИКА
Библиографические листки

ПЕРИОДИКА


«Артикуляция», «Год литературы», «Горький», «ДЕГУСТА.РU», «Дружба народов», «Завтра», «Звезда», «Зеркало», «Знамя», «Известия (IZ.RU)», «Кварта», «Культура», «Литературная газета», «Литературный дневник», «Москва», «Москвич Mag», «НГ Ex libris», «Нева», «Новая Юность», «Новый Журнал», «Полка», «Урал», «Учительская газета», «Studia Litterarum»


Евгений Абдуллаев. Не премиальте. — «Дружба народов», 2021, № 8 <https://magazines.gorky.media/druzhba>.

«Проблема в том, что все это дикое размножение — действительно, с какой-то насекомой скоростью и плодовитостью — литературных премий обесценивает сам этот институт. Остаются буквально несколько премий (вроде звезд Героя), которые еще имеют не отдельно-взято-тусовочный или отдельно-взято-провинциальный вес. Не в последнюю очередь, благодаря своему „стажу”, превышающему хотя бы десять лет. Уточню. Премия обязана жить долго. Пусть даже вырождаясь, закостеневая, впадая в легкий маразм, как нынешняя Нобелевка. Но — долго: возраст премии (как и журнала, фестиваля, любого другого литературного института) крайне важен для ее репутации. Американской Пулитцеровской премии — более ста лет; другой, Национальной премии США в области художественной литературы — более семидесяти. Гонкуровская премия скоро отметит свое 120-летие. Ведущим итальянским премиям — „Багутта” и „Виареджа” — тоже почти по сто лет. У нас же премий все больше, и живут они все меньше».

«Премиальное поле можно было бы частично „разгрузить” за счет развития института литературных стипендий, — о чем я писал почти десять лет назад („Знамя”, 2012, № 1). Как это, опять же, давно и достаточно успешно делается в других странах. Но стипендии дело длинное, хлопотное, скучное. А скучать у нас не любят».


Богдан Агрис. «Третий» модерн? — «Кварта», 2021, № 1 <http://quarta-poetry.ru>.

«Символистскую программу — сердце „первого Модерна” — менее всего можно назвать программой эстетической. К этому все привыкли, однако стоило бы освежить естественную здесь эмоцию удивления. По сути, это программа полной антропологической трансформации, программа приведения человека в соответствие, в сомасштабность без меры усложнившейся — в ширину, но главное, в глубину — социокультурной реальности. Главный ужас всех основных теоретиков символизма — как бы не случилось так, что реальность эта будет встречена беспечным и уже полуслепым новоевропейским сознанием с полагающимся этому сознанию негодным вооружением — крикливым позитивизмом, все более дешевеющей дешевизной прогрессистских иллюзий etc».

«Напомним, что все иные символизму течения Серебряного века — первого русского модерна — так или иначе выстраивали свою идентичность через оппонирование символистской программе — оппонирование той или иной степени напряженности. То есть, с одной стороны, так или иначе, находились от нее в зависимости, а с другой, ее ядерные, центровые положения разделялись всеми, пусть даже этот факт и не выходил на уровень осознанности. Что бы ни говорилось о символистах впоследствии, очевидно, что они оказались не только замечательными (а в ряде случаев — и великими) поэтами, но и подлинными провидцами. Бунта неуправляемой социокультурной реальности они опасались вовсе не зря. Именно он в скором времени и случился, к концу тридцатых годов двадцатого столетия сделав невозможным физическое существование модернистского проекта в России — как и существование его носителей».


Константин Азадовский. «Рильке и Россия»: 1960-е годы. История одного соавторства. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 9 <https://magazines.gorky.media/zvezda>.

«Немногочисленный кружок „рилькеанцев” сложился к 1960-м годам и в Москве. Его центральный фигурой был, безусловно, Борис Пастернак. К горячим поклонникам Рильке принадлежали также переводчик Николай Вильмонт, философ и историк Валентин Асмус, композитор Генрих Нейгауз, пианистка Мария Юдина… Переводы из Рильке не раз читались и обсуждались в этом кругу, причем не только в домашней обстановке. Н. Н. Вильмонт вспоминает: „Позднее (то есть в 1930-е годы — К. А.) Пастернак и я читали в Доме литераторов наши переводы из Рильке. Пастернаку устроили овацию, мне тоже похлопали. Тут ко мне подошел О. Э. Мандельштам и патетически произнес:

— Вы доказали существование души! Я говорю о Ваших переводах из Рильке.

Не скрою, я очень обрадовался, но и ужасно смутился”».

«Позднее, на рубеже 1950 — 1960-х годов, в Москве сложилась другая „рилькеанская” группа. В ней выделялась Ангелина Рор (рожд. Мюльнер; 1890 — 1985), уроженка Австро-Венгрии, журналистка, врач-психоаналитик (училась в Берлинском психоаналитическом университете), приехавшая в 1925 году вместе с мужем-коммунистом из Германии в Советскую Россию. Арестованная в июне 1941 года по обвинению в шпионаже, она вернется в Москву лишь после ХХ съезда КПСС (муж погиб в лагере), а ее написанные по-немецки лагерные воспоминания будут опубликованы посмертно. Ангелина Рор в юности знала Рильке...»


Юрий Арабов. «Если Автор умер, то почему мы все еще живы?..» Текст: Артем Комаров. — «Культура», 2021, 28 сентября <https://portal-kultura.ru>.

«Они [московские концептуалисты], как и все мое поколение, — архив. В нем много приятного, но есть и ошибочные вещи, — та же самая бартовская идея смерти автора. Однако Пригов и сейчас для ряда людей „живее всех живых”, и это не случайно… <...> Приговский „Крик кикиморы в лесу” (был такой перформанс) трудно признать творческим актом. Однако весь корпус вещей Дмитрия Александровича, это, конечно же, творчество… И говорить про него, что все это написано „мертвым автором”, несправедливо».

«Здесь начинается судьба и фатум, за которые Бог, на мой взгляд, ответственности не несет. А еще существуют блюстители кармы, которые, по Даниилу Андрееву, есть „бесстрастные, холодные, демонические существа”, призванные наказывать зло на земле путем зла, путем страданий. И, собственно, книга [«Механика судеб»] о том, как это происходит и как этого избежать. Все это можно признать за крайнюю наивность автора, а я и не возражаю, — если вы такие умные, напишите что-нибудь от себя, не пережевывая цитаты из священных книг… Для меня сегодня в „Механике” есть только одна бесспорная вещь, о которой я умолчу, потому что она крайне опасна. Как можно избежать, творя зло, заслуженной кармы? Как можно отложить наказание себя, как можно создать „зависание” причинно-следственной связи и ввести в заблуждение этих самых „блюстителей кармы”? Мне кажется, в онтологическом смысле только это рассуждение важно из написанного, хотя о подобном знании лучше молчать. Мне несколько раз предлагали переиздать эту книжку, но я не давал согласия именно из-за вреда, который может нанести текст неопытному сознанию читателя. Но сейчас, я, возможно, изменю свое решение, потому что мною написана пара новых глав, как мне представляется, с важными уточнениями, сделанными в русле христианской традиции. Мне эта книжка, кстати, спасла жизнь. Я в 2009 — 2010 году тяжело болел атипичной пневмонией, я умирал, и мое лечение оплатил очень богатый человек, который читал эту книгу и является ее поклонником (улыбается)».


Максим Артемьев. Век ключей. Музыкальные замки нужны для того, чтобы жена слышала всякий раз, когда муж лезет за деньгами в сундук для выпивки. — «НГ Ex libris», 2021, 9 сентября <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.

«Вот несколько цитат из великой книги Валентина Катаева „Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона”, одновременно реквиема по уничтоженной большевиками исторической России и воспевания ее, с подробнейшими описаниями быта рубежа веков. Речь идет о разных происшествиях в квартире его семьи: „Я обшарил доску буфета, на которую кухарка клала сдачу с базара. На буфете денег не было. Тетина комната была заперта на ключ”; „Я на цыпочках удалился, за моей спиной заперли дверь на ключ”; „Вытащив черный шестигранник из папиного комода, который папа забыл запереть на ключ”; „Ему долго не отпирали, и в комнате слышалась какая-то поспешная возня. Наконец щелкнул ключ и дверь отворилась… Папа извинился, и жиличка довольно громко закрыла за ним дверь, дважды щелкнув ключом”; „У папиного комода были крепкие, хорошо врезанные стальные замки, открывавшиеся ключом, не похожим на обычные, рыночные ключи. Ключ от папиного комода был крупный, стальной, с затейливой бородкой и несколько пузатой верхней частью, похожей на греческую букву ‘омега’. Отпирался и запирался замок на два поворота с музыкальным щелканьем, слышным на всю квартиру. Ключ от комода папа чаще всего носил при себе”. Выходит довольная мрачная картина: никто никому не доверяет, тетка запирает свою комнату, папа — свой комод, и даже сменявшие друг друга квартиранты, нервная жиличка и неприятный жилец, находясь у себя в комнате, предпочитают сидеть в них взаперти. Впрочем, из чеховского рассказа „Переполох” мы хорошо знаем, что бывает, когда гувернантка забывает запереть дверь в свою комнатку или не имеет такой возможности».


Дмитрий Бавильский. «Родина всегда подразумевается в нашем сознании». Интервью: Михаил Визель. — «Год литературы», 2021, 14 сентября <https://godliteratury.ru>.

«Пять лет я работал в театре завлитом и однажды делал мемуары режиссеру Науму Орлову, стенографировал его речь. На треть она состояла из мимики и жестов. Вот я и облекал движения его рук в слова. Здесь в работе над книгой [«Желание быть городом»] процесс был схожим: многое надо было перевести из регистра простых, бытовых действий в текст, который не будет скучным. Опять же: при посещении 35 городов нужно рассказать, как минимум, про 35 пинакотек и музеев. А также про гигантское количество церквей, соборов, храмов. Не хотелось, чтобы „Желание быть городом” выглядело путеводителем. Нужно было почувствовать и придумать к каждому городу отдельный ключ, новую тему, неповторимого гения местности. А еще проложить это главами, посвященными кинорежиссерам, поэтам, художникам, философам, царям, так как о Боэции невозможно говорить, не упоминая Теодориха, а о Равенне без Павии».

«Важно было выстроить книгу по канве развития истории искусства. „Желание быть городом” начинается в Равенне, с ее ранних византийских мозаик, а заканчивается в Венеции на Венецианской биеннале современного искусства. Между ними — города, где жили и творили Пьеро делла Франческа, Учелло, Симоне Мартини, Джотто. То есть Урбино, Пиза, Перуджа, Сиена. Тосканский Ренессанс, мантуанские маньеристы, болонские академики, венецианское барокко. Я строил намеренно сложную конструкцию — во-первых, такую же многоэтажную, как классическая культура, во-вторых, чтобы каждый мог найти в книге что-то свое».


Григорий Беневич. Ольга Берггольц. Вехи духовной биографии. — «Нева», Санкт-Петербург, 2021, № 9 <https://magazines.gorky.media/neva>.

«Однако вот запись из дневника Берггольц от 14/III-47: „...не могу я все же делать что-то без бога, хотя бы и без обломка бога” (здесь и далее правописание в цитатах Берггольц авторское). Не стоит торопиться принимать эти слова за свидетельство религиозности Берггольц в привычном смысле этого слова (как мы увидим ниже, речь здесь не об этом), но уже из приведенной цитаты видно, что вера (как бы ее ни понимать) для Берггольц имела важнейшее значение».

См. также: Григорий Беневич, «Пасха Ольги Берггольц. О христианских подтекстах поэмы „Твой путь”» — «Новый мир», 2021, № 8.


Федор Гиренок. Русские гении об апокалипсисе нашего времени. — «Завтра», 2021, 23 августа <https://zavtra.ru>.

«Беседуют ли они? Вряд ли. Для беседы нужен язык, нужны слова. А они пространственно-временные. На иконе беседа идет без слов. Откуда взялись слова у человека? Из немой вечности. Что изображено Рублевым в „Троице”? На ней изображена вечность, уместившаяся в мгновение. В этом мгновении нет места словам. Молчание является адекватным способом представления божественной Троицы».

«Троица нас не видит. Почему? Потому что мы во времени, а Она вне времени. Что делают люди, когда беседуют друг с другом? Они соединяют воображаемое и реальное. Что мы видим на иконе Рублева? Немотствующую вечность».

«Что мы видим в „Троице” Рублева? Любовь. Любовь не сингулярное событие. В любви фигуры нераздельны и неслиянны. Вот этот разъединительный синтез собора любви и изображен в „Троице” Рублева».


Виталий Даренский. Бунт бессмысленный и беспощадный. Пушкинский взгляд на антирусскую революцию в наследии И. А. Бунина. — «Москва», 2021, № 9 <http://moskvam.ru>.

Среди прочего: «А. С. Пушкин для Бунина был мерилом всего — и смысла исторических событий, и глубин падения: „Как дик культ Пушкина у поэтов новых и новейших, у этих плебеев, дураков, бестактных, лживых — в каждой черте своей диаметрально противоположных Пушкину. И что они могли сказать о нем, кроме „солнечный” и тому подобных пошлостей!”».


Михаил Ефимов. Белинкову — 100. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 9.

«Про трибуны главное, вероятно, рассказал Даниил Данин.

Переделкино, начало 1960-х. „Everything in the Garden”, Белинков „на раскладушке под березами” (натурально) .

Кричат о рукописи книги об Олеше. Кричит Данин:

— Аркадий, побойся Бога! Побойся Бога! Олеша — трагическая фигура. Ты рассуждаешь, как Нарцисс, который горд своей непорочностью. Олеша — трагическая фигура, и это надо понимать.

А ему с раскладушки:

— Я это отлично понимаю, но ты — конформист, и я буду продолжать и этот спор, и эту борьбу! Я буду уничтожать нашу интеллигенцию-потаскуху.

— И себя тоже?

— И себя тоже!

— Хорошо. Значит, кого еще?

— Всех в этом саду.

Трибуны — они в переделкинском саду, и сам трибун, еле живой, на раскладушке.

Была у Белинкова мечта: чтобы и интеллигенцию-потаскуху уничтожить, и чтобы она (потаскуха) на это все смотрела, в процессе».


Юрий Каграманов. Время (и бремя) черных? О новом витке расового вопроса. — «Дружба народов», 2021, № 8.

«И тут возникает еще одна аналогия, указывающая на новую для нас опасность. Когда говорят, что Америка обращается „внутрь себя”, это верно для настоящего момента. Но такое обращение внутрь себя грозит обернуться, уже оборачивается вывертом, который ничего хорошего не принесет. Потому что революционеры бээлэмовского типа, подобно большевикам, грезят о мировой революции. Но большевики, за редкими исключениями, не могли опереться на дипломатическую службу прежней России: посольства за рубежом вольно или невольно сохраняли лояльность в отношении временного правительства или даже свергнутого царя. „Черные” революционеры в этом смысле находятся в гораздо более выгодном положении: они пользуются поддержкой государственных структур. Так, в мае сего года Государственный департамент предложил всем представительствам Соединенных Штатов за рубежом поддерживать пропаганду BLM. Отчасти благодаря их усилиям эта аббревиатура становится мировым трендом. Сам зицпредседатель всея Америки, засевший в Белом доме, в иных случаях говорит языком BLM. Что не удивительно, если учесть, что среди сотрудников его аппарата немало сторонников этого движения. Американский парадокс: происходит плавный переход от либерального государства к революционному, по сути своей антагонистическому в отношении этого государства».


«Каждый выписывает свою травму». Писательница Вера Богданова о том, как уменьшить насилие в мире, о невозможности писать сытой и довольной и о сюжетах из новостей. Текст: Кирилл Фокин. — «Новая газета», 2021, на сайте газеты — 23 сентября <https://www.novayagazeta.ru>.

Среди прочего Вера Богданова говорит: «Меня удивило, как там [в китайской литературе] подаются самые страшные вещи. Юй Хуа, например, говорит в „Братьях” о Культурной революции. И он описывает ужасные вещи: о гонениях на учителей, как их мучают совершенно бесправно, об убийствах. Но это всегда — и у других авторов тоже — подается очень легко, будто мимолетно. Вот все это произошло — а потом они пошли есть пирожки. Это больше, конечно, к Мо Яню, про еду, но суть — „мы держим лицо”. Если в нашей литературе это была бы драма, надрыв (какие пирожки, о чем вы?), то тут — ровно. Герой выживает, он вырастает, он делает бизнес. Жизнь продолжается. Это кардинально другой подход: слегка бесчувственный, даже с юмором, который кажется неуместным».


Карбонарий, парашютист, пингвиний лектор. За что мы любим Александра Секацкого. Текст: Иван Шульц. — «Горький», 2021, 28 сентября <https://gorky.media>.

Говорит Павел Крусанов: «Его [Секацкого] мятежный, подозрительный ум, родственный эллинскому в неутомимых поисках соразмерности, даже в обстоятельствах затянувшейся удачи заподозрил бы коварный подвох, а не благосклонность олимпийцев. Его настойчивость в попытке разгадать тайну обыденного достойна удивления — количество невероятных, парадоксальных и в то же время вполне жизнеспособных версий устройства того или иного участка, казалось бы, давно обжитого бытия вызывает благоговейную оторопь. Он исследовал онтологию лжи, он изобрел другую математику, он объяснил взаимодополняющую связь Маркса и Хайдеггера, он описал феномен праздничной драки, он возвестил о новой научной дисциплине „археология морали”, он предоставил любопытнейшие сведения о загадочном фольклорном персонаже под именем Серенький Волчок, он дал самое короткое и самое точное определение гламуру — „чучело красоты”, он предрек приход вслед за эпохой Просвещения эпохи Транспарации и явление на смену фаустовскому человеку выхолощеного самоцензурой политкорректности человека-хуматона и прочая и прочая».

Говорит Сергей Носов: «...если мы способны представить философа, читающего лекцию пингвинам, то лишь одного — им будет Секацкий».

См. также: Александр Секацкий, «Счастье как экзистенциальная технология» — «Новый мир», 2020, № 1.


Геннадий Кацов. Четверть века без Иосифа Бродского. Актуальный ориентализм. — «Новый Журнал», 2021, № 304 <https://magazines.gorky.media/nj>.

«Он наговорил по поводу разных рас, народов, религий — на солидный том в потенциальном прокурорском расследовании о несоответствии Бродского актуальным в XXI веке идеологическим представлениям».

«Во всей этой гигантской компаративистской теме „Взгляды Бродского — расовые, гендерные, религиозные, историко-политические, этические… — и наше умопомрачительное время” я хотел бы выделить лишь одно направление. По сути, оно является продолжением исследуемой в литературоведении проблематики о постколониальной поэзии и влиянии постколониальной идеологии на литературы мира и их авторов, прежде всего стран Юго-Восточной Азии и Латинской Америки».

«Чтобы придать фокус этим заметкам, имеет смысл рассмотреть известнейшее эссе Бродского „Путешествие в Стамбул”, в котором серьезный поэт и высокопарный эссеист бродит по пыльному Стамбулу, предлагая самые неожиданные дискурсы в заезженной, казалось бы, антонимической паре „западная демократия и восточная деспотия”. И причины, отмеченные в эссе, у нас сегодня есть возможность наблюдать в виде следствий, а именно: бесповоротное поражение западных ценностей и торжество восточного миропорядка».


Игорь Клех. Теория кризисов. Главы из новой книги эссе. — «Новая Юность», 2021, № 4 <https://magazines.gorky.media/nov_yun>.

«Южнокорейский прорицатель как-то пообещал ему [Битову] 78 полноценных лет „без маразма”, а на вопрос, что потом, только повел плечами — это не в его компетенции. Свидетельствую как один последних, кто видел его за десять дней до смерти: и на 82 году жизни на деменцию не было и намека. А что было? Было великое осерчание на собственную физическую немощь, и на всех и все вокруг, бранчливость, застарелые обиды и капризы по мелочам, неустройство, нелады, чувство заброшенности и ненужности всего происходящего, отчаянные попытки собраться, посчитать в уме и подвести итоги прожитой жизни, непослушным почерком подписать еще какие-то книги. После чего возвратиться в постель и отвернуться, поглядывая в огромный телевизор, где шел какой-то соцреалистический фильм с Леоновым в главной роли. Кино действовало на него успокаивающе — киносценарист все-таки по одной из промежуточных профессий. Последний русский писатель, поставивший всю жизнь, свою и близких, на карту литературы, как Германн на „пиковую даму”, переживал жесточайшую интоксикацию чужими и собственными словами и давно испытывал идиосинкразию к ним, делая исключение только для Пушкина. В новом веке он предпринял две попытки вступить в ту же воду и вернуться к прозе, волевым усилием дописав два своих произведения. Вода оказалась несколько суховата — и это не каламбур, а почти цитата. Битова беспокоило некое „подсыхание” языка своей прозы, которое он стал замечать за собой еще в девяностых, связывая его с возрастными изменениями».


Владимир Крупин. Из записных книжек. — «Москва», 2021, № 9.

«В Никольском писателей немного, то есть совсем мало, то есть совсем я один, помеченный роковой страстью писать о временах протекших и протекающих и начинающих протекать во времена грядущие. Тут можно прочесть гордыню, что лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме, и радость, что не выбредет навстречу конкурент, но это не так. Человек, пишущий в Никольском, в Никольском вовсе неизвестен. Знают меня только батюшка да несколько прихожан нашего храма — да и они уже прочно забыли, кто я и что я. В Никольском мне просто рады как односельчанину, смотрят на меня (мужская половина) как на дурака, но и как на нужного человека, у которого можно занять на пол-литра и никогда не отдать. Ближайшие соседи, дочери и зятья умершего моего друга Кости, приняли на себя заботу обо мне как эстафету от отца, и им абсолютно плевать на мои бумажные труды. С боязнью и трепетом отдавал я им на прочтение повесть о Косте „Прощай, Россия, встретимся в раю”, и они, по-моему, ее не прочли. А ведь там они все упоминаются. А узнав, что писательство не только не кормит, а загоняет в могилу, что я давно и прочно сижу на шее жены, сказали: „Дурью маешься”».

«Просто удивительно. Кстати, раньше восклицательный знак назывался удивительным. Диво дивное, как я много видел, как много ездил. Давным-давно весь седой, а не вспомню, даже не заметил, когда поседел, как-то разом. Деточки помогли. Теперь уже и седина облетает. Множество эпох прожил: от средневековья, лучины, коптилки до айпедов, айфонов. Сегодня вообще доконало: сын показал новинку. Он говорит вслух, а на экране телефона идет текст, который произнесен. А я еще думал, что ничего меня уже не удивит. Но дальше что? Человек же как был сотворен, так и остается. Мужчина — Адам, женщина — Ева („Вася, скушай яблочко”). Хватило бы мне ХХ века. В нем все прокручивалось, все проваливалось, все предлагаемые формы жизни, устройства, системы, революции, культы, войны, властие и безвластие, идеологии... весь набор человеческой гордыни. Якобы за человека, а на деле против человека. В этом же веке Господь меня вывел на свет. И привел в век XXI. Если учесть, что я худо-бедно преподавал литературу, философию, педагогику еще дохристианского периода, а сейчас преподаю выше всех литератур в мире стоящую литературу древнерусскую, то какой вывод? Получается, что я жил всегда».


Александр Кушнер. Мне чужды назидания. Текст: Иван Коротков. — «Учительская газета», 2021, № 37, 14 сентября <http://ug.ru>.

«Да, я вырос на Большом проспекте Петроградской стороны и очень люблю его. И те места, где живу сейчас, — рядом с Таврическим садом, Суворовским проспектом, Смольным собором — тоже. Вообще одной из главных удач своей жизни считаю кровную связь с Петербургом (как хорошо, что ему вернули его изначальное имя), в котором я родился и прожил всю жизнь. Он без приглашения и принуждения, хочется сказать, по его собственному желанию то и дело входит в мои стихи. „Как клен и рябина растут у порога, // Росли у порога Растрелли и Росси, // И мы отличали ампир от барокко, // Как вы в этом возрасте — ели от сосен…” Есть у меня и книга „Меж Фонтанкой и Мойкой” (2016 г.), в которую вошло множество стихов, посвященных любимому городу. Поэзия — дело конкретное, место и время ей необходимы, без них она не живет».

«Долгие годы я вел Литературное объединение, но у всего есть конец, в том числе и у этого дела. Тем не менее из моего ЛИТО вышло немало талантливых поэтов, назову хотя бы Алексея Пурина, Александра Танкова, Ивана Дуду, Давида Раскина, Алексея Машевского, Олега Левитана, Ларису Шушунову… Это далеко не полный перечень».


Легко ли читать Андрея Белого. Интервью с филологами Еленой Глуховой и Дмитрием Торшиловым. Текст: Анна Грибоедова. — «Горький», 2021, 10 сентября <https://gorky.media>.

Говорит Дмитрий Торшилов: «Чтобы увидеть своеобразие прозы Андрея Белого, достаточно открыть любую его книгу и прочитать несколько фраз. Некоторые странности даже не воспроизводятся в новых изданиях; например, тексты в первых изданиях „симфоний” Белого были разбиты на короткие нумерованные абзацы, как в философских трактатах его отца, математика Николая Васильевича Бугаева, который в свою очередь ориентировался на некоторые трактаты Лейбница. Кроме того, это напоминало нумерованные „стихи” Библии (чего не имели в виду Лейбниц и Бугаев, но точно имел в виду молодой Белый)».

«Что касается количества переделок собственных текстов, то в этом Белый, по-видимому, действительно уникален. <...> С практической стороны из этого следует, что при изучении стихотворного наследия Андрея Белого не работает основное правило текстологии, а именно правило „последней воли автора”. Действительно, если следовать его недвусмысленно выраженной авторской воле, то следовало бы забыть и его самую знаменитую стихотворную книгу („Золото в лазури”), и самую знаменитую прозаическую (первую редакцию „Петербурга”)».

Говорит Елена Глухова: «Стихи Белого вполне самобытны; как довольно зло, но метко сказал о Белом Николай Гумилев, „это единственный из символистов, который, как кажется, никогда не был в Лувре” (имеется в виду, говоря современным языком, отсутствие культурного бэкграунда и свобода от него). В этом Белый был, пожалуй, настоящим предтечей футуристов, поэтому за стихотворную формулу „в небеса запустил ананасом” его благодарил Маяковский. Однако нужно добавить, что в поэзии Белого сосуществуют две системы стихосложения: его собственная, „мелодическая”, и классическая русская силлаботоника. (Кстати, как показывает недавнее исследование фонографических записей, им соответствовали две разные манеры декламации в выступлениях Белого.)».


Олег Лекманов. Осип Мандельштам глазами современников: попытка обобщения. — «Знамя», 2021, № 9 <http://znamlit.ru/index.html>.

«Перечисленные препятствия (фактические ошибки, невольные подмены, сознательные подтасовки, умолчания) — надындивидуальные. Их можно выявить в корпусе прижизненных свидетельств и мемуаров о любом человеке. Однако очень заметная тенденция, которую, наверное, будет уместно назвать окарикатуриванием облика, связана с особенностями взгляда некоторых современников именно на Мандельштама».

«В больших компаниях с текучим составом подобное иногда случается: какого-нибудь человека превращают в мишень для постоянных насмешек („мы прозвали его M-elle Зизи”), и потом ему уже очень редко удается сменить навязанное амплуа. Как бы то ни было, образ ни одного большого русского поэта первой половины ХХ столетия не подвергался такому сильному и массированному окарикатуриванию, как образ Мандельштама».

«Впрочем, в рефлексии нуждается сама эта характеристика — „заведомо недостоверные свидетельства”. Кому читатель ХХI века может делегировать право определять, какие источники сведений о человеке, жившем в первой половине ХХ столетия, достоверные, а какие нет? Боюсь, что в случаях, когда эти источники при публикации не сопровождаются подробнейшими комментариями исследователей, доверяться читателю приходится лишь себе самому. А для того, чтобы его выбор был по-настоящему мотивированным и ответственным, добросовестному читателю в идеале необходимо ознакомиться со всем корпусом сохранившихся свидетельств современников о поэте».

«Так, Ахматова и Надежда Мандельштам часто вступали в акцентированную или неакцентированную полемику с теми мандельштамовскими современниками, которым Мандельштам, по их мнению, был „не по плечу”. А многие страницы „Мемуаров” Эммы Герштейн (и целый ряд ключевых тезисов концепции позднего мандельштамовского творчества, развернутой М. Л. Гаспаровым), в свою очередь, содержат явную и неявную полемику с тем образом Мандельштама, который явлен читателю в „Листках из дневника” Ахматовой и, особенно, в „Воспоминаниях” и „Второй книге” Надежды Яковлевны».


Олег Лекманов. Об одном неучтенном подтексте стихотворения Хлебникова «Свобода приходит нагая…» — «Кварта», 2021, № 1 <http://quarta-poetry.ru>.

«Стихотворение Хлебникова было датировано автором 19 апреля 1917 года, то есть тем временем, когда песня „Смело, товарищи, в ногу…” звучала на шествиях и митингах едва ли не ежедневно. Что к нашему пониманию стихотворения Хлебникова прибавляет включение этой песни в список источников стихотворения? Немногое, но важное».


Константин Львов. Как ОГПУ «утяпало» дневники Андрея Белого. Рецензия на книгу «Все мысли для выхода в свет — заперты». — «Горький», 2021, 21 сентября <https://gorky.media>.

«Началом 1930-х годов датируется и растущий интерес Андрея Белого к литературе соцреализма. Он рецензирует роман Гладкова, поэму Санникова, пишет пространное эссе о краеведческом очерке и, наконец, замышляет „производственный роман” по мотивам своих немецких впечатлений 1921—1923 годов („Германия”)».

«...именно в начале 1930-х годов и сам Андрей Белый, и его тексты попадают в губительную орбиту карательных органов советской власти. В 1931 году ОГПУ инспирировало „дело антропософов”, негласным лидером которых в Советском Союзе был, конечно, Белый. В ночь с 8 на 9 мая 1931 года бумаги писателя, в том числе дневники последних лет, были конфискованы, а уже 13-м датирована изготовленная в недрах ОГПУ машинопись с выдержками из этих дневников. В мае прошли массовые аресты антропософов, арестована была и спутница жизни Белого — Клавдия Васильева».

«И в ежегодном отчете Секретно-политического отдела ОГПУ „Об антисоветской деятельности среди интеллигенции” писатель-мистик Андрей Белый фигурировал в качестве идейного вдохновителя и руководителя подпольной организации антропософов. Тем не менее сам писатель не был репрессирован, отпустили каратели и Клавдию Васильеву — правда, с условием, что пара зарегистрирует свои семейные отношения: „Нас навсегда соединило с Клодей ГПУ”. Только дневники так и не были возвращены — их утяпали, поэтому в книге публикуются лишь „Выдержки...”, приобщенные к делу».

«Ретроспективно рассматривая биографию Андрея Белого, можно предположить, что он совершил ошибку, вернувшись на родину из Берлина в 1923 году».


Дина Магомедова. «Я видел вас пять раз подряд…» Борис Пастернак. «Вторая баллада». Стихотворение с подброшенным ключом. — «Кварта», 2021, № 1 <http://quarta-poetry.ru>.

«И прежде всего взглянем на строку, которой завершается пятистишие: „(Я видел вас пять раз подряд)”. Видел — что? Балкон, сад, ограды, капли дождя? Банный чад? Кусты? И, самое главное недоумение: почему именно пять раз? Ответ на этот вопрос, как мне представляется, обескураживающе прост. Пять раз — это пять разных описаний одной и той же реальности. Дачи, дачного сада, яростного ветра, дождя, спящих детей. В сущности, в этой строке и содержится подброшенный читателю ключ к смысловой и структурной композиции стихотворения».


Глеб Морев. Осип Мандельштам: фрагменты литературной биографии (глава из книги). — «Кварта», 2021, № 1 <http://quarta-poetry.ru>.

«Судя по опубликованным к сегодняшнему дню документам, стратегия Мандельштама, направленная на то, чтобы непременно „себя поставить под контроль советской писательской организации” (что означало одобрение его новых текстов Москвой и, как ему виделось, его Главным читателем — Сталиным), воспринималась женой поэта как „навязчивая идея”, контрпродуктивная в окружавшей их социополитической реальности».

«Поведение Мандельштама диктовалось фундаментальным для него убеждением, что пишущиеся им новые стихи „становятся понятны решительно всем” и будут „принадлежать народу советской страны” или, как он сообщает на рубеже 1936 — 1937 годов воронежскому ССП, „принадлежат вам, а не мне: они принадлежат русской литературе, советской поэзии”».

Другие главы из этой книги Глеба Морева см. в настоящем номере «Нового мира».


На стыке двух прозрений. Королев-писатель и Королев-художник — это одно лицо. Беседу вела Ксения Шаповалова. — «Литературная газета», 2021, № 38, 22 сентября <http://www.lgz.ru>.

Говорит Анатолий Королев: «В моей домашней библиотеке больше пять тысяч книг, с ума сойти. Это огромная цифра. Я избегаю заходить в книжный магазин, потому как новинки буквально прилипают к руке, по сути, я книжный алкоголик. При этом я тяжело читаю новые художественные тексты, у меня нет прежней валентности к слову, предпочитаю что-нибудь перечитывать из сладостей прошлого, например, „Граф Монте-Кристо” Дюма».

«Я начинал как художник, как график, но был весьма дерзок в своих стартовых работах, боготворил формальную сторону (между тем шли времена глухой изоляции СССР от современности) и если бы выбрал судьбу нонконформиста, то ушел бы в подполье андеграунда… Но для той жизни нужен крепкий желудок для водки и дух злостного спорщика. Нет, не мое!»

«Не буду лукавить; когда я вижу щитовой барак на улице Окулова, построенный пленными немцами, где в комнате с печным отоплением на втором этаже коммуналки начиналась моя судьба (в 11 лет отец ушел из семьи) и…. прием делегации российских писателей в Елисейском дворце у Жака Ширака (с участием нашего президента), я тихо шепчу… из Пастернака: „благодарствуй, ты больше, чем просят даешь”, но стоит только отвернуться от прошлого и вглядеться в будущее, как вовсе иное приходит на ум, уже из Пушкина: „сулит мне труд и горе / Грядущего волнуемое море”».


Олеся Николаева. «Россия, Лета, Лорелея». Два портрета из будущей книги. — «Дружба народов», 2021, № 8.

Семен Кирсанов. Евгений Евтушенко. «Представления Евтушенко о Церкви были своеобразными. Ему было непонятно, почему он не может вписаться в храм и читать там стихи с аналоя. „Ведь в них много христианского”, — добавлял он».


Новая этика: мир без иронии. Отвечают Ольга Бугославская, Анна Голубкова, Дмитрий Данилов, Денис Драгунский, Юлия Подлубнова, Николай Подосокорский, Лев Симкин. — «Знамя», 2021, № 9.

Говорит Анна Голубкова: «...лично у меня словосочетание „новая этика” не вызывает никаких отрицательных эмоций, даже скорее наоборот. Более того, я не считаю, что „новая этика” каким-то образом противоречит этике традиционной. Это та же самая традиционная этика, которая теперь распространяется не только на привилегированные группы».

Говорит Дмитрий Данилов: «Это этическая система, основанная на следующих основных принципах:

1. Все человечество представляет собой сложную комбинацию групп, которые идеологи НЭ обозначили как „угнетатели” и „угнетенные”. Причем один человек может одновременно принадлежать как к „угнетателям”, так и к „угнетенным” (например, израильский еврей как представитель веками угнетаемого еврейского народа и одновременно угнетатель палестинцев). Главный угнетатель всех и вся, причина всех бед человечества — белый гетеросексуальный мужчина (БГМ). <...>

3. НЭ предполагает коллективную ответственность всех „угнетателей” перед всеми „угнетенными”. Все мужчины виноваты перед всеми женщинами, все белые — перед всеми черными, все гетеросексуалы перед всеми ЛГБТ, все христиане — перед всеми евреями, все евреи-израильтяне — перед всеми палестинцами, и так далее. Таким образом, НЭ фактически упраздняет принцип презумпции невиновности. Человек, объявленный „угнетателем”, лишается аргумента „я лично не сделал ничего плохого (женщинам, черным, геям и так далее), я не виноват”. Для того чтобы считаться виновным, достаточно принадлежать к группе „угнетателей”. <...>

К „новой этике” я отношусь как к идеологическому обоснованию грядущего (и уже отчасти наступившего) нового тоталитаризма, подобного которому еще не знало человечество».

Говорит Юлия Подлубнова: «Эпоха гаджетов и социальных сетей сделала прозрачной сферу частной жизни. Она же наделила личное функциями социального/политического. Все видят всех, все могут оценивать всех. Можно, конечно, не считаться с требованиями „новой этики”, но тогда это будет открытая игра на стороне зла. Не спорю, радикалы от „новой этики”, особенно те, кто яростно проповедует „культуру отмены”, в своем радикализме тоже, скорее, зло, чем добро. Мир, простите за трюизм, не исправляется резкими жестами, не исправляется ничем, кроме личного примера, но и гуманистические дискурсы, пусть их отстаивают чрезмерно активно, очень нужны, особенно в России».

Говорит Николай Подосокорский: «„Новая этика” для меня относится не столько к этике, сколько к политике, борьбе за влияние и власть. Ее приверженцы очень напоминают нигилистов последней трети XIX века, хорошо изображенных в романах Ф. М. Достоевского „Идиот” и „Бесы”».

См. также: Константин Фрумкин, «Рождение нежного мира» — «Знамя», 2021, № 7.


От станции Нелепица к станции Бессмыслица. Валерий Вотрин о радужных шарах английских слов и героях своего романа — боге стрекоз и говорящей плотине. Беседу вел Александр Стрункин. — «НГ Ex libris», 2021, 23 сентября.

Говорит Валерий Вотрин: «Писать по-английски легко и приятно, каждое слово заранее укомплектовано несколькими значениями и поэтому чрезвычайно функционально. А вот опубликоваться в англоязычных журналах нелегко, ведь я, по сути, дебютант. Дело осложняется еще и тем, что я пишу так называемую „странную” прозу — в ней хоть и есть сюжет, но жанровому определению она поддается с трудом. А англоязычные редакторы любят ясность и просят с самого начала обозначить — жанр, количество слов, аудиторию. Если количество слов с помощью текстового редактора я еще могу подсчитать, то откуда мне знать жанр, если сюжеты в основном приходят ко мне во сне и примерно там же я вижу свою аудиторию?»

«Последние два-три рассказа нужно было писать только по-английски — на русском они вышли бы слишком громоздкими, обросли бы ненужными ответвлениями, подпирающими сюжет. Но между англоязычными рассказами вклинился, например, „Ленин в Тюмени” — его нужно было делать только на русском, там много цитат из ленинских писем и выступлений, множество деталей, которые для западной аудитории нужно было бы снабжать пространным комментарием».

См.: Валерий Вотрин, «Ленин в Тюмени» — «Новый мир», 2018, № 5.


Лев Оборин. Важная книга: «Отделение Связи» Полины Барсковой. — «Полка», 2021, 8 сентября <https://polka.academy/materials>.

«„Отделение Связи” — это и потустороннее ведомство, чьи коридоры и помещения скопированы с реальных обиталищ советской бюрократии, и одна из процедур, которыми в этом ведомстве занимаются. Здесь разделяют связь между живыми и мертвыми (в терминологии Отделения, оставившими и оставленными), помогают преодолевать боль утраты и тем, и другим. Ясно, что окончательно это невозможно — но можно хотя бы „превратить острую боль в тупую”. Сотрудники Отделения могут даже передать прощальную весточку в мир живых — который в той же терминологии именуется малым миром. И двое сотрудников, двое героев книги Барсковой — знаменитый драматург и сказочник Евгений Шварц и художница Татьяна Глебова, ученица Филонова и подруга обэриутов („Ее юность прошла среди поэтов самых страшных, самых надменных, самых обреченных”)».

«Шварц и Глебова „Отделения Связи” — это не реальные Шварц и Глебова, а некие приближения к ним в фантастическом мире (достаточно указать хотя бы, что в реальности Екатерина Шварц покончила с собой раньше, чем умерла Татьяна Глебова). Что же делают эти герои в загробной конторе? [Евгений] Шварц служит здесь Переписчиком: это вновь игра слов, ведь при жизни Шварц адаптировал — переписывал — для своих сказок и сценариев классические сюжеты Андерсена, Перро, а в последние годы задумывался о „Буре” Шекспира. Глебова — Пейзажистка, рисующая „виды и видения” для посмертных сообщений. „Раньше она специализировалась по видам природы на балетных и оперных задниках и макетах: больше ничего ей продать своему времени не удалось”».


Открытия продолжаются. Василий Авченко: «Нам надо узнавать собственную страну. А заграницы подождут». Беседу вела Юлия Скрылева. — «Литературная газета», 2021, № 38, 22 сентября.

Говорит Василий Авченко: «...в какой-то момент я четко осознал недооткрытость Дальнего Востока, его недопрописанность в отечественной словесности, обилие белых пятен. Взять мою первую книжку — „Правый руль” (2009, Ad Marginem): я ждал, что кто-нибудь из более опытных и погруженных в тему напишет о том, чем стал для Владивостока 1990-х импорт „япономарок”. Это не просто экономика, это образ жизни со своим жаргоном, субкультурой и так далее. Но никто не писал — пришлось писать мне. Есть ощущение, что сижу на золотой жиле, которую никто особо не хочет разрабатывать».

«Москву в провинции знают лучше, чем провинцию в Москве, — такова конструкция нашей москвоцентричной страны, со всеми свойственными этой схеме сильными и слабыми сторонами. Для многих жителей Центральной России удивительно бывает узнать о том, что Новосибирск, допустим, на тысячу километров ближе к Москве, чем к Владивостоку. Или что от Владивостока до Камчатки куда дальше, чем от Москвы до Берлина. А с другой стороны, многие из моих земляков не сразу покажут на карте, где Тамбов, где Воронеж, а где Йошкар-Ола: из нашего Дальневосточья кажется, что все это рядом, тысяча километров по нашим меркам — не крюк».


Переписка С. Д. Довлатова с И. П. Смирновым. Публикация и примечания редакции журнала «Звезда». — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 9, 10.

Сергей Довлатов — Игорю Смирнову. «20 авг. <1981>

<...> Костю жалко. Мы о нем писали. Он, как и Мандельштам, „не создан для тюрьмы”.

Как ты, наверное, знаешь, арестовали еще и Сеньку Рогинского. Он занимался „Хроникой” и „Памятью”. <...>

Бродский достиг полнейшего Олимпа. Хапнул „Премию гениев”, это 200?000 на пять лет, что-то вроде гранта. Однажды мы пошли в индийский ресторан, и Бродский привел старичка-американца, который оказался Робертом Пеном Уорреном.

Иосиф крайне подобрел, многим помогает, величие плюс деньги очень ему к лицу.

Шмаков совершенно ушел в американские сферы. Организовал себе непостижимо изощренную сексуальную жизнь. Его книга о Барышникове продается хорошо.

Люда Штерн (знаешь такую?) стала писательницей. По-моему, зря. <…>»


Андрей Пермяков. Рифмы, ритмы, метры, мэтры. О прямолинейности высказываний. — «ДЕГУСТА.РU», 2021, № 10 <https://degysta.ru>.

«Все закончилось на рубеже восьмидесятых и девяностых годов ХХ столетия. Пусть и с большим трудом, пусть и с приложением многих усилий, разрыв между поэтом и читателем был достигнут. Напомним: время на дворе стояло интереснейшее. Возвращалась эмигрантская литература, печаталась поэзия андеграунда разных десятилетий, блистали концептуалисты, метаметамодернисты, поэты „Московского времени”, стали заметны сразу несколько интереснейших региональных школ, но массовый интерес к современным стихам пропал. И за тридцать лет не вернулся».

«Пока лишь выскажем предположение, что не последнюю роль сыграло чрезвычайное расширение и размежевание литературных полей: способность читателя сочинить нечто культурно-осмысленное в какой-либо стилистике никак не влияла на носителей стилистик иных; не вызывала в них ревности и не понуждала к экспериментам. Пока мы о другом. Мы о том, что поэзия получила окончательную волю, перестав зависеть, в соответствии с заветом Пушкина, и от царя, и от народа. Но тотального господства свободного стиха в отечественной изящной словесности, освобожденной от всего, не наступило».


Е. Р. Пономарев. Отечество в философских построениях И. А. Ильина: литературные проекции. — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2021, том 6, № 3 <http://studlit.ru/index.php/ru/arkhiv/70-2021-tom-6-3>.

«Восприятие Белой армии в литературе эмиграции 1920-х гг. созвучно многим тезисам И. А. Ильина. Сочетание рыцарства и религиозной жертвенности в описании Белого движения характерно и для мемуарно-художественной книги Р. Б. Гуля „Ледяной поход” (1921) и для стихотворного цикла М. И. Цветаевой „Лебединый стан”. В первом эмигрантском произведении И. С. Шмелева „Солнце мертвых” (1923) ярко выступают мотивы всеобщего наступления зла и искушения, которое выдерживают лишь немногие праведники. Если взять литературу второго ряда, ильинские темы и мотивы будут еще заметнее. Активный участник Белого движения генерал П. Н. Краснов в романе „За чертополохом” (1922) рисует мистическое обретение новой русской государственности: законный государь идет во главе нового ополчения через всю империю к русской столице. <...> И вновь можно говорить о том, что И. А. Ильин артикулирует некие loci communis эмигрантской мысли. Из всех перечисленных авторов непосредственно близок кругу И. А. Ильина лишь И. С. Шмелев».


Поэзия в России равновелика религии. Наша словесность вобрала в себя все, для чего существует искусство. Беседу вела Валерия Галкина. — «Литературная газета», 2021, № 38, 22 сентября.

Говорит профессор Литературного института Владимир Смирнов — в связи с его 80-летием: «Наша кафедра также менялась. Когда я сюда пришел, она называлась — как и всюду в стране — „Кафедрой советской литературы”, потом, когда начались некоторые либеральные веяния, мы стали называться „Кафедрой истории русской литературы ХХ века”. Ну а когда ХХ век закончился — „Кафедрой новейшей русской литературы”. А даже такие формальные изменения тоже что-то да значат: они отражают течение времени».

«Здесь был знаменитый „Дом Герцена”, где бывали Есенин, Маяковский. Здесь были общежития. Только представьте: осень, октябрь, вечер — и сюда приходит некий человек, быстро пробирается в одну из комнат. Он приехал в Москву, чтобы получить бумаги на выезд. Этот человек — Георгий Иванов, а в комнате, куда он вошел, живет Осип Мандельштам со своей женой. Или — трудно себе это представить, но это так, — здесь в последний раз публично выступал Александр Блок. Некоторые вспоминали потом его глухой голос. Просто представьте себе, что значил Блок для ХХ века! Была холодная весна, начало мая, он приехал с Корнеем Чуковским. Он был болен. Это уже уходящий Блок. Когда говорят о Литературном институте, почему-то обычно вспоминают только об Андрее Платонове. А тут много всего происходило...»

«Разумеется, я знал о нем [Георгии Иванове]: в библиотеках мне попадались его ранние книжечки 1912—1915 годов. И уже когда я поступил в аспирантуру и стал бывать в столичных библиотеках, в одном из спецхранов я обнаружил эмигрантский сборник стихотворений 1930-х. И в нем оказалось несколько стихотворений Георгия Иванова — другого, позднего, незнакомого мне. И он буквально взял меня за горло. <...> Иванов стал открытием не только для меня. Юра Кузнецов, мой друг и потрясающий поэт, очень заинтересовался им. Попросил у меня перепечатки его стихов. Помню, я передал ему их, когда мы шли по улице в сторону Дома литераторов. А уже в начале 2000-х в одном журнале я прочел беседу с Владимиром Соколовым. Журналист задал ему вопрос: сейчас, когда происходит обновление общества, культуры, открыли ли вы для себя что-нибудь? И Соколов ответил: да, Георгия Иванова».


Борис Романов. Не верили… О стихотворениях Блока «На смерть Комиссаржевской» и Пастернака «Смерть поэта». — «НГ Ex libris», 2021, 23 сентября.

«Пастернаковское стихотворение „Смерть поэта” (1930) перекликается с блоковским „На смерть Комиссаржевской” (1910). Обе смерти означали завершение эпохи. В 1910 году следом за Комиссаржевской умерли Врубель и Лев Толстой. Эти смерти Блок в предисловии к „Возмездию” назвал символическими».


Вадим Россман. Атланты и кариатиды. — «Зеркало», 2021, № 58 <https://magazines.gorky.media/zerkalo>.

«Капиталистическая субкультура разделяет любое время на рабочее и досуг, естественным образом относя культуру к области досуга. Категорический имератив Канта требует чистоты мотива и исключения мотива удовольствия из нравственного поступка. Фридрих Шиллер шутил по поводу этого принципа: добро надо творить с отвращением. Сходным образом неолиберальный подход предполагает, что никакая работа не может делаться из удовольствия, и занятия гуманитарными науками должны быть наделены атрибутами неприятной работы. При этом невольные сопутствующие удовольствия предполагают серьезный дискаунт в оплате труда. Если сам гуманитарий пытается превратить свой труд в творчество, законы рынка требуют превращения творчества в работу».

«Эта фиксация на „публикациях” позволила сделать гуманитарные науки более прозрачными, с точки зрения администрирования, и почти невидимыми, с точки зрения общества. Публикации оказались изолированными в специализированных журналах, которые, как известно, почти никто не читает».

«Главное право гуманитария — это право чаще думать, чем писать».


Слово и культура. Марина Кудимова, Евгения Риц отвечают на вопросы рубрики. — «Урал», Екатеринбург, 2021, № 9 <https://magazines.gorky.media/ural>.

Говорит Марина Кудимова: «В поэзии, как писал Верлен рукой Брюсова, „точность с зыбкостью слиты”. В стихосложении отсутствует либо бесхмельная точность, либо дионисийская „зыбкость”. Поэзия не предназначена никому конкретно — или предназначена Богу, стихосложение всегда имеет адресата».

Говорит Евгения Риц: «Наверное, поэзию и иное стихотворчество я не очень различаю, мне кажется, во всех стихах есть поэзия, кроме поздравительных надписей на открытках. Кстати, я пыталась трудоустроиться автором таких надписей, и меня не взяли».

«Вообще же первый раз ощущение „Вот — поэзия” я испытала именно от верлибра — „Когда вы стоите на моем пути” Блока, мне тоже было четырнадцать лет, он говорил со мной. Сама я верлибры пока не пишу, потому что так получается, а как получится потом, я не знаю».


Михаил Смолин. Русский Логос: интерпретация Александра Дугина. — «Москва», 2021, № 9.

О книгах Александра Дугина «Русский Логос I. Царство Земли. Структура русской идентичности» (М., 2019), «Русский Логос II. Русский историал. Народ и государство в поисках субъекта» (М., 2019) и «Русский Логос III. Образы русской мысли. Солнечный царь, блик Софии и Русь Подземная» (М., 2020).

Среди прочего: «Все это вполне расхожие обвинения [против Николая II] либерально-социалистического происхождения. Однако есть и специально дугинское. Оказывается, Николай II виновен еще и в том, что „не был царем Серебряного века” (РЛ II. С. 736), не только не интересовался его деятелями, но и был к нему „в оппозиции”, что и „предопределяло революционный сценарий, в котором Царство Земли становилось в прямую оппозицию Российской империи” (РЛ II. С. 737). В Серебряном веке было, конечно, много чего яркого, но не было одного важнейшего русского свойства — святости. А также не было и любви к своему Отечеству. Собственно, поэтому Серебряный век и отверг Николая II. Император шел совершенно другим путем — путем мученика, отвергая духовные метания Серебряного века».


«Современное искусство для меня чужое и далекое». Эрик Булатов — об «эпохе возражения», плохих работах Пабло Пикассо и футбольных поединках с Петром Фоменко. Текст: Юрий Коваленко. — «Известия (IZ.RU)», 2021, на сайте — 5 сентября <https://iz.ru>.

Говорит художник Эрик Булатов — в связи со своим 88-летием: «Картина бывает умнее художника. При всем моем уважении к Теодору Жерико я должен сказать, что его „Плот Медузы” важнее самого автора. Ему открылось нечто такое, чего он сам не понимал. Это не значит, что он был глупым: нет, он как раз был умным мастером. Думаю, что руки оказались умнее головы у наших художников в эмиграции — Константина Коровина, Филиппа Малявина, Юрия Анненкова, Натана Альтмана — автора известного портрета Анны Ахматовой. В некоторых случаях голова начинает работать и мешать рукам. Думание может как принести пользу, так и пойти во вред. Но именно руки интуитивно передают живое ощущение натуры — как сплошь и рядом было у импрессионистов, у того же Клода Моне. У Пьера Огюста Ренуара все полно жизни — его персонажи танцуют или сидят за столиком в кафе. Владимир Фаворский в свое время очень точно сказал, что у импрессионистов нет мировоззрения, но есть мироощущение, которое только и нужно искусству. Ну а понимание искусства начинается именно с ощущения, а не со знания».


И. З. Сурат. О стихотворении Осипа Мандельштама «Импрессионизм». — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2021, том 6, № 3 <http://studlit.ru/index.php/ru/arkhiv/70-2021-tom-6-3>.

«О связях поэзии О. Э. Мандельштама с живописью написано немало — это и работы общего характера, и более конкретные исследования, затрагивающие отдельные живописные мотивы его стихотворений. Из поэтических экфрасисов О. Э. Мандельштама стихотворение „Импрессионизм” (1932) относится к числу наиболее изученных, ему посвящено несколько специальных статей, однако общий смысл его ускользает от понимания и ряд мотивов остается непроясненным. Задача настоящей работы — предложить непротиворечивое прочтение стихотворения, при котором все его мотивы и образы получают свое место в художественной и смысловой структуре целого».

«Воскрешение действительности в искусстве — так можно определить лирический сюжет стихотворения „Импрессионизм”, и замыкает этот сюжет шмель, прилетевший в стихи из действительности. Этот же шмель появляется в „Путешествии в Армению”, в главе „Вокруг натуралистов”, где О. Э. Мандельштам рассказывает о чтении персидской поэзии: „Вчера читал Фирдусси, и мне показалось, будто на книге сидит шмель и сосет ее”; читая дальше, понимаем, почему здесь оказался шмель, — „слова благородного прозаического перевода… благоухали розовым маслом”. Шмель летит на благоухающее слово, уничтожая границу между художественным текстом и реальностью».

См. также: Ирина Сурат, «Деревья» — «Новый мир», 2021, № 10.


Толстые литературные журналы, давно похороненные молвой, до сих пор живы. Текст: Русина Шихатова. — «Москвич Mag», 2021, 16 сентября <https://moskvichmag.ru>.

Говорит Сергей Надеев, главный редактор журнала «Дружба народов»: «Работа в журнале (в нашей „Дружбе народов”) — это наркотик. Ну или судьба. Наши редакторы по 30—40 лет работают. Я, один из недавних сотрудников, девять лет на вахте. Ну а главредом — пятый год пошел… Когда мы в 1990 году придумывали с Александром Шаталовым журнал „Глагол”, то искренне верили, что способны своим изданием „Эдички” Лимонова если не перевернуть, то изменить мир. Литературный мир. И радовались, что на вагон метро в руках пассажиров белело по 10-15 глагольских книжек с узнаваемой обложкой. Сейчас же… Я думаю, что раз не я в 1939 году организовал „Дружбу народов”, то и не мне прекращать издание журнала сейчас. Хотя, как написал Александр Семенович, „нас выбрали для эпилога…”».


Андрей Убогий. Дым. — «Урал», Екатеринбург, 2021, № 9.

«А мои мысли о дыме — да и о чем бы то ни было, — а вообще вся моя жизнь? Что останется от нее — спустя, скажем, сто лет? Вряд ли больше, чем остается лежать на остывшей земле после того, как костер прогорел — и его дым улетел в небеса. Но, с другой стороны, это даже забавно: когда дым рассуждает о дыме. И в самой необычности этих дымных рефлексий заключена некая словно надежда. Может быть, то, что способно взглянуть на себя самое, что способно себя описать и помыслить, — уже не вполне подчиняется правилам здешнего мира? Наши мысли находятся сразу и здесь, по сию сторону жизни, — но и где-то еще: у нас есть иная, небесная родина. И когда я рассуждаю о дыме — я рассуждаю еще и о вечности; утверждая, что все исчезает как дым, одновременно я утверждаю обратное: все — даже дым — остается…»

«Костры и дымы — столь обширная тема, что даже в пределах собственной жизни вспоминается множество разных дымов».


Виктор Хрулев. А. П. Чехов и Л. А. Авилова. Тайный роман или литературная игра? — «Москва», 2021, № 9.

«Опубликованная впервые в 1947 году, повесть [Авиловой] „А. П. Чехов в моей жизни” вызвала разную реакцию. Для одних она стала открытием Чехова, другие усомнились в достоверности изображенного, третьи отнеслись к притязаниям поклонницы резко отрицательно».

«Экзальтированное восприятие обычного общения, воспаленное воображение и самовнушение могли породить любую желаемую картину, а затем представлять ее как подлинную. В создании своей реальности Авилова была несокрушима и фанатична. Она осталась верна своим представлениям до конца. И в разной форме подтверждала их в записях 1917 — 1932 годов и позднее. Так, она разделяла понятия „правда” и „вдохновение”. Первое было для нее лишь констатацией происходящего, бытовой достоверностью. А „вдохновение” — восхождение от реальности к мечте, рождение нового, пересоздание существующего. В дневнике 1917 года она писала: „Самое легкое вдохновение уже не допускает искренности, потому что она ничто перед вдохновением, всегда новым, всегда неожиданным, дающим то, чего в себе не знаешь, но носишь — не зная. Это рождение, а не анализ. Разве можно заранее хорошо знать то, что родится? Если оно и похоже на ложь, то это ложь живая и вернее мертвой правды”».

«Повесть Авиловой „А. П. Чехов в моей жизни” стала вершиной самовыражения беллетристки, ее вкладом в представление о Чехове — человеке и личности. Но доверять художественному произведению было бы опрометчиво. Распаленное воображение Авиловой, ее взгляд „изнутри”, способность выдумывать во всех подробностях вызвали не только искренность и непосредственность переживаний, но и иллюзию правдоподобия. В повести Чехов становится заложником настойчивости поклонницы, добивающейся от кумира ответного чувства. Авилова представляет Чехова как человека, испытывающего комплекс вины за невозможность разделить ее мечту».


«Чей под маской взор туманит». На вопросы о письме под женским именем отвечают Данила Давыдов, Олег Шатыбелко, Сергей Финогин, Вадим Калинин, Стивен Эллис, Сева Миронов. — Литературно-художественный альманах «Артикуляция», 2021, выпуск 17 <http://articulationproject.net>.

Говорит Данила Давыдов/Аглая Волкова: «А я, собственно, никогда и не писал под псевдонимом (за исключением немногих сугубо технических ситуаций — и то в контексте книжной журналистики, а не собственно письма). Аглая Волкова — исключение. И идеи писать под псевдонимом не возникало, сразу возник образ Аглаи Волковой, который важнее, чем тексты, подписанные этим именем».

«Образ создавался сразу, как вполне самостоятельная (суб)личность».

«Наверно, это нечто среднее между гетеронимом и литературной маской. Вообще, собственно тексты (один опубликованный рассказ, один неопубликованный и цикл неопубликованных же стихотворений) здесь скорее второстепенны. Важнее был некий игровой миф, фотографии, наконец, появление Аглаи Волковой в „как бы документальной” повести Сергея Соколовского „Фэст фуд” (sic!) среди вполне реальных персонажей (в т. ч. меня самого). То есть это такой отчасти локальный внутренний, но метатекстуальный проект, а вовсе не только имя, сопровождающее тексты».

Говорит Олег Шатыбелко/Гала Пушкаренко: «Нет-нет-нет. Не псевдоним. А гетероним. <...> Это абсолютно автономная личность. (Биполярка как биполярка.) Если я начинаю править ее тексты: она начинает очень ругаться и требует вернуть старый вариант текста, вопия: „Это не я!!! Вставные куски своей фигни, пожалуйста, удалите...”

Про „как появилась”:

Иногда я набрасываю что-то в полусне в Заметках на смартфоне…

…Однажды утром (кажется в октябре 2018): я обнаружил там текст от женского гендера. Ни фига себе — подумал(а) я…»


Валерий Шубинский. Древний мир и золотая дверь. — «Полка», 2021, 26 августа <https://polka.academy/materials>.

«Мы можем противопоставить этой банализации путешествий миф о „золотой двери”, которую Гумилев, по свидетельству Ахматовой, искал в своих странствиях — чтобы в конце концов разочароваться в этих поисках. Можно отождествить эту „дверь” (врата в иной мир) с вокзалом, „на котором можно в Индию духа купить билет” из „Заблудившегося трамвая”. Но если отказаться от самой идеи волшебного выхода из мира обыденного — что остается? Что могут дать перемещения в пространстве в мире, который если и не „открыт до конца”, то близок к этому?»

«Остается, допустим, „мужское”, воински-спортивное, поверхностно-героическое самоосуществление. Это самоосуществление белого человека, колониста, завоевателя и цивилизатора, которое может иметь разные обличия — от простого утверждения своей власти и превосходства до идеалистически окрашенной насильственной службы „полудетям, получертям”. Примечательно, однако, насколько мало отразился этот колониальный дискурс у „конквистадора” Гумилева. В сущности, в чистом виде он сводится к нескольким строкам в „Алжире и Тунисе” и косвенно — к африканской поэме „Мик”. И, разумеется, сюда вписывается важная в известный период для Гумилева фигура властного европейца-путешественника, своего рода обобщенного Ливингстона или Спика... И наоборот, в „Египте”, „Либерии”, „Абиссинских песнях” и рассказе „Черный генерал” можно при желании увидеть антиколониальное содержание. Удивительнее всего, что в посвященном Африке сборнике „Шатер” не упоминается ни о зверствах бельгийцев в Конго (а это была актуальная тема в начале 1910-х), ни, к примеру, о Сесиле Родсе и его наследии. Кажется, в Африке Гумилева привлекает все-таки в первую очередь иное».


Валерий Шубинский. Ориентация на местности. Заметки на полях современной русской поэзии. — «Кварта», 2021, № 1 <http://quarta-poetry.ru>.

«Эта статья в свое время не была (в силу стечения обстоятельств) напечатана. Интересно задуматься над тем, изменилось ли что-то за эти неполные два года. И если изменилось — то что? Местность как таковая или мои сведения о ней? Именно в эти два года в сферу моей видимости попали стихи нового поколения (авторов, которым сейчас меньше 25 лет). Оказалось (против всех ожиданий), что их связь с языковыми, интонационными и просодическими традициями отечественного „высокого модернизма” XX века в ряде случаев глубже и органичнее, чем у их непосредственных предшественников. И это невольно заставляет усомниться в том, что разлом, о котором говорится в конце статьи — в самом деле разлом, а не циклическое колебание культурного поля. Но если так, ситуация и для старших поэтов становится иной. Трагическая необходимость исполнять свою миссию (невеселую, но высокую миссию завершителей), заведомо не имея доли в будущем, не отменяется, но пока откладывается на неопределенный срок. А там уж будущее в наших руках; оно не предопределено, и за него стоит побороться».

См. также: Дмитрий Кузьмин, «По поводу статьи Валерия Шубинского „Ориентация на местности”» — «Литературный дневник», 2021, 16 сентября <http://www.vavilon.ru/diary/210916.html>: «В своем постскриптуме Шубинский обращается уже к новому поэтическому поколению — еще только вступающему в жизнь поколению 2020-х, указывая, что „их связь с языковыми, интонационными и просодическими традициями отечественного ‘высокого модернизма’ XX века в ряде случаев глубже и органичнее, чем у их непосредственных предшественников”. Характерно, что только здесь, в самом конце текста, традиция у Шубинского явным образом сужается до „своей” традиции. <...> Основной вопрос, скорее, в том, будет ли для этого нового поколения релевантна та система координат, в которой прежние авторы (и прежние литературные идеологи) находили себя и определяли свое место. В данном случае — система координат, в которой существует вот эта „традиция высокого модернизма”, нуждающаяся в особом продолжении и сохранении, противопоставленном продолжению, развитию и трансформации различных других традиций великой русской поэзии XX-го, а теперь уже и XXI-го веков: великой именно потому, что не монокультурной, репрезентирующей все языковые, просодические, тематические, оптические возможности современной культуры».


«Я часто пишу о насилии». Интервью с поэтом Сергеем Стратановским. Текст: Ксения Грициенко. — «Горький», 2021, 16 сентября <https://gorky.media>.

Говорит Сергей Стратановский: «В 1970 — 1980-е годы ничего было нельзя, и современная молодежь плохо это себе представляет. Мои студенты, которым я читал курс о поэзии, не понимали, почему какие-то любовные стихи того времени не могли быть напечатаны».

«Возьмем, к примеру, Хлебникова. Мне раньше очень нравилось начало его поэмы „Ладомир”... А потом я подумал: ведь эти стихи — апология терроризма. И его же монолог прачки в поэме „Настоящее” — воспевание погрома. Но в поэме «Ночной обыск» акценты расставлены по иному. Поэтому действительно эстетическое и этическое часто расходятся, бывают прекрасные стихи, которые сложно нравственно принять».


Составитель Андрей Василевский



ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»


Ноябрь


40 лет назад — в № 11 за 1981 год напечатана вторая часть «Блокадной книги» Алеся Адамовича и Даниила Гранина.

95 лет назад — в № 11 за 1926 год напечатано стихотворение Анны Барковой «Под какой приютиться мне крышей».





 
Яндекс.Метрика