Роман Сенчин
СТРАННЫЕ
рассказы

Сенчин Роман Валерьевич родился в 1971 году в Кызыле. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов» и др. Лауреат премий «Эврика», «Венец», «Ясная Поляна», «Большая книга» и др. Живет в Екатеринбурге.


Роман Сенчин

*

Странные


Три рассказа



Хлебовозка


Три раза в неделю Виктор загружал «Газель» булками, сдобами, пирожками, слоеной выпечкой и ехал из своей Знаменки в Захолмово и Пригорное.

Это в какие-то, может, давние времена крестьяне сами замешивали тесто, пекли хлеба. Говорят, у горожан такая мода появилась: покупают хлебопечку и делают хлеб сами. Правда, неизвестно, надолго ли их хватает. Тем более, в городе магазины на каждом шагу.

В деревнях к его «Газели» выстраивалась очередь на каждой остановке. Брали обычно помногу, и сладкое тоже. Явно не пекут и не жарят сами. А когда до последних дворов не хватало товара, то потом, через два дня, его обидно ругали. Вернее, укоряли: «Оставили нас без еды… Нельзя ведь так… Вы о нас-то подумайте…»

В деревнях, особенно с сентября до мая, жили по большей части пожилые, поэтому укоры кололи особенно больно.

Виктор был местный, знаменский. Окончил школу, сходил в армию, сдал на права. Это его и кормило — взяли водителем в единственную на три деревни пекарню, и уже больше десяти лет он водил эту «Газель», развозил хлеб. Однообразно, иногда скучно, а бывает, и так хорошо на душе становится…

Вот катишь по той дороге, асфальтовой двухполоске, по которой накатал уже, наверно, больше, чем вокруг света, замечаешь знакомые елочки, кусты, видишь, что сосенки на заброшенных картофельных полях все выше и выше, и как-то… Чувство, что это твое. Пусть ты ни разу не выходил на этот пригорок, не сидел на этом громадном стволе упавшей сосны, но когда по два раза в день три раза в неделю видишь эти места и приметы, считаешь их своими.

Интересно, например, как трава территорию захватывает. Едешь в один год — три-четыре синеньких пятнышка. Ясно, цветочки какие-то. На другой год этих пятнышек десятка два. На третий — половина полянки. Одно вытесняет другое.

Весна, лето, осень, зима… Не то что в каждое время года, а каждый раз пейзаж другой. Да, все знакомо и в то же время ново… Может, конечно, и не так уж ново — больше придумываешь, фантазируешь, чтоб не свихнуться от однообразия.

Виктор дорожит своим местом — не так-то просто найти работу в селе, — и в то же время тяготится. Вроде бы семнадцать километров туда, семнадцать обратно, но это все те же километры, что и месяц назад, и год, и десять лет. И люди в основном одни и те же. Сумки у них одни и те же, одежда одна и та же, да и покупают чаще всего одно и то же. У кого корова — булок по десять дешевого белого, у кого собаки — булок по пять. Для себя — нарезку белую и черную, сдобы, пироги с капустой, с луком-яйцами. Изредка, если внуки приезжают или есть дети маленькие, — кексы, слоеные печенюшки.

Разговоры почти не заводились. Так, молчком. Вернее, говорят, что надо, а Виктор подает. Считает в уме или на липком, захватанном калькуляторе, называет сумму…

Конечной остановкой хлебовозки была улица Заозерная в Захолмове. И эта остановка — самая проблемная, что ли. Виктор всегда морщится, когда подъезжает к ней.

Там живут две бабушки — баба Нина Тяпова и баба Женя Белякова. И из-за чего-то у них случилась вражда. Подходили всегда порознь. Если Тяпова первой успевает, Белякова останавливается в нескольких метрах и даже не смотрит в сторону хлебовозки; если Белякова — Тяпова делает то же самое. Виктора это и забавляло, и вызывало сочувствие: вот живут через два двора друг от друга всю жизнь, и всю жизнь или многие годы — вот так.

И последнее время, словно действительно сговорившись при своей вражде, просили: «Останавливайся ближе к моим воротам. Тяжело ходить». Виктор выполнял просьбу то одной, то другой поочередно и получал выговор той, от чьих ворот был на этот раз дальше.

В следующий раз возле ваших буду.

Да там каждый раз вставай… Тяжело совсем… ноги… сердце…

У баб Жени, — или «у баб Нади», смотря с кем говорил, — тоже ноги и сердце.

Старухи в ответ на это морщились, поджимали фиолетовые губы.

Были они обе довольно высокие, до сих пор, несмотря на дряхлость, статные. Лица, если приглядеться, хранили следы привлекательности. Когда-то наверняка были красивые девушки, женщины. Виктора подмывало разузнать, что же все-таки произошло. У кого-то из соседей спросить. Правда, ни разу не представлялась возможность. Нет, может, и представлялась, но в последний момент останавливала боязнь пересудов. Начнут шептаться: «Хлебовоз-то нашими бабушками интересуется. — А чего? — Да кто его знат, хе-хе».

И — сам Виктор порой удивлялся — вспоминались старухи только когда сворачивал на Заозерную, и забывались, стоило выехать из деревни. Ну и значит не стоит интересоваться. Может, узнает такое, от чего душа занозится и будет болеть. Ладно, их жизни, не его…

Сегодня был обыкновенный рейс. Въезжая в деревни — сигналил, оповещая о своем прибытии, останавливался в положенных местах, открывал фургон, выдавал товар, принимал деньги, сдавал сдачу. Закрывал фургон, ехал дальше.

Погода хорошая — после жары нагнало облаков, солнце то и дело прячется за них, становится свежо. Скоро облака собьются в тучи, пойдут грозы, ливни. Надо бы — картошку пролить, бор. После них, может, и маслята выскочат. Пора — вторая половина июля…

Последний пункт.

Уже ждут. Непременный парнишка с клетчатым баулом; покупает всегда много — видимо, скотина есть, или семья большая. Женщина лет сорока пяти — Лена зовут — лет десять назад симпатичная была, а сейчас расплылась, лицо унылое. Были у нее за эти годы то ли мужья, то ли просто сожители, но последнее время к хлебовозке подходит все одна. Жалко ее.

А вот и баба Женя Белякова ковыляет. В руке болтается мешочек из-под сахара. Старые люди любят с такими ходить — легкие потому что, и ручки есть.

Остановился на этот раз возле ворот бабы Нины — ее очередь. Заглушил мотор, выпрыгнул из кабины. Потянулся. Посмотрел на лежащий внизу пруд. Улица тянулась вдоль него, избы — по одной стороне. Замечательный, наверное, вид из окон…

Первым подошел парнишка.

Здравствуйте.

Привет, привет.

Семь белого, две серого и три белых нарезки.

Виктор выдвигал лотки, снимал булки, клал в подставленный баул.

Выпечка нужна?

Не, не надо.

Наверно, с деньгами плохо. Обычно берут… Посчитал на калькуляторе, сказал:

Двести тридцать четыре.

Вот. — Парнишка протянул двухсотку, выудил с ладони три желтые монетки и две двушки. — Без сдачи.

Спасибо.

И вам тоже.

Следом — Лена. Баба Женя все еще далековато…

Здравствуйте.

Здравствуйте.

Две белого и белую нарезку.

Одна… Был бы мужик, взяла бы больше. А ей и ее собачонке, которая тут же, колеса обнюхивает, хватит до следующего привоза…

Вы здесь больше не останавливайтесь, — неожиданно говорит Лена.

Почему? — у Виктора получился хмык — дескать, «не надо мне указывать».

Умерла баб Нина.

Как?.. Ничего себе!

Ну, вот так… Картошку окучивала, и вот… В «скорую» позвонила, переоделась в чистое. Когда приехали — уже все… В морге сейчас, вроде в городе и хоронить будут. Дочь там.

Соболезную.

Угу. Сколько с меня?

Пятьдесят девять…

Когда выдавал булки бабе Жене, ожидал, что и она скажет об умершей. Или хоть как-то покажет, что рада или расстроена. Или тоже попросит не останавливаться здесь, а теперь только у ее ворот. Нет теперь надобности.

Ничего баба Женя не сказала, ничего не изменилось в ее поведении. Как обычно осмотрела булки, ощупала, чистые ли, свежие. Сложила в мешочек из-под сахара, отдала деньги и поковыляла к своему дому… Может, догадалась, что Лена скажет про смерть соседки, или сама ей сказать велела.

Виктор закурил. Закрыл фургон. Посмотрел на пруд. Но почему-то от вида воды стало тошно, и сигарета показалась горькой, дым втекал словно не в грудь, а в какую-то набитую паклей бочку.

Бросил окурок, затоптал шлепанцем. Сел, поехал.

Зеленела трава, цвели цветочки, куры что-то искали в земле, свиньи дремали в высыхающей луже, по небу плыли и плыли белые облака; комар летал по кабине и пытался сесть Виктору то на уши, то на нос, то на руки. А одной старушки из Захолмова больше на свете не было. И снова тормошили вопросы: как прожила она, кем работала до пенсии, из-за чего у нее вот так с бабой Женей… Может, из-за какой-нибудь ерунды они разругались когда-то, а может, там эти… шекспировские страсти.

Был человек, и нет. А хлебовозка продолжит приезжать и уезжать. Он, Виктор, ли будет за рулем, другой; будет ли эта же самая «Газель» или нет, или вообще какой-нибудь «Соболь» — разница небольшая… Вроде ничего не случилось, а так муторно — за рулем не сидится. Скорей домой. Скорей бы… Виктор прибавил газу.



Дай сигаретку


Осень в этом году была долгая, темная. Ветер дул и дул, дождь шел и шел.

Может, на самом деле и не отличалась она особо от прежних, но так казалось Валентине Петровне из-за болезни мужа и собственной усталости.

Все вокруг было старым — изба, вещи, посуда, лопаты, измеритель давления, ведра, которые Валентина Петровна заклеивала «холодной сваркой». Новая только баня — высокая, с парилкой, мойкой и большим предбанником. Ее построили в надежде, что сын Олег будет бывать чаще, жить дольше; места в доме хватает, но по деревенской традиции между комнатами нет дверей, да и взрослый он, даже пожилой уже, — хочется в отдельном жилье. Олег все равно приезжал нечасто и ненадолго. Все у него дела, дела…

Муж болел давно. Лет десять назад или больше колол дрова, и утром проснулся таким… Валентина Петровна сначала думала — пьяный, гадала, где взял, как успел, а потом поняла — инсульт. Не сильный, но и его хватило, чтоб начать чахнуть. И мужу, и вслед за ним — ей.

Работа делалась медленней, на все сил не хватало; огород съеживался, от заборов зарастая крапивой, пыреем, лебедой, вьюном, пастушьей сумкой. Чуть ли не каждую весну приходилось отдавать сорной траве одну-другую грядку, сужать картофельную деляну. Сын пытался отвоевывать, но тут каждодневный труд нужен, а не наскоки…

В этот раз огород не получилось прибрать. Торчали колья с высохшими стеблями помидоров, висели плети огурцов на проволоке, ягода виктория не прополота, заросла вся… Больно было Валентине Петровне смотреть на это, но силенок хватало лишь на самое необходимое — еду сварить, собаку покормить, помыть посуду, натопить печку. А муж почти не вставал.

Много лет она придумывала для него занятия: попилить гнилушки на растопку, картошку почистить, фасоль, горох вышелушить, а теперь видела — ничего он уже не может. С кровати поднимается с трудом, к ведру с широким бортиком — «деревенскому унитазу» — идет кое-как, хватается за стены, косяки, стулья. Больше его ничем не займешь, не расшевелишь. И, кажется, это уже все. Лучше не будет. Как погода. Можно принять за весеннюю, но ведь знаешь: впереди не лето, а мертвая зима.

Некоторое время Валентину Петровну занимал телевизор. Пристрастилась, хотя всю жизнь считала его способом убить время. Именно убить, а не полезно провести. И вот теперь смотрела разные передачи. Хватило, правда, на неполные две недели, чтобы сидеть в единственном в доме кресле и смотреть. Реклама стала раздражать так, что прямо трясло. Передачи про несчастных людей, про грядущую катастрофу планеты, про коронавирус этот ужасный, и тут — раз! — и реклама банка, счастливые люди. «Возьми кредит, и все наладится». И так постоянно, каждые десять минут, и по всем каналам, и разные банки…

Еще до мужниного инсульта Валентина Петровна стала бороться с курением. Молодым он высмаливал чуть ли не по две пачки. Что-нибудь сделает и садится перекурить. Даже пустяковое дело. Но тогда терпела, а потом стала напоминать: «Ведь только курил. Не надо». Муж сначала сердился, бывали и ссоры, после инсульта же стал кивать: «Да-да».

Постепенно она сделала так, что пачки у мужа при себе не было. Выдавала по одной, когда он просил. Или не выдавала, если курил недавно. И просила-требовала каждый раз: «Половину только. Врачи вообще запретили».

И вот несколько дней муж совсем не просил покурить. Лежал, лежал, потом, пыхтя и задыхаясь, поднимался, брел к ведру. Делал дела, брел обратно. Почти не ел. Спал или не спал, Валентина Петровна понять не могла. Пыталась тормошить его, окликала, он отвечал будто издалека и неразборчиво. Переспрашивать не решалась — казалось, начнет объяснять, и последние силы уйдут. Кончатся. И тогда все…

Календарь показывал, что дни сокращаются, но для Валентины Петровны они тянулись. Долго, бесконечно долго. Просыпалась в шестом часу утра, засыпала после десяти вечера. Примерно шестнадцать часов. И чем их занять… Раньше огород, когда-то были куры, до них кролики, коза, свиньи… А что теперь? Делала необходимое, передыхала, переключая каналы телевизора. И везде или реклама банков, или слезы, или закадровый идиотский смех. Выключала, вставала, шла на кухню, по дороге окликала мужа:

Толя!

Он, после паузы, мычал.

Толя, есть будешь?

Нет… не хочу. — И после новой паузы: — Спасиб…

Надо. Вставай.

Если муж не приходил, несла ему. Бывало, он поднимался и брел за кухонный стол, бывало, ел с ложки, а иногда смыкал губы и как-то сквозь них тянул:

Не хочу-у.

Настаивать у Валентины Петровны не было мочи.

Сегодня днем муж сам, без ее призывов, пришел на кухню. Постоял, оглядываясь, словно оказался в незнакомом месте, потом остановил взгляд на Валентине Петровне и попросил жалобно, как-то, как извиняясь:

Дай сигаретку.

И ее это обрадовало, ободрило так, что забыла предложить сначала поесть, достала из буфета пачку, выхватила сигарету.

Держи.

Спасибо.

Как ты?

Пока непонятно.

Присел на табуретку возле печки, чиркнул спичкой.

Потек по избе табачный дым. И Валентине Петровне представилось, что муж здоров, пришел после работы во дворе, разделся и теперь перекуривает перед обедом. Так было раньше. Может, так еще будет.


Странные


К стенам нашего дома почему-то плохо прилипает грязь, — пожаловался Илюха.

Мужики заржали.

Ничего смешного. Ласточек жалко — строят, строят, а потом — бац, и все на земле.

Илюху считали в деревне странным. Не дурачком, конечно, но и не вполне нормальным. Ну взять хотя бы то, что он переехал сюда из самой Москвы. Купил участок в конце Кишки, возле леса; там когда-то была изба, но никто из местных этого не помнил. В кадастровых бумагах память только и сохранилась.

Залил фундамент, привез сруб из Мордовии, сам сложил, сам крышу покрыл. Все сам, один практически. Мужики вызывались помочь, видя, как он корячится, Илюха с улыбкой отнекивался, объяснял:

Хочу себя проверить, свои возможности.

Объяснения были непонятными, мужики настаивали:

Да мы бесплатно. На бутылку дашь — хорошо, нет — и ладно. Жалко тебя — все жилы порвал ведь.

Ничего-ничего. Как-нибудь. А на бутылку и так могу дать.

Мужики не брали — не халявщики.

Поначалу Илюха часто появлялся в деревне. Разговаривал с местными, записывал в блокнотик слова, какие считал редкими, спрашивал значение. Местные решили — ученый. А ученые и должны быть странными.

Отпустил бороду до титек, хотя в деревне бороды не носили, разве что деды старые, у которых бриться сил нету.

Пообжившись, Илюха стал выходить за ограду редко. В магазин раз-другой в неделю ездил на своем маленьком внедорожнике. Все что-то копался на участке; баню построил, теплицу привез из поликарбоната, сколотил будку между веток тополя.

Дом на дереве, — ответил гордо на вопрошающие взгляды.

В первые два-три года частенько можно было его увидеть на берегу Пары с удочкой или спиннингом, но потом и рыбачить бросил. В Москву уезжал считаные разы — хоть и интернет теперь повсюду, но все равно это редко. Странный, в общем, человек.

У Илюхи были жена и сын. Навещали его периодически. У жены была женская машинка сиреневого цвета. Низенькая. Чтобы могла добраться до ворот, Илюхе приходилось обращаться к местному фермеру Гронову, владевшему «Беларусом» с отвалом. Равняли дорогу, которая после дождей становилась полосой с препятствиями.

Иногда жена и сын жили здесь по месяцу и больше, особенно летом, в каникулы, но чаще оставались на несколько дней. Ну ясно — сын учится, а у жены наверняка нормальная работа. Потом узнали — психолог. Повыясняли, кто это, поняли — не очень нормальная. Странноватая. Зачем психологи, когда есть пиво…

Спрашивали у нее, а кем Илюха работает, она отвечала:

Пишет.

Уточнять не стали — местные были людьми деликатными, в душу не лезли: решили, если пишет, то диссертацию. Укрепились в версии, что ученый. Но интереса к Илюхе не теряли. Наблюдали, обсуждали между собой.

Деревня у них была маленькая, глухая. До трассы — пять километров, до райцентра — почти семьдесят. До областной столицы — двести с гаком. Автобус к ним не пустили — считалось, что здоровый до остановки на трассе и сам дойдет, а больного «скорая» заберет. Детей школьного возраста давно не было, кроме как у Гронова — их он возил учиться в район — соответственно, и школы тоже. Даже почты. Только ящик почтовый. Два раза в неделю заезжала машина, забирала корреспонденцию, продавала конверты.

Центром деревни был магазин. Возле него — на лавочке — встречались и мужики, и женщины, делились новостями.

Любая мелочь становилась новостью, а происшествие превращалось в бурю эмоций.

Например, пес Гронова как-то куснул жену Маченцева. Давно говорили фермеру: посади на цепь, из щенка вымахал в теленка с клыками. Порода непонятная. А может, и не порода, а понамешано черт-те чего — алабай с кавказской овчаркой и бультерьером каким-нибудь.

Гронова в деревне не любили. Он был из своих, но в середине девяностых, молодым совсем парнем, решил богатеть. Взял в аренду землю, купил трактор, пахал, сеял подсолнечник, продавал семечки, перерабатывал будылья на корм скоту. Со временем коров завел, маслобойный заводик организовал. Местных принимал на работу, но никто его не устраивал — увольнял в итоге.

И вот появился повод разобраться с Гроновым. На место поставить. Взяли мужики вилы, повалили к его воротам. Осадили, принялись кричать, чтоб выдал им пса. Весь день переговоры продолжались. В итоге Гронов вышел с цепью, прибил ее к столбу, пристегнул карабин к ошейнику. Пес стал прыгать, рваться, аж столб зашатался. Правда, выдержал. С тех пор пес никого не кусал, но воспоминаний местным хватило на годы.

Деревня бы наверняка вымерла, если бы какое-то церковное начальство не решило возродить неподалеку монастырь. Он там был когда-то, при советской власти его уничтожили. А теперь вспомнили. Не монастырь, вернее, а скит. В чем отличие, местные не поняли — несколько гектаров огорожены рабицей, внутри поля, церковь, домик монахов, возле входа пекарня, где можно купить вкусный хлеб.

Монахи были менее строги, чем Гронов, и большая часть трудоспособных постоянно или сезонно работала в этом скиту.

Проезжали через деревню многие в этот самый скит, а задерживались единицы. И то возле магазина. В разговоры обычно не вступали, а местные и до райцентра выбирались раза два-три в году. Некоторые, особенно кто постарше, так и вовсе не ездили.

В общем, Илюха со своей семьей был главным объектом интереса жителей деревни.

Вот однажды сообщает Вадька Юрьев на традиционном месте:

Илюха-то со своими по берегу лазют.

Зачем? — логичное, конечно, в ответ.

Вадька дернул плечами.

Пошли смотреть. Увидели: Илюха, его жена и сын собирают бутылки, сигаретные пачки, пакеты в черные мешки. Никогда такого никто не делал — мусор исчезал сам, когда Пара разливалась в апреле и смывала не только бутылки и прочее, а бывало, и заборы ближайших к реке усадеб. Вроде и течения никакого, но весной или после долгих дождей Пара становилась сильной, опасной.

Деликатность не позволила местным напрямую спрашивать Илюху, зачем они это делают. Стали гадать, выдвигать предположения. В итоге пришли к выводу, что им платят — нанялись, и теперь за каждый мешок что-то получают. Ну а что — пусть Илюха и ученый какой, но столько лет сидит в избе, вряд ли получает приличные деньги. Вот и решили таким образом заработать.

Остановились на этой версии и успокоились.

И вот теперь новый повод — Илюха прибивает к срубу длинную доску. Горизонтально. Потом короткие над ней вертикально. Вроде как ячейки выходят. И это после его слов про ласточек. Не получаются, дескать, у них гнезда на его доме.

Тут радоваться надо, что не получаются. Слепят, это полдела, но потом по всей стене потеки из помета. И сбить гнездо — живодерство, и смотреть тошно.

Может, не знает? Решили снова подойти, втолковать.

Да ничего, — отмахнулся Илюха, — пускай. Соскоблим осенью. Жалко ведь…

Ну гляди. Убьет жена.

Илюха сочувствующе как-то вздохнул. Себе сочувствовал, что ли. Или мужикам. Или жене.

В следующие дни местные частенько доходили до конца Кишки, смотрели издали на стену. Ласточки словно поняли, что эти ячейки для них, и почти каждая стала заполняться глиной и травой — строительство гнезд шло ударными темпами.

Недели через полторы примерно, под вечер, приехали жена с сыном. Узнав об этом, человек пятнадцать мужиков и женщин потихоньку прибежали наблюдать, как Илюхина жена отреагирует на гнезда. Убить не убьет, но отругает точно.

Нет, и ругаться не стала. Все втроем сидели за столом во дворе, пили чай и умиленно смотрели, как ныряют ласточки в свои гнезда. Вот жена погладила Илюху по волосам и положила голову ему на плечо. Странные они все-таки люди.





 
Яндекс.Метрика