Сергей Нефедов
ЦАРСТВО УДОВОЛЬСТВИЙ
Философия. История. Политика

Нефедов Сергей Александрович – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института истории и археологии Уральского отделения РАН, профессор Уральского федерального университета [Екатеринбург].



Сергей Нефедов

*

ЦАРСТВО УДОВОЛЬСТВИЙ


Царство здесь удовольствий,

Владычество щедрот твоих…

Гавриил Державин



Знаменитый поэт оставил описание этой эпохи, описание торжеств и балов, поражавших воображение потомков. Вот как выглядело празднество, устроенное князем Потемкиным в Таврическом дворце.

«Пространное и великолепное здание, в котором было празднество, не из числа обыкновенных. Кто хочет иметь об нем понятие, прочти, каковы были загородные домы Помпея и Мецената… Везде виден вкус и великолепие; везде торжествует природа и художество; везде блистает граненый кристалл, белый мрамор и зеленый цвет, толико глазам приятный… Казалось, что все богатство Азии и все искусство Европы совокуплено там было к украшению храма торжеств Великой Екатерины».

«Выступил от алтаря хоровод, из двадцати четырех пар знаменитейших и прекраснейших жен, девиц и юношей составленный. Они одеты были в белое платье столь великолепно и богато, что одних брильянтов на них считалось более, нежели на десять миллионов рублей… Сия великолепная кадриль, так сказать, из юных Граций, младых полубогов и героев составленная, открыла бал польским танцем»1.

Английский путешественник Уильям Кокс рассказывал о «царстве удовольствий» простым, далеким от поэзии языком. «Богатство и пышность русского двора превосходит все самые вычурные описания. Следы древнего азиатского великолепия смешивались с европейской утонченностью… Роскошь и блеск придворных нарядов далеко оставляет за собой великолепие других европейских дворов. На мужчинах французские костюмы; платье дам с небольшими фижмами, длинными висячими рукавами и с короткими шлейфами… Из различных предметов роскоши, отличавших русскую знать, ничто так не поражает нас, как обилие драгоценных камней, блестевших на различных частях их костюма. В большей части европейских стран эти дорогие украшения… составляют почти исключительную принадлежность женщин; но в России в этом отношении мужчины соперничают с женщинами. Многие из вельмож почти усыпаны бриллиантами: пуговицы, пряжки, рукоятки сабель, эполеты — все это с бриллиантами; шляпы их нередко усыпаны бриллиантами в несколько рядов…»2

Вельможи соперничали между собой в величине бриллиантовых пуговиц на шитых золотом французских камзолах; это соперничество в роскоши было санкционировано самой императрицей Екатериной II. Фельдмаршал Апраксин заказал себе больше трехсот камзолов, для дворянина считалось обычным иметь сотню пар туфель. Среди аристократии роскошь воспринималась не как прихоть и не как расточительство, а уровень, ниже которого не позволяло опускаться достоинство дворянина. Екатерининский гвардеец должен был ездить в карете, запряженной шестеркой лошадей, иметь несколько роскошных мундиров, ценой не менее 120 рублей каждый, и десяток-другой лакеев и слуг. За обедом было положено выпивать не менее двух бутылок настоящего французского шампанского3.

Биограф Державина пиcал о беззаботной жизни столичного дворянства: «Это была, пожалуй, самая веселая пора екатерининского правления... Двор и Петербург жили занятой и кипучей жизнью, в которой великолепие мешалось с убожеством, изысканность с грубостью. Шестерка лошадей насилу вытаскивала золоченую карету из уличной грязи; фрейлины разыгрывали пасторали на эрмитажных собраниях... вельможи собирали картины, бронзу, фарфор; отвешивали друг другу версальские поклоны и обменивались оплеухами... вист, фараон и макао процветали везде...»4

Радетели старых нравов с осуждением смотрели на эту ярмарку тщеславия. В прежние времена, писал князь М. Щербатов, «не токмо подданные, но и государи наши вели жизнь весьма простую». Теперь же «повсюду роскошь и сластолюбие умножились. Дамы стали великолепно убираться и стыдились неанглийские мебели иметь; столы учинились великолепны и повары... стали великие деньги в жалованье получать... Вины дорогие и до того незнаемые не токмо в знатных домах вошли в употребление... Роскошь в одеждах все пределы превзошла... и в таком множестве, что часто гардероб составлял почти равный капитал с прочим достатком какого придворного...»5

Что было причиной этих удивительных перемен? Причина находилась далеко от Петербурга. Где-то там, в тысячах верст, почти на другом краю света, находился Версаль — сосредоточие богатства, роскоши и изящества, истинная столица Европы. Сто лет назад Людовик XIV попытался смирить заносчивую французскую знать, построив дворец, символизирующий величие королевской власти, дворец, который бы поражал подданных красотой и богатством.

«В большой галерее Версальского дворца зажглись тысячи огней. Они отражались в зеркалах, покрывающих стены, в бриллиантах кавалеров и дам. Было светлее, чем днем. Было точно во сне, точно в заколдованном царстве. Блестели красота и величие. Глаза не хотели верить невиданным, ярким, дорогим и красивым нарядам. Мужчины в перьях, женщины в пышных прическах; на волосах их красовались драгоценные кольца, их переплетали нити бриллиантов»6.

Так описывает венецианский посол прием в Версале, в царстве красоты и величия. Блеск Версаля должен был привлечь ко двору всю знать Франции и заставить ее покорно служить королю в ожидании его милости. Амбиции и честолюбие придворных выражались теперь не в постоянных дуэлях, а в богатстве одеяний. Соревнование амбиций породило «парижскую промышленность»: сотни мастерских, производивших предметы роскоши, способные очаровать состоятельного покупателя. Французская galanterie покорила сердца европейской аристократии, которая считала престижным носить лишь то, что изготовлено в Париже.

Людовик умело исполнял роль Короля-Солнца: он был всегда любезен и щедр, он обладал приятной внешностью и держался с истинно королевским достоинством. Король любил театр и в молодости иногда изображал на сцене Юпитера или Аполлона; позднее он вошел в роль мецената и оказывал покровительство прославлявшим его поэтам, художникам, драматургам. Жизнь Версаля была наполнена карнавалами и театральными представлениями; щедрость короля помогла расцвести таланту Мольера, Расина, Буало — и Париж перенял у Рима славу столицы искусств. Арочные окна Зеркальной галереи дворца выходили на прекрасный парк, где среди газонов, фонтанов и скульптур прогуливалось высшее общество; именно здесь происходили празднества, водные феерии и театральные действа, здесь среди цветов дамы соревновались в красоте и изяществе.

О версальском дворе ходило множество легенд, он приковывал к себе взгляды всей Европы; каждый король мечтал создать свой Версаль и устраивать празднества, подобные празднествам Людовика XIV. Императрица Мария Терезия построила дворец Шенбрунн, прусский король Фридрих Великий — дворец Сан-Суси в Потсдаме. Петр I основал дворец в Петергофе, но по тем временам это здание выглядело слишком скромным, и императрица Елизавета Петровна приказала перестроить его по образцу Версаля.

Дочь Петра I первоначально предназначалась в жены Людовику XV, и она получила французское воспитание: изящно выражалась по-французски, танцевала «па меню» (менуэт) и была без ума от парижской galanterie. Волею случая она стала не французской принцессой, а российской императрицей — и принялась вводить в Петергофе обычаи версальского двора. Придворным дамам было предписано одеваться по французской моде; когда прибывал корабль с шелками и нарядами из Парижа, то первым делом их показывали императрице, а затем ее фрейлинам — им запрещалось два раза надевать одно и то же платье; чтобы не было обмана, на платье ставилась государственная печать. У императрицы было четыре тысячи платьев; она меняла одеяния и прическу по несколько раз в день — горе той даме, у которой оказывалась похожая прическа. Однажды императрица собственноручно во время бала оттаскала за волосы фрейлину Наталью Лопухину — да так, что та лишилась чувств.

Елизавета проводила время в балах и пиршествах, празднества тянулись сплошной чередой, дни мешались с ночами, во дворце редко засыпали до рассвета. Балетмейстером при дворе состоял француз Ланде, утверждавший, что нигде так красиво не танцуют менуэт, как в Петербурге. Главным поваром был некий Фукс, мастер французской кухни. Императрица присвоила ему высокий придворный чин и положила неслыханное по тем временам жалование. Многоярусные пиршественные столы украшались цветами, карликовыми деревьями, перьями птиц, маленькими фонтанами. Из кушаний выкладывались картины и скульптурные композиции. Иной раз подавались сотни блюд, и пиршество длилось до семи часов.

При Екатерине II обычай пировать и веселиться распространился на все высшее общество. «Слишком частые и неизбежные празднества не только при дворе, но и в обществе показались мне слишком пышными и утомительными, — писал французский посол. — Было введено обычаем праздновать дни рождения и именины всякого знакомого лица, и не явиться с поздравлением в такой день было бы невежливо. В эти дни никого не приглашали, но принимали всех, и все знакомые съезжались. Можно себе представить, чего стоило русским барам соблюдение этого обычая: им беспрестанно приходилось устраивать пиры»7.

Помимо роскошных одежд, галантереи, изысканной кухни и произведений искусства Франция покоряла Россию (и Европу) с помощью театра. Елизавета пригласила в Петербург знаменитую труппу Дюкло, которая играла пьесы Мольера, Корнеля, Расина. При Екатерине II были открыты Петровский театр в Москве и Большой Каменный театр в Петербурге; театр стал центром общественной жизни. Почти каждый день «общество» съезжалось в «оперу»: мужчины обменивались здесь новостями, а женщины демонстрировали свои наряды. Для состоятельных людей считалось обязательным иметь свою ложу в театре. Колонны, балюстрады, мрамор, позолота — театры стали затмевать соборы; интерьеры поражали воображение роскошью и красотой. Над всем господствовал культ оперы; актрисы и музыканты становились объектами поклонения; светские разговоры сводились к обсуждению новых постановок.

Светские беседы велись на французском языке; знание языков стало обязательным для дворянства. Для воспитания дворянской молодежи был создан Пажеский корпус во главе с бароном Шуди. Шуди взял за образец корпус пажей, существовавший при Версальском дворце; программа предусматривала изучение французского, немецкого, латинского языков; русский язык не изучали, но иногда пажам поручали переводить на русский французские комедии. Кроме того молодых пажей обучали верховой езде, фехтованию, танцам, генеалогии — в этом в основном и заключалось тогдашнее образование.

«Уже многие из первых сподвижников Александра I говорили с большим трудом по-русски и с совершенной легкостью на иностранных языках, — писал князь А. И. Васильчиков, — дамы высшего общества вовсе отвыкли от русского наречия… Молодые люди или воспитывались в чужих краях или отдавались в Петербурге в школы иезуитов (l’abb? Nicole и др.); целые семейства (Ростопчины, Голицыны, Бутурлины, Шуваловы) переходили с матерями в католическую веру…»8

Французский язык стал языком русской знати, и вошло в обычай давать только что родившемуся ребенку кормилицу-француженку — с тем чтобы она учила его говорить по-французски. «Русское дворянство отделено от других сословий не только многочисленными привилегиями, — писал Н. И. Тургенев, — но и внешним видом, одеждой, и, словно опасаясь, что различие это может показаться недостаточным, дворяне… отказались от родного языка и даже в частной жизни, в кругу семьи, говорят обыкновенно на иностранном языке. Отличаясь от народа привилегиями, образом жизни, костюмом и наречием, русское дворянство уподобилось племени завоевателей, которое силой навязало себя нации, большей части которой чужды их привычки, устремления, интересы»9.

Но было бы слишком просто объяснять произошедшее соблазнами французской роскоши и прихотями Елизаветы Петровны. Настоящая причина была в другом. В Новое время появилась могущественная сила, перед которой склонялись народы и государства, которой ничто не могло противостоять. Это — Мировой Рынок.

В 1597 году голландский мастер Корнелиус Корнеленсен изобрел лесопильную мельницу, в которой распилка бревен на доски осуществлялась силой ветра; это намного удешевило стоимость строительства и дало начало механизированному судостроению. На берегах реки Заан появились огромные верфи, где большую часть работ выполняли машины, приводимые в движение тысячей ветряных мельниц. Голландцы превратились в народ мореходов и купцов; им принадлежали 15 тысяч кораблей, втрое больше, чем остальным европейским народам.

Торговля Голландии распространилась на весь мир и создала то, чего раньше не существовало: Мировой Рынок, то, что теперь называют «глобализацией». Экономика всегда определяла политику, поэтому появление тысяч торговых кораблей изменило ход истории многих государств — прежде всего тех, которые располагались на берегах Балтики. Главным богатством южного побережья Балтики был хлеб, в котором нуждалась как сама Голландия, так и многие другие страны. На востоке Европы было много свободной земли, поэтому, когда приезжие купцы стали предлагать за хлеб хорошие деньги, местные дворяне принялись расширять посевы пшеницы. Им требовались работники, и поначалу они платили своим крестьянам, а потом силой заставили их отбывать барщину, год от года увеличивая повинности, — так что в конце концов превратили крестьян в рабов, которые не имели своей земли, которых можно было продать и убить. В Польше, Пруссии, Дании, Лифляндии появились огромные хлебные плантации, «фольварки», на которых работали барщинные рабы, — а рядом с фольварками посреди парков располагались дворцы помещиков, наполненные той роскошью, которую предлагали купцы в обмен на пшеницу. Огромные караваны из барж с зерном спускались по Висле, Одеру, Неману к портовым городам — Данцигу, Штеттину, Кенигсбергу; здесь зерно перегружали на корабли, уходившие на запад.

В XVII и в начале XVIII века Россия была почти изолирована от мировой торговли, и Мировой Рынок еще не выглядел опасной угрозой. При Петре I и Анне Иоанновне в России сохранялись традиции социального регулирования; все сословия подчинялись государственной дисциплине и покорно несли свое тягло. Дворяне были обязаны военной службой, и владение поместьями было платой за эту службу. Петр называл государство «фортецией правды», и в целях «общего блага» верховная власть регулировала экономическую деятельность, строила заводы, создавала компании, вводила монополии на торговлю и производство. На всех дорогах стояли таможни, частное предпринимательство было затруднено, и купцы были вынуждены отдавать государству большую часть своих прибылей. Но основанием Петербурга Петр Великий прорубил «окно в Европу», и в это окно стал настойчиво стучаться Мировой Рынок. Западные купцы стали предлагать большие деньги за хлеб, лен, пеньку, поташ, полотно и другие товары. Вслед за голландскими стали приходить английские корабли с дешевыми тканями, а потом и французские корабли с роскошной парижской galanterie. Однако торговля регулировалась государством, вывоз хлеба был запрещен, и власти ограничивали экспорт других товаров. Русские дворяне (в отличие от польских) не могли продавать хлеб за границу, и у них не было денег на французскую роскошь. Вдобавок, правивший после Анны Иоанновны регент Бирон ввел законы против роскоши и запретил ношение одежды из дорогих тканей.

В 1740 году дворянская гвардия свергла Бирона, а затем посадила на престол Елизавету Петровну. «Веселая царица» Елизавета фактически не правила государством, и власть оказалась в руках аристократических родов. Наследник Елизаветы гольштинский принц Карл Ульрих (Петр III) неуверенно чувствовал себя на русском престоле и заискивал перед знатью; в угоду дворянам он отменил обязанность военной службы. «По существу, своими законодательными актами он совершил революцию в системе социальных отношений России, — писал известный историк А. Б. Каменский, — в борьбе с государством дворянство одержало окончательную победу»10. Это была «дворянская революция», разрушившая петровскую «фортецию правды». Дворяне, которые прежде были управляющими данных им в обеспечение службы поместий, теперь стали их собственниками; случилось то, что теперь называют «приватизацией». Работавшие в поместьях крестьяне также стали собственностью помещиков, и им было запрещено жаловаться на хозяев. Другим следствием «дворянской революции» стало включение страны в Мировой Рынок. Законы против роскоши были отменены, внутренние таможни уничтожены, помещики теперь могли свободно продавать хлеб, лен, пеньку и другие товары из своих имений. При Елизавете торговый оборот увеличился втрое, а при Екатерине — почти в пять раз. У дворян появились деньги, чтобы покупать французскую роскошь.

Современники хорошо понимали, к чему должно привести такое развитие событий. В 1765 году неизвестный автор подал в правительство записку, повторявшую сетования князя Щербатова. Автор писал о том, что дворянство приохотилось к роскоши, и призывал вернуться к простоте времен Петра Великого. Причиной распространения роскоши является торговля, и особенно опасна торговля с Францией, потому что груз одного французского корабля «поелику состоит он из всяких предметов роскоши», обычно равен по ценности десяти-пятнадцати кораблям других наций. В итоге автор записки рекомендовал по примеру Китая закрыть страну для ввоза предметов роскоши, «ибо если такой роскоши суждено продолжаться, то она станет причиной разорения землепашества»11.

Это угрожающее предсказание не замедлило обратиться в реальность. Историк и философ Ю. Ф. Самарин писал, что прежде «владельцы значительных имений мало занимались сельским хозяйством и по большей части довольствовались умеренным оброком... Они управляли своими вотчинами издали... оставляя в покое крестьян... Этот порядок вещей изменился постепенно под совокупным действием многих причин. Имения быстро дробились… а потребности… порожденные непомерным развитием роскоши, не только не ограничивались, но и возрастали в изумительной прогрессии... Тогда дворяне почувствовали необходимость пристальнее заняться своими делами, увеличить свои доходы... и для достижения этих целей, естественно, избрали самое сподручное и дешевое средство: заведение барщины» (курсив автора — С. Н.)12.

На экономическом горизонте России появился призрак польского фольварка с порабощенными «холопами». Создатели барщинных латифундий не знали меры в эксплуатации крестьян. Помещичьи инструкции полагали естественной работу крестьян по воскресеньям и праздникам — хотя прежде это считалось преступлением. «Крестьянство едва успевало исправлять как собственные свои, так и те работы, которые на них возлагаемы были от помещиков, — писал современник, — и им едва удавалось снабжать себя нужным пропитанием»13. Некоторые хозяева не ограничивались полевой барщиной; они создавали в своих имениях мануфактуры, на которых работали крепостные. Помещики, писал Н. И. Тургенев, сгоняли сотни крепостных, преимущественно молодых девушек и мальчиков, в жалкие лачуги и заставляли работать. «Я помню, с каким ужасом говорили крестьяне об этих учреждениях: они говорили: „в этой деревне есть фабрика” так, как если бы говорилось „там есть чума”»14. Молодой аристократ князь А. Б. Куракин завел в своем поместье полотняную и суконную мануфактуры. Он признавался, что жалеет своих переобремененных повинностями крестьян: «Жалки они мне и жаль мне их… — писал он в письме к другу. — Не можешь поверить, как совесть меня мучит от неумеренного желания доход мой утроить; я один причиной мучений и великих трудов моих ближних…» (курсив автора — С. Н.)15

Помещики прямо называли своих крестьян рабами — и сама Екатерина называла их рабами в Наказе Уложенной комиссии. Однако желание «прилично выглядеть» перед Европой побудило императрицу в 1786 году запретить использовать слово «раб» по отношению к своим подданным. Ввиду цензурных требований русские историки были вынуждены избегать упоминаний о рабстве и называли помещичьих крестьян «крепостными». Приглашенный преподавать в Харьков немецкий профессор Шад осмелился написать (на латинском языке) книгу, в которой клеймил рабство, — и был немедленно выслан из России. Академик А. К. Шторх, упорно доказывавший тождество «крепостных» и рабов, так и не смог опубликовать свои работы на русском языке. Известный правовед и экономист Н. И. Тургенев издал свою книгу «Россия и русские» в Париже. «Слово „раб” вызывает столь ужасные и отвратительные представления, — писал Тургенев, — что видя несвободного русского крестьянина, пожалуй, не решишься так его назвать… Однако если вспомнить, какой властью над своими крепостными обладают… помещики, то определение рабство становится единственно возможным…» (выделено Тургеневым — С. Н.)16.

Для того, чтобы проиллюстрировать рабовладельческие порядки тех времен мы приведем несколько свидетельств, взятых из книги известного историка В. И. Семевского17. «Помещик может продать мужа от жены, жену от мужа, детей от родителей, избу, корову, даже и одежду может продать», — писал венгерский путешественник Савва Текели. Текели видел, как на площади в Туле продавали сорок девушек: «Купи нас, купи», — наперебой просили его девушки... «Бывало, наша барыня отберет людей парней да девок человек тридцать; мы посажаем их на тройки, да и повезем на Урюпинскую ярмарку продавать… — рассказывал один крестьянин Саратовской губернии. — Каждый год возили. Уж сколько вою бывало на селе, когда начнет барыня собираться на Урюпино...» В начале XIX века широкая торговля крепостными велась на базаре в известном промышленном селе Иваново, причем сюда в большом количестве привозили девушек из Малороссии... В Петербург в 1780-х годах людей на продажу привозили целыми барками... «В одной губернии, как сказывают, некоторые помещики ежегодно на ярмарке продают девок приезжающим туда для постыдного торга азиатцам, которые увозят сих жертв... далеко от места их родины». «Наказание рабов, — свидетельствует один француз, долго живший в России, — изменяется сообразно расположению духа господина... Самые обычные исправительные средства — палки, плети и розги... Какие предостережения не принимал я, чтобы не быть свидетелем этих жестоких наказаний — они так часты, так обычны в деревнях, что невозможно не слышать сплошь и рядом криков несчастных жертв бесчеловечного произвола. Эти пронзительные вопли преследовали меня даже во сне».

Реакция крестьян на порабощение была вполне естественной. В 1773 году казак Емельян Пугачев объявил себя «императором Петром Федоровичем» и поднял крестьян на восстание. «Император Петр» именным указом пожаловал крепостных крестьян «вольностию и свободой» и призвал их «казнить и вешать» своих господ. Тому, кто убьет помещика, обещали 100 рублей, тому, кто убьет 10 помещиков, — 1000 рублей и генеральский чин. Ненависть к господам была такова, что восставшие вырезали дворян вместе с семьями. Каратели, в свою очередь, «наводили порядок» самыми жестокими методами. В каждой деревне было указано поставить «по одной виселице, по одному колесу и по одному глаголю для вешания за ребро». По Волге плыли плоты с повешенными за ребро еще живыми бунтовщиками.

В конечном счете повстанцы были разбиты, но восстание показало масштабы накопившейся ненависти. Оказалось, что огромные массы народа готовы в любой момент обратиться против захвативших престол «русских немцев». Во время вторжения Наполеона русское дворянство в первую очередь страшилось не французов, а собственных крепостных крестьян18. Западные губернии были охвачены крестьянскими восстаниями. «Крестьяне сочли себя свободными от ужасного и бедственного рабства, под гнетом которого они находились благодаря скупости и разврату дворян, — свидетельствует генерал А. Х. Бенкендорф. — Они взбунтовались почти во всех деревнях… и находили в разрушении жилищ своих тиранов столь же варварское наслаждение, сколько последние употребили искусства, чтобы довести их до нищеты»19. После взятия французами Москвы крепостные многих подмосковных имений отказались повиноваться своим помещикам и вместе с оккупантами грабили столицу20. «Я мог бы поднять большую часть населения, объявив освобождение рабов, — говорил Наполеон в декабре 1812 года. — Во множестве деревень меня просили об этом, но… я отказался от этой меры, которая предала бы множество (дворянских — С. Н.) семей на смерть и самые ужасные мучения»21.

В итоге Наполеон потерпел поражение, и русская армия вступила в Париж. Тысячи офранцуженных дворян-офицеров впервые увидели город, которому они поклонялись в своих мечтах. Они захотели жить по-французски. С этого времени каждый помещик пытался построить свой маленький Версаль и разбить парк со скульптурами и фонтанами; Россия превратилась в страну дворцов. Современник описывает дворец князя Шереметева в Кусково: «В одной комнате стены были из цельных венецианских зеркал, в другой обделаны малахитом, в третьей обиты драгоценными гобеленами, в четвертой художественно разрисованы не только стены, но и потолки; всюду античные бронзы, статуи, фарфор, яшмовые вазы, большая картинная галерея с картинами Рафаэля, Ван Дейка, Кореджио, Веронезе, Рембрандта; в некоторых комнатах висели люстры из чистейшего горного хрусталя… В саду Кускова было 17 прудов, карусели, гондолы, руины, китайские и итальянские домики, каскады, водопады, фонтаны, маяки, гроты, подъемные мосты»22.

Полвека спустя знаменитый писатель создал романтический образ этого мира, мира князя Болконского и Наташи Ростовой. «Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях. Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Все смешивалось в одну блестящую процессию»23. В этом мире балы и празднества текли непрерывной чередой. Многочисленные мемуаристы оставили описание «царства удовольствий». Князь Шаликов восторгался приемом в одном из роскошных имений: гостям предлагались музыкальные концерты, фейерверки, цыганские пляски, танцовщицы в свете бенгальских огней. Кроме того в усадьбе был устроен хитроумный лабиринт, уводящий в глубину сада, где притаился доступный только избранным посетителям «остров любви», населенный «нимфами» и «наядами». Все это были крепостные актрисы, которые незадолго перед тем развлекали гостей помещика танцами24. Контент-анализ нескольких десятков мемуаров показал, что для быта большинства крупных помещиков были характерны такие определения, как «показная роскошь», «буйная, безудержная роскошь», «нарочитое великолепие», «роскошество»25. «По сравнению с российскими сановниками... даже крупные прусские помещики выглядели как жалкие скряги»26.

Известный немецкий экономист барон Гакстгаузен был приглашен в Россию в качестве эксперта самим императором Николаем I. «Ни в одной стране нет такой изнеженности и роскоши между образованными классами», — писал Гакстгаузен27. «Когда после 1812 года среднее дворянство познакомилось с Западной Европой, с ее роскошью и комфортом, оно не могло уже удовлетвориться своей домашней жизнью, оно начало презирать обычаи старины и стремиться перенести европейскую жизнь в свое отечество. Это стоило очень дорого, а так как дворянство издавна было склонно к роскоши, то вошло теперь в непомерные долги… Положение крепостных крестьян стало через это еще хуже, так как новые господа смотрели на них уже исключительно как на средство, как на машины для зарабатывания денег»28.

Мировой Рынок все глубже проникал в тело России; роскошную французскую galanterie теперь можно было приобрести даже в маленьких городках. В ответ на эту торговую интервенцию помещики расширяли свои «экономии»-фольварки; баржи с хлебом, льном, пенькой непрерывной вереницей двигались к западным и южным портам. Барщина достигла четырех-пяти дней в неделю; оброки были увеличены в два-три раза. В урожайные годы крестьяне еще перебивались на хлебе с мякиной, но голодные годы приходили все чаще. В 1841 году помощник министра государственных имуществ графа Киселева А. П. Заблоцкий-Десятковский докладывал результаты инспекции центральных губерний. «В голодные зимы положение крестьянина и его семьи ужасно, — писал Заблоцкий-Десятковский. — Он ест всякую гадость. Желуди, древесная кора, болотная трава, солома, — все идет в пищу. Притом ему не на что купить соли. Он почти отравляется, у него делается понос, он пухнет или сохнет. Являются страшные болезни... У женщин пропадает молоко в груди, и грудные младенцы гибнут как мухи…»29

Непосильные барщины и оброки выбивали из крестьян плетьми. Секретарь саратовской губернской канцелярии Д. Л. Мордовцев, пользуясь служебным положением, собрал сводку архивных дел о жалобах крепостных на помещиков30. Из этой сводки видно, что в помещичьих имениях обычно применялись розги, палки, шпицрутены, «битье по зубам каблуком», «битье по скулам кулаками», надевание «шейных желез», «конских кандалов», принуждение работать с колодками на шее. В делах упоминалось «подвешивание» за руки и за ноги на шесты, «вывертывание членов», так называемая «уточка» (связывание рук и ног и продевание на шест), опаливание лучиной волос у женщин «около естества», «взнуздывание», «сажание в куб», «ставление на горячую сковороду» и т. д. Систематический характер имело насилие помещиков над крепостными девушками. Мордовцев говорит о случаях поголовного отобрания крестьянских девушек в наложницы: «для барского двора и постельного дела всех девок из имения выбрал», «из покупных и из наших девок сделал для своей похоти турецкий гарем», некоторые помещики требовали в барский дом молодых женщин на ночь, «отчего крестьянские дети без матерей от крику в люльках задыхаются». Оренбургский помещик Сташинский растлевал девочек, которым было 12 — 14 лет, причем две из них умерли после изнасилования — но насильник не понес никакого наказания. Однако единичные случаи садистских пыток меркнут перед системой, перед обыденной практикой «засечения» «провинившихся» рабов до смерти. «Архивные дела обнаруживают, что засечение крестьян помещиками является не единичными, не исключительными примерами разнузданного самовластия, а представляется явлением рядовым, обыкновенным», — писал Мордовцев31.

«Роскошь цветов и ливрей в домах петербургской знати меня сначала забавляла, — писал маркиз де Кюстин. — Теперь она меня возмущает, и я считаю удовольствие, которое эта роскошь мне доставляла, почти преступлением… Я невольно все время высчитываю, сколько нужно семей, чтобы оплатить какую-нибудь шикарную шляпку или шаль. Когда я вхожу в какой-нибудь дом, кусты роз и гортензий кажутся мне не такими, какими они бывают в других местах. Мне чудится, что они покрыты кровью. Я всюду вижу оборотную сторону медали. Количество человеческих душ, обреченных страдать до самой смерти для того лишь, чтобы окупить материю, требующуюся знатной даме для меблировки или нарядов, занимает меня гораздо больше, чем ее драгоценности или красота»32.

Иногда признания такого рода раздавались из уст самих помещиков. Известный малороссийский меценат Г. П. Галаган писал после осмотра своей нищей деревни: «О, когда-нибудь воздастся мне за это от Бога, от брата бедных; тут будет плач и скрежет зубов»33.



1 Сочинения Державина. Т. I. СПб., Издание Императорской Академии наук, 1864, стр. 390, 408.

2 Россия в 1778 г. Путешествие Уильяма Кокса. — «Русская старина», 1877, т. XIX, стр. 30.

3 Марасинова Е. И. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М., «РОССПЭН», 1999, стр. 85 — 86; Сорокин Ю. А. Павел I. Личность и судьба. М., «Мысль», 1996, стр. 52, 102.

4 Ходасевич В. Ф. Державин. М., «Книга», 1988, стр. 108.

5 Щербатов М. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова. М., «Наука», 1983, стр. 16, 72.

6 Цит. по: Ионина Н. 100 великих музеев мира. М., «Вече», 2011, стр. 78.

7 Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II. — В кн.: Россия XVIII века глазами иностранцев. Л., «Лениздат», 1989, стр. 330.

8 Васильчиков А. И. Тайная полиция в России. — В кн.: Христофоров И. А. «Аристократическая оппозиция Великим Реформам». М., «Русское слово», 2002, стр. 345 — 346.

9 Тургенев Н. И. Россия и русские. М., «О.Г.И.», 2001, стр. 190, 232.

10 Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII века. Опыт целостного анализа. М., РГГУ, 2001, стр. 314.

11 Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XV — XVIII веках. Т. III. М., «Прогресс», 1992, стр. 477.

12 Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. II. М., «Д. Самарин», 1878, стр. 17 — 18.

13 Цит. по: Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., «РОССПЭН», 1998, стр. 400.

14 Тургенев Н. И. Указ. соч., стр. 229.

15 Цит. по: Коган Э. С. Очерки истории крепостного крестьянства по материалам вотчин Куракиных 2-й половины XVIII века. — «Труды ГИМ», 1960, вып. 35, стр. 124 — 125.

16 Тургенев Н. И. Указ. соч., стр. 218. Что же касается зарубежных историков, то тождество русского крепостничества и рабства не вызывает у них сомнений — в качестве примера можно привести труды П. Колчина, М. Раева, А. Лентина, Дж. Блюма, Б. Муравьева и многих других авторов: Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. N. Y., 1966.; Lentin A. Russia in the Eighteenth Century. London, 1973; Blum J. Lord and Peasant in Russia from the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton, 1961; Mouravieff B. La monarchie russe. Paris, 1962; Kolchin P. Unfree Labor: American Slavery and Russian Serfdom. Cambridge, 1987.

17 Семевский В. И. Крестьяне в царcтвование императрицы Екатерины II. Т. I. СПб., Тип. Ф. С. Сущинского, 1903, стр. 169 — 172, 198.

18 Казеветтер А. А. Исторические силуэты. Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997, стр. 277.

19 Записки Бенкендорфа. М., «Языки славянской культуры», 2001, стр. 47.

20 Искюль С. Н. Война и мiръ в России 1812 года. СПб., «Петрополис», 2017, стр. 429, 510 — 512; Наполеон в России в воспоминаниях иностранцев. Кн. 1. М., «Захаров», 2004, стр. 321 и др. Позднее дворянская историография создала миф о «народной войне», разоблаченный современными историками. См.: Искюль С. Н. Указ. соч., стр. 679 — 716.

21 Цит. по: Семевский В. И. Волнения крестьян в 1812 г. — В кн.: Отечественная война и русское общество. Т. V. М., Тип. Т-ва И. Д. Сытина, 1912, стр. 78 — 79.

22 Цит. по: Тарасов Б. Ю. Россия крепостная. История народного рабства. М., «Вече», 2011, стр. 184.

23 Толстой Л. Н. Война и мир. Т. 1-2. М., «Детская литература», 1964, стр. 489.

24 Цит по: Тарасов Б. Ю. Указ. соч., стр. 75 — 76.

25 Смахтина М. В. Система ценностей великорусского и малороссийского поместного дворянства в первой половине XIX в. (до 1861 г.) — В кн.: Конференции, дискуссии, материалы, 2002. М., Изд. Росс. ун-та дружбы народов, 2003, стр. 58, 60 — 61.

26 Гиндин И. Ф. Докапиталистические банки России и их влияние на помещичье землевладение. — В кн.: Возникновение капитализма в промышленности и сельском хозяйстве стран Европы, Азии и Америки. М., «Наука», 1968, стр. 338.

27 Гакстгаузен А. Исследование внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. Т. I. М., Тип. А. Н. Мамонтова и К°, 1870, стр. 71.

28 Там же, стр. 7.

29 Заблоцкий-Десятковский А. П. Граф П. Д. Киселев и его время. Т. IV. СПб., Тип. М. М. Стасюлевича, 1882, стр 328.

30 Мордовцев Д. Л. Накануне воли. — В кн.: Мордовцев Д. Л. Великий раскол. Накануне воли. Ростов-на-Дону, «Ростовское книжное издательство», 1987, стр. 373 — 603.

31 Мордовцев Д. Л. Накануне воли, стр. 439.

32 Кюстин А. Николаевская Россия. М., «Терра», 1990, стр. 67.

33 Цит. по: Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Л., «Мысль», 1925, стр. 258.







 
Яндекс.Метрика